V. Свет твоих очей
17 октября 2021 г., 20:34
Примечания:
Внимание!
Главный действующий персонаж главы — Фред. Немного ангста, много размышлений, капля трудностей.
Очень волнуюсь за эту главу. Вообще волнуюсь за эту работу. Во мне начал просыпаться жуткий, внутренний критик. То одно не то, то другое. Сейчас ещё и размер меньше стал.
Пожалуйста, читающие (а вас стабильно девять, я вижу)), пишите отзывы. Даже два слова — я буду очень и очень счастлива! Это вдохновляет и ускоряет выход проды. :)
Отдельное спасибо хочу сказать Бродской и Расколдунье за всю поддержку, критику, заметки, тёплые слова и помощь. Огромное спасибо, дорогие! 💛
Ещё одно «Спасибо» хочу высказать Эльмире — прекрасной бете. Спасибо за все исправления. Вы делаете мой текст лучше!
Приятного чтения!
ваша Лиза
Soundtracks: Bonfire — Woodes Runing With The Wolves — Aurora Dirty Paws — Of Monsters and Men
Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой. К отцу, весь издрогнув, малютка приник; Обняв, его держит и греет старик. «Дитя, что ко мне ты так робко прильнул?» «Родимый, лесной царь в глаза мне сверкнул: Он в тёмной короне, с густой бородой». «О нет, то белеет туман над водой». «Дитя, оглянись, младенец, ко мне; Весёлого много в моей стороне: Цветы бирюзовые, жемчужны струи; Из золота слиты чертоги мои». «Родимый, лесной царь со мной говорит: Он золото, перлы и радость сулит». «О нет, мой младенец, ослышался ты: То ветер, проснувшись, колыхнул листы». «Ко мне, мой младенец: в дуброве моей Узнаешь прекрасных моих дочерей: При месяце будут играть и летать, Играя, летая, тебя усыплять». «Родимый, лесной царь созвал дочерей: Мне, вижу, кивают из тёмных ветвей». «О нет, все спокойно в ночной глубине: То ветлы седые стоят в стороне». «Дитя, я пленился твоей красотой: Неволей иль волей, а будешь ты мой». «Родимый, лесной царь нас хочет догнать; Уж вот он: мне душно, мне тяжко дышать». Ездок оробелый не скачет, летит; Младенец тоскует, младенец кричит; Ездок погоняет, ездок доскакал… В руках его мёртвый младенец лежал. «Лесной Царь» — И. Гёте
Фред блаженно потянулся, приоткрыв глаза, и зевнул. Он поднялся, оперевшись о деревянную стену, протёр глаза, справляясь с желанием лечь обратно; хоть мешок с сеном не был роскошной мягкой кроватью, на нём неплохо спалось уставшему человеку. В замке Фред спал на мягчайшей кровати, не чувствуя и малейшей неровности. Здесь же, в деревне — на твёрдом мешке. Ноги ныли пуще прежнего, а спину ломило; в кожу впивались небольшие щепки, отчего тело чесалось. Как бы Фред ни старался убедить себя в том, что для свободы стоит потерпеть некие лишения, его нрав требовал возвращения домой. Фред ударил себя по щекам. Это отрезвило разум и помогло собраться с мыслями. Сначала Фреду было сложно понять, где он находится, что с ним происходит, но постепенно картина сложилась — словно соединились в единое целое разорванные в клочья страницы книги. После вчерашнего дня ноги Фреда болели, а тело, казалось, опухло. С непривычки ему было тяжело привыкнуть к таким нагрузкам: целый день он провёл на ногах, потом последовали убийственные танцы и короткий— к тому же весьма беспокойный — сон. Он натянул мягкую котту и штаны с сапогами. Одежда была чуть холодной, но она мягко, успокаивающе легла на разгорячённую от кошмаров кожу. Который день Фреду снились кошмары, они мчались за ним, словно желая завладеть его разумом. Они гнались за ним, будто пытались схватить. После таких снов Фреду становилось плохо: голова кружилась, к горлу поступала тошнота, а мышцы сводило так, будто всю ночь он бегал по лесу; по позвоночнику стекали капельки пота, и дыхание было столь судорожным, что могло показаться, что Фред лихорадит. В доме Джорджа — пусть и маленьком, ветхом и весьма бедном — царил уют настоящий семьи, любви и заботы. Снизу тянуло мягким запахом недавно испечённых булочек, фруктового морса и треском камина. В доме витал столь домашний аромат, что сердце Фреда болезненно сжималось в моменты, когда он чувствовал этот запах: в замке, каким бы большим и роскошным он ни был, Фред чувствовал себя брошенным. Здесь же, в уютном, наполненном добром и семейной любовью доме Джорджа Фред получил за долгое время всё возможное тепло всего лишь за одни сутки. Это было удивительным для Фреда. Он нашёл небольшой кувшин с водой и ополоснул лицо. В открытое окно задувало утреннее дыхание весенней природы — оно тянулось по коже Фреда, оставляя едва уловимые мурашки. До него доносился аромат свежескошенной травы, и ему безумно это нравилось. Ещё в детстве Фред часами мог делать несколько вещей: валяться на свежескошенной траве, бегать вместе с Оливером по лугу и слушать байки слуг (при том Фред всегда что-то ломал). Фред спустился по лестнице, которая противно заскрипела под его весом, и постарался вспомнить дом от входа до чердака. В голове пронёсся табун беспорядочных мыслей, но и то было неудивительным: слишком много навалилось на разум человека, привыкшего жить спокойно и на широкую ногу. Фред зашёл на кухню и сразу же увидел Молли. Та стояла около печи на коленях, раздувая её. Недолго думая, Фред решил, что на его месте Джордж бы сразу бросился помогать матери — ведь она женщина, и сейчас ей явно требуется помощь. Откинув волнение, Фред кашлянул в кулак; Молли подскочила на месте, оборачиваясь в его сторону. — Ой, милый, здравствуй! — воскликнула она, стирая с щеки сажу. — Мам. Это слово вновь далось с большим трудом, оставив на сердце болезненное ощущение. Ещё большее, чем вчера. Фред попытался убедить себя в том, что это — всего лишь слово и не стоит так реагировать на обычное общение с Молли. — Может, я смогу чем-нибудь помочь? — предложил Фред и почесал затылок. Молли мягко улыбнулась и, привстав на цыпочки, взъерошила волосы Фреда. По позвоночнику пробежали мурашки, а руки похолодели. — А давай, мой дорогой, — кивнула Молли. — Тут печка чего-то зашкворчала да работать перестала, а я понять не могу, из-за чего. Я делала завтрак тебе, а потом — ой! — и перестала работать она. Фред потёр ладони, наспех вспомнил рассказы слуг о дымоходах и печах, а потом обречённо вздохнул: он совершенно не знал, как ему поступить. Его знания ограничивались тем, что печка существует для обогрева дома и на ней можно печь иду. Фред встал на колени, оправил край котты и, закатав рукава, потянулся к лопатке. Пошире распахнув небольшую дверцу (она вела в очаг печи), Фред поелозил лопаткой по дну. На него посыпался порох и угли. Фред закашлялся, а к глазам подступили слёзы. Впервые за долгое время Фред чувствовал себя беспомощным — настолько бесполезным, что хотелось выть от отчаяния. — Милый мой, осторожнее! — воскликнула Молли, когда Фред вынырнул из печки с кашлем. Фред кивнул, надеясь, что Молли поймёт его жест. — Подайте… подай, пожалуйста, кочергу.***
Фред расслабленно растянулся на холодной земле, а по его спине стекали холодные капельки воды. Он повозился с печкой, а затем отправился на речку — вода бодрила и помогла справиться со следами, оставленными неудачной починкой домашнего очага. Собственно, Фред так и не помог Молли: как выяснилось под конец, он лишь усугубил ситуацию, и им пришлось просить мистера Грейнджера спасать и печь, и дом. Фред, как последний трус, кивнул мистеру Грейнджеру и бросился на ручей — подальше от гнетущих мыслей, укоризненных взглядов мистера Грейнджера и слишком уж понимающих Молли. Это всё раздражало. В первый день, когда эйфория захватила его с головой, Фред и не чувствовал того, что был здесь чужим. Но сейчас, когда прошли сутки, и пелена эйфории немного спала, он начал задумываться о решении поменяться местами с Джорджем. Фред понял, каким детским было его решение: бросить дом, оставить королевство (пусть и нелюбимое) на чёрт знает кого, а самому сбежать за лучшей жизнью. Теперь эта затея уже не казалась ему такой прекрасной! Фреду хотелось домой — он понимал, что как бы сильно он ни пытался отречься от всего, что было связано с замком, там была его семья: Джинни, Оливер, Артур и МакГонагалл. Фред с детства пытался не верить в то, что он — будущий король Солебрилл, это казалось ему чем-то сверхъестественным, невозможным, но с каждым годом жизни он страшился и понимал неизбежность судьбы всё больше и больше. В пятнадцать лет Фред — увы! — понял, что он не сможет отречься от уготованной ему участи. Но сейчас, когда впервые за двадцать лет он получил такую возможность, Фред хотел за неё ухватиться, стать хоть чуточку счастливее и побыть собой, наслаждаясь миром иным — миром простых людей, не заключённых в оковы нерушимых правил. С детства ему пытались диктовать, что он — будущий король, что он должен придерживаться этических норм, быть гордостью Солебрилл. Но это было невозможным для Фреда с его столь взрывным, живым, а главное, настоящим, характером. Его огонь хотели обуздать. Как и огонь Джинни. Лишь отец — король Артур — не пытался изменить их, твердил, что они должны прожить своё детство так, как они хотят, да и в принципе Артур мало говорил о будущем и прошлом, будто что-то умалчивал. Иногда казалось, что Артур, сидя в обеденном зале, о чём-то думает и пытается скрыть свои мысли ото всех. Детству Фреда мог позавидовать лишь умалишённый, а Фред завидовал всем детям, которых видел на улице, — так ему хотелось стать таким же свободным, как и они! Иногда это желание доходило до абсурда. Как же ему хотелось стать настоящим ребёнком, не обремененным обязанностями принца. Иногда, когда вылазки в город получались удачными, Фред чувствовал себя счастливее многих, но вскоре — по возвращению в замок за изучение наук и этикета — всё рушилось. «Я хочу жить!» — однажды воскликнул Фред, когда его попытались насильно повести на званый ужин. Фред сам не знал, чем вызвана его нелюбовь, а скорее, ненависть, к жизни в замке. Фред пытался объяснить себе, но всегда это сводилось лишь к одному. Ему было шесть. Тогда он впервые плакал. Тогда он впервые почувствовал себя брошенным на произвол судьбы, будто бы он никому не нужен. Даже отцу. Лишь Джинни поддерживала его. Лишь она умела сделать его счастливым, заставить смеяться и улыбаться. Она всегда была рядом: светилась, словно маленькое солнце, никогда не унывала. Джинни могла быть грубой и прямолинейной, но Фред знал: она замечательная. В те дни, когда заточение в замке становилось невыносимым, они ходили меж статуй, играли и пекли просто ужасное печенье. То была их отдушина. Потом появился Оливер, и это событие сгладило скучную жизнь в замке. Оливер родился в бедной крестьянской семье, а потом попал в приют, где над ним беспощадно издевались. Он прожил в приюте три года, и этого времени хватило, чтобы всем своим нутром желать уйти из этого ужасного места. В этом желании с Фредом они были схожи, и, возможно, именно это помогло стать им ближе. Пожалуй, именно это смогло соединить два детских сердца, сделать их счастливее в совместных приключениях и дружбе. Оливер, попав в замок, будто стал вторым сыном для Артура — они хорошо общались, ладили, и между ними царила идиллия. Будучи совсем маленьким, Фред задавался одним единственным и важным для него на тот момент вопросом: а где мама, и почему у него есть только отец? Фред пытался ответить себя на этот вопрос, но то было сложным для него делом — он не мог найти верный ответ. Именно тогда Фред спросил у отца: «А где мама?» — и больше никогда не смел спрашивать. Как же в тот миг погрустнел Артур! «Тебе уже четыре весны, Фредди, и ты должен знать правду. Она пропала без вести полтора года назад», — ответил Артур. Маленький Фред не мог понять смысла этих слов, но, глядя на детей, которые бегали по улице, держа матерей за руки и счастливо улыбаясь, Фред начал разбираться в понятии «Мама пропала без вести». Когда он и Джинни стали старше, Артур рассказал намного больше, но так, чтобы их детская психика не травмировалась. Он любил их и пытался сберечь. День тянулся за днём, все они были столь одинаковыми и монотонными, что иной раз хотелось выть от скуки и отчаяния. Изо дня в день распорядок Фреда заключался в нескольких неоспоримых законах, которые он должен был знать наизусть (так говорила одна препротивнейшая служанка). Законы звучали так: «1. Каждый день должен начинаться не позднее восьми утра — вы должны вставать, приводить себя в порядок, убирать волосы, принимать ванну, завтракать, а после обязательно некультурно общаться со слугами: они не есть люди. 2. После обязательной частью вашего дня должно быть обучение: вы должны наизусть знать такие науки, как география, письмо, каллиграфия, математика, астрономия, закон, естествознание, церковная вера, медицина, история. Вы должна быть грамотны, образованы и сдержаны. Именно то подобает королевской семье и вашему роду. 3. Вы обязаны гулять меж деревьев, пренебрежительно общаться с детьми — они слишком малы для вашего внимания, — а также чинно отдыхать в саду, лишь изредка светски общаясь с присутствующими. Старайтесь быть выше них — вы член королевской семьи; вы — гордость государства…» Все законы и уставы были прописаны именно в таком ключе. Внизу бумаги стояла корявая подпись размашистым почерком и дата «декабрь 1332 г.», которая чуть стёрлась от времени. Фред ненавидел устав, а все слуги словно молились на эту бумагу — для них она была словно лучшим, неоспоримым и главным законом. Сколько бы Артур ни пытался доказать им, что это — бред, никто его не слушал. Ведь у них в королевстве была совсем другая феодальная лестница: главным феодом являлась судья. Именно из-за этих мыслей Фред и нашёл старый, заброшенный сарай, где сжёг тот устав. Фреду было восемь лет. Он долго упрашивал отца, но в итоге тот сдался и отпустил их с Оливером на ярмарку одних. С его стороны это было безответственным решением. Они с Оливером вернулись лишь тёмной ночью с сажей на щеках и обожжённой кожей на ладонях: Фред и Оливер нашли забытый Богом сарай, который спокойно и бесспорно забрали в личное пользование — они наносили туда соломы, нашли гвоздики и потом всю ночь перерисовывали звёздное небо, а до этого взяли ненавистный устав и сожгли его, случайно опалив кожу и еле уняв разбушевавшийся огонь. Они долго лежали на сене, бегали наперегонки и на спор сражались на небольших саблях до первого касания — выдуманной ими раны. Артур редко ругал их, чаще смеялся и во время званых ужинов подмигивал Оливеру с Фредом. Он часто просил слуг удалиться, а потом предлагал мальчишкам сыграть во что-нибудь. Артур никогда не был похож на великого короля: столько в нём было веселья, несвойственного для правителя страны, и беспечности, что Оливер и Фред чаще считали его старшим наставником, — добрым отцом — нежели устрашающим правителем. Возможно, это и повлияло на нутро государства: в Солебрилл было много оранжевых, красных и жёлтых цветов, все словно светились солнечной энергией. И люди были такими же. Зачастую Фред видел лишь хмурых мужчин, вечно плачущих слуг и меланхолично-грубых детей в стенах замка. За его пределами — в городе — люди словно цвели: сколько в них было света, тепла и живой яркости! Фред обожал гулять по улочкам, покупать лепёшки вместе с Джинни и Оливером, участвовать в небольших праздниках, дарить цветы, сорванные с клумб, девочкам, а потом пытаться пошутить. Фред любил гулять по ночному замку. Эта привычка появилась у него ещё в детстве: однажды Фред и Оливер заблудились, а, когда пришло время возвращаться домой, они не смогли найти нужной дороги и долго блуждали меж рыцарских доспехов, величественных стен главного замка Солебрилл. Фреда сводила с ума красота замка: столько в ней было роскоши, что не тянула она вниз нутро человеческое, наоборот — приобщала к высокому искусству. Их тройка — Джинни, Оливер да Фред — часто попадала в разные передряги. Казалось, что их будто тянуло магнитом ко всем проблемам необъятного Солебрилл. Однажды Джинни, Оливер и Фред отправились в их облюбованный сарайчик. Тогда в городе многие не знали в лицо королевскую семью, но те, кто знал, просто не обращали внимания, думая, что так всё и надо, или их глаза обманывают их же. Фред, Оливер и Джинни лежали на стогах сена, мечтали о том, что сделают, если их власть падёт, и их место займёт кто-то более достойный; они рисовали на старом пергаменте, жевали соломинки, а потом играли в римские шахматы. Тогда они гуляли по переулкам, прятались меж домов, бегали наперегонки, а, заприметив неизвестного им доселе гонца с трубой, спрятались за телегой. Джинни, как самая младшая из них, восторженно смотрела на Солебрилл, не прикрытый гнётом королевских уставов. Гонец вышел на середину двора — он был весь в чёрном, что стоит отметить — и протяжно, столь грустно и печально, затрубил. Люди склонили головы, а потом женщина тихо и властно сказала: «Сегодня мы скорбим о смерти великой миссис Блэк — о смерти великой женщины. Она была восхитительной, волшебной и воистину являлась истинной носительницей своей фамилии: столько в ней было роскоши! Но, увы, ей не повезло с судьбой: она погибла десять лет назад, а сын её младший ушёл тремя годами раньше — от хвори неизвестной. А муж и подавно скрылся из виду. Лишь один из их рода жив, да и он является позором семьи. Ужасный, срамящий их род — Сириус… Блэк!» Так они с Джинни и Оливером нашли тюрьму, где был заточён Сириус, а после пытались сделать всё, чтобы его спасти от неминуемой смерти. Рос Фред неплохим ребёнком — иногда слишком буйным, что было крайне несвойственно его роду, но о доброте сердца его говорили многие. Фред не мог точно сказать, было ли то из-за трепета слуг, или правдой являлось, но Фреду хотелось в это верить хоть иногда. Это успокаивало, говорило, что он — не чёрствый человек. Фред любил Бонни — добрую кухарку, МакГонагалл — строгого наставника, был готов отдать жизнь за Оливера, Артура и Джинни — за самых близких и родных ему людей. В деревне Фреду не хватало Оливера: каким бы он ни был правильным, старался скрыть свой истинный нрав под пеленой правил, Фред знал, что Оливер — бунтарь, также готовый убить за друзей. Фреду не хватало его мудрых наставлений, укоризненных цоканий языком, весёлых минут споров вместе с ним. Фреду не хватало его мягкой, иногда раздражающей улыбки и сочувственных вздохов, колких заметок и закатывания глаз. Фреду не хватало Оливера. Фреду не хватало Джинни с её буйным нравом. Фреду хотелось обнять отца, страдающего от диковинной болезни. Для человека его возраста Фред был слишком лёгким, мало думавшим о будущем, о королевстве. Профессор МакГонагалл иногда пыталась поговорить с ним по душам, убедить, что у него всё получится: и править королевством, и стать достойным наследником трона Солебрилл. МакГонагалл показывала ему старые книги, в которых были упоминания об ужаснейших правителях, и в такие моменты Фред понимал, что он, может, и не станет позором Солебрилл. Фред просто боялся взойти на трон. Но что-то заклинивало внутри у Фреда, когда он видел людей, что радостно ходили и смеялись, он радовался, когда слушал счастливые возгласы и видел толпы народа, он любил Солебрилл. Из-за нелюбви, которая годами росла в нём, к замку, правительству и всему, что с ним связано, Фред перестал отличать ужасающую аристократию от обычного, прекрасного во всём государстве, люда. Но во всём были виноваты лишь детский страх и сила убеждения. Внутри Фреда иногда загорался огонёк надежды, возрастала крупица любви к государству, но этого было недостаточно для того, чтобы Фред захотел стать будущим правителем. Фред лишний раз старался не думать о своём будущем и будущем государства. Он жил своей жизнью, радовался маленьким счастливым моментам. К тому же Фред помнил фразу Артура, услышанную случайно: «Однажды моё место займёт кто-нибудь более достойный. Не мы — добряки Уизли, а настоящий правитель». И в сердце Фреда родилась надежда, что он никогда не станет правящим королём, а заживёт в деревне обычным крестьянином. Но и не знал Фред о том, как бывает тяжела жизнь крестьянина. Он думал о настоящем — именно это было важно, и первое, что заставило его задуматься, была Гермиона Грейнджер. Они несколько раз за всю жизнь пересекались, и за эти моменты Фреду она представилась яркой, столь сильной волей, что ему хотелось узнать её поближе. Когда же они встретились, и Гермиона столь быстро разоблачила его, а потом бросилась к нему чуть ли не с объятиями, Фред почувствовал, что здесь что-то нечисто. Фред был убежден, что Гермиона — далеко не дура, и у неё определённо есть план, по которому она действует, продолжая вести себя так странно. Фреду самому не хотелось верить Гермионе. Это было дуростью: довериться тому, кого ты знаешь не больше суток. Одно было ясно точно: Гермиона Грейнджер что-то скрывает, и ему хотелось узнать что. Так Фред поставил себе цель на сегодняшний день. Но сначала надо вернуться к Молли и хотя бы немного поесть.***
Фред тихо подошёл к дому Джорджа, аккуратно постучал в дверь (это привычка была определённо плоха в условиях деревни). Крутанув головой в разные стороны, — к нему прицепилось ощущение, что за ним следят, — Фред чуть нахмурился, а после зашёл в дом. В нос вновь ударил аромат, уже родной и пустивший корни в сердце. Лёгкие дуновения мягкого ветра с примесью запаха свежей выпечки доносились до него время от времени. Внутри дома Фред слышал лёгкое копошение — наверняка Молли что-то делала на кухне, сновала меж столов, смешивала разные травы и ингредиенты, напевала себе под нос весёлые детские частушки. Здесь было по-настоящему хорошо даже чужому, пытавшемуся притвориться своим. Здесь был настоящий дом. Из проёма двери летящей походкой выплыла Молли, держа в руках спицы и пряжу. Фред решил, что она что-то вяжет: может, тёплую кофту, может, накидку на плечи, а может, и необычайно яркую котту. — О, Джорджи, здравствуй! — воскликнула Молли столь мягко, что у Фреда кольнуло в районе солнечного сплетения. Она говорила так легко, непринуждённо. При том могла отчитать, и это было непривычным для Фреда: обычно им восхищались, ставили выше остальных (он старался отречься от этого). Его натура хотела возмутиться, но в какие-то моменты Фреду это даже нравилось. Он ожидал услышать упрёки: ведь он сбежал, когда Молли была нужна помощь, но понял, что Молли широко улыбается. — Ты ведь не голодный? — Фред отрицательно качнул головой. — Славно. Тогда, поди, начни переколачивать сарайку. Старый он уж стал, разваливается да просел на бок один; пора менять, Джорджи. Фред сглотнул, а после кивнул. — Конечно, мада… мама́, — сказал Фред, чуть замявшись. — А инструменты, гвозди, где лежат, миссис Пр… мама́? — Ты поди на улицу, за сарайкой найдёшь ящичек, — объяснила Молли. Она уж собиралась развернуться, но задержалась на несколько секунд, обернувшись. — Зайди-ка в погреб, посмотри на яблочки; если нормальными будут, принеси ведро одно, пожалуйста. — Да, конечно, — сглотнув, согласился Фред и почесал щетину. Раздался стук в дверь. Молли мигом скользнула ко двери, оправляя фартук и отбрасывая на сундук спицы со пряжею. Фред внимательно наблюдал за ней. Молли распахнула дверь, улыбнулась (это Фред почувствовал, даже когда Молли стояла к нему спиной), что-то прощебетала и пропустила в дом Гермиону Грейнджер. Фред замер. Несколько мгновений он не отрываясь смотрел на Гермиону, а потом, шумно втянув воздух, взъерошил волосы. Фред постарался напомнить себе, что Гермиона — пусть она и была весьма милой — определённо что-то скрывает, а возможно, имеет и заговорщицкий план действий. — Здравствуй, Джордж! — весело сказала Гермиона, улыбнувшись. — Тебе помочь? Фред кивнул: раз Гермиона — девушка, к которой мигом пропало доверие, неизвестно откуда взявшееся — хочет притворяться, играть с ним и водить за нос, он сделает то же самое. — Привет, — выдавил из себя Фред. — Пошли в подвал, надо яблок немного принести для мама́. Гермиона скользнула мимо него, завернула к лестнице и зашла прямиком за неё. Она встала на колени; Фред решил, что именно в тот момент, когда Гермиона открыла дверцу погреба. Она махнула ему рукой, указывая кивком головы на вход. Когда Фред подошёл к лестнице, Гермиона уж скрылась из его поля зрения — наверняка спустилась в погреб. Фред спустился следом. В кромешной темноте единственным источником света являлась одиноко догорающая свеча. Аромат яблок витал повсюду, а земляной сырости, казалось, не существовало. — Ну… Фред, бери яблоки, — сказала Гермиона, улыбнувшись. — А вот и возьму, — прошептал Фред. — Где брать? — спросил он. Гермиона закусила губу, а потом указала на бочки, выставленные в ряд у стены. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — ответила Гермиона и, дотянувшись до ближней бочки, кинула Фреду яблоко, что было больше остальных. На несколько секунд Фред растерялся, но всё же яблоко поймал, а Гермиона сдержанно улыбнулась. Буквально на миг Фред нахмурился, вглядываясь в её лицо. Казалось бы, как в столь милой девушке могли сочетаться стальной характер, остроумный нрав и умение строить слишком загадочные планы? Однако строить догадки насчёт дальнейших планов Гермионы было рано и опрометчиво. С ней явно что-то было не так. Фреду это категорически не нравилось, но Гермиона, определённо продолжая играть свою замысловатую игру, сказала: — Ты чего стоишь? Пошли. И ничего бы не могло её выдать, но Фред заметил, что Гермиона шмыгнула носом, а её щёки горели румянцем.***
Однажды Фред был на грани жизни и смерти; ребёнку только что исполнилось четыре года, когда он сильно захворал. Позже Фред узнал, что это случилось вскоре после смерти матери. Будто те события переплетались. У Фреда был кашель с кровью, он часами лихорадил и много спал — его детское нутро искало утешение именно во сне, — сон помогал справиться с болезнью, хоть немного отдохнуть обессилевшему ребёнку от постоянных мучений. Ничто не помогало ему: ни искусные лекари, что ходили к ним с разными склянками и отварами, ни знахарки да ведьмы — тогда Артур не боялся звать даже их, — которые пытались помочь сыну любимого многими короля, будущему наследнику. Тогда, лишившись жены, той, о чьём милосердии порою складывались легенды, Артур в одиночку стал воспитывать малютку Джинни и подрастающего Фреда. Именно в тот период Артур постарел, стал выглядеть старше своих лет, и от прежде статного молодого человека остались лишь горящие воспоминаниями глаза да спрятанные как можно дальше диковинные полотна от искусных мастеров красок. На них была счастливая семья, которая разрушилась виной жестокой судьбы. Фред помнил, как к молодому отцу захаживали разные дамы (чаще всего они были вычурно одеты, имели замысловатые прически, громко смеялись, пытались кокетничать с Артуром, вели себя как умалишённые, надеясь произвести на него впечатление) с целью сосвататься. Фред искренне не любил их, старался защитить отца, а иногда просто брал Артура за край одежд и тащил как можно дальше от них. Когда же стало известно, что Фред заболел, Артур тяжко вздохнул, прошептав: «Опять. Что ж за проклятье… почему опять?.. Не дай святому Основателю Солебрилл убить и его». Фреда пытались вылечить месяц. Джинни, играя с тряпичным мячиком, сидела в другом крыле замка: её не подпускали к больному брату ближе, чем на сто ярдов, боясь, что Джинни заболеет и не справится с диковинной, воистину страшной болезнью. Фред плохо помнил те месяцы, когда болезнь захватила его; Артур списывал это на колдовство вылечившей его ведьмы. Перекрестившись, Артур послал гонцов за лучшей каретой — они выдвигались в лес. В страшный, неизвестный для Фреда. Он казался ему пустым — не было в тех местах, где они ехали, жизни. Но вот Фреду постоянно чудился старик, который хмурил очи, смеялся над ним, а потом предлагал все дары мира за одну маленькую, казалось бы, незначительную, вещь — за жизнь. После над Фредом провели диковинный обряд, который спас его от болезни, только напрочь Фред забыл ту историю, а в особенности — слова старухи насчёт живой матери и спасённого чудом Лунной Девы брата. Но зато помнила это Лунная Дева да старуха, чьи брошенные на круг магические кости в этот миг предсказали явление доброго молодца к ней в хатку за советом. К старой хатке, что повалилась на один бок, а на крыше росли тонкие берёзки, вышел юноша не старше пятнадцати лет. На нём была потрёпанная котта, старые сапоги и штаны в заплатках. За спиной он держал лук. Весь его вид выражал напряжение. Зайдя на поляну, можно было решить, что перед тобой предстало само воплощение красоты и уюта, чуждого от привычной всем природы. Однако это было ошибочно. Как только юноша ступил на полянку, стараясь прикрыть лицо капюшоном пенулы, всё вокруг него закрутилось, завертелось, таинственно зарычало, а после небо словно рухнуло. И как бы солнце ни светило над небом, вокруг была кромешная тьма. Над землёй потянулся протяжный скрежет, зазывающий, режущий слух свист, а после в кустах раздался хлопок. На том месте появилась женщина. Её кожа была вся морщиниста, щёки провисли, нос склонился крючком, чуть ли не прижимаясь к губе. Брови старухи соединились в идеально прямую линию, а на подбородке виднелась бородавка ужасающих размеров. Ведьма зловеще улыбалась, раскачиваясь из стороны в сторону. — Да от чего вы же пришли сюда, юноша? Юноша сглотнул. — Мать умирает! — крикнул он, надрываясь. — Вы можете спасти её, о вас ходят легенды! Юноша пошарил в карманах, а потом кинул ей под ноги мешочек с золотом. — Я готов дать больше! Ещё больше, только спасите её! Старуха рассмеялась. Вокруг неё начали собираться разные животные: они тянулись к ней, некоторые, что поменьше, ложились на колени к ней, смеялись от одного лишь вида юноши. То было… пугающим для всех. — От чего ж ты спасти её хочешь? Юноша замер. У него не было слов. — У всего есть причина, юноша. У всего, — объяснила старуха. Он прикрыл глаза, а после, когда дрожь перестала быть столь сильной, ответил: — Я люблю её. Она — моя мать. Старуха вновь рассмеялась, снисходительно глядя на него. — Этого недостаточно. На секунду она замолчала. — Я помню всех из нашего королевства. От мала до велика; от того, кто умрёт завтра, до того, кто родится через тысячи лет. Я знаю всех — я живу уж пятьсот лет. Я знаю судьбы каждого, юноша. Я вижу их, я знаю, что случится завтра, что случится потом, но… — Но? — Однажды я ошиблась. Была семья: замечательная семья. Отец да мать, два сына-близнеца да красавица-дочка. Только на роду было написано проклятие им. Я не могла не сказать им об этом. Знала я, что придут они ко мне, когда близнец младшенький захворает и разлучиться им придётся. Уверена я была, что погибнет вся семья, да не вышло так. То ли к счастью великому, то ли к горю. Судьбу вершить можно, только задумайся, мальчик, а нужно ли это, если потом ты будешь обречён на вечные страдания? Как и та семья. Все несчастны, я вижу. Особенно старшенький. Выжить — выжили, но ой какими несчастными стали… Юноша слушал внимательно: старался внять каждому слову, будто бы это могло помочь матери выжить. Иногда он напрягался, но верил, что именно эта старуха спасёт его! — Мальчик, — продолжила она. — Я знаю о тебе всё. Я готова спасти твою мать в обмен на одно твоё обещание. Всего лишь на одно, которое спасёт и мою душу, и твою мать, и семью невинную, и народ Солебрилл славный. Юноша кивнул. Старуха усмехнулась: она с самого начала знала, что он согласится — слишком уж много любви и детской наивности в нём было. — Тогда слушай меня внимательно. Старуха наклонилась в его сторону так, как это было возможно в силу её неумения ходить и вообще двигаться. — Найди Лунную Деву. Она скоро найдёт Умирающего от рук Разгневанного, а того спасёт лишь Огонь. Ты разберёшься в моих словах, мальчик. Главное — научись думать. Главное — почувствуй и пусти меня в свои мысли. Я… помогу тебе… спасти мать, спасти Солебрилл… спасти меня… спасти себя, юнец. И юноша, прикрыв глаза, дал возможность старухе кинуть в его лицо пепел, а после провалился в глубокий сон, в котором увидел всё.***
У Фреда ужасно болели ноги! Он хотел было присесть, но понимал, что сейчас для этого нет времени. На руках стали появляться противные мозоли, некоторые из которых уже лопнули; теперь пот неприятно щипал на лопнувшей от тяжёлой работы коже. Руки были ватными. Фред никогда прежде так много не работал, и сейчас — впервые за свои двадцать лет! — он хотел домой, где бы слуги всё сделали за него. Гермиона стояла рядом, оперевшись о забор. Она жевала соломинку и, изогнув бровь, улыбаясь, наблюдала за ним. Гермиона подавала Фреду гвозди, иногда таскала доски, а когда тот, шатаясь от усталости, падал на землю или вытирал пот со лба, снисходительно смотрела на него: мол, ты слишком юн и прост для такой работы. Прошло с пяток часов: сначала Фред помог Молли с ящиками, в которых лежали яблоки, а после отправился во двор, где надо было разобрать сарай и построить новый. В первую очередь Фред отогнал животных во двор к мистеру Грейнджеру. Это была отдельная история. Фред, заметив двух кроликов, спящих на сене, округлил глаза: до прежней поры так близко он видел кроликов лишь в пирогах (вчерашняя неудачная охота была не в счёт); если бы Фред был младше, он бы наверняка завизжал то ли от страха, то ли от восторга. Вторым чередом началось то, что Фред совершенно не знал, как обращаться с животными, а Гермиона (судя по всему) не собиралась помогать ему и уж тем более делиться секретами обращения с кроликами, петухом и коровой. Третьим стала***
Солнце клонилось к западу, его лучи еле-еле дотягивались до макушек деревьев, а после трогало головы людей, шедших с поля домой — к своей семье, туда, где каждый был счастлив, а жизнь шла своим чередом. Фред бы сейчас сидел вместе с Оливером и Джинни в чьих-нибудь покоях, играл в карты на желания, потом отправился бы на ужин к отцу, занёс ему его любимый бульон с ароматными булочками, посидел с ним некоторые время; поговорил бы с МакГонагалл насчёт будущего правителя Солебрилл, обязательно бы рассказал ей, как чувствует себя отец, как он признателен ей за всё, что она делала для него и для Солебрилл, а потом бы поймал её осуждающий взгляд; поиграл бы с мальчишками вот дворе замка, а потом они с Джинни сходили бы на званый ужин к Пруэттам, — родственникам погибшей матери — долгое время танцевали и смеялись бы вместе с дядюшками Фабианом и Гидеоном. Именно так могло бы быть всё. Но всё было иначе. Фред сидел на холодной земле, утирая пот со лба и сжимая-разжимая трясущиеся ладони. Перед глазами бегали белые мушки — и от голода (он не ел с самого утра), и от усталости. Фред оперся на сарай, который всё же достроил, и надо сказать, что это выглядело чуть лучше явления демона, и с удовольствием опустошал флягу с водой. Фред вспоминал, как повела себя Гермиона, просто сбежав и бросив два слова! Казалось бы, все девушки, которых знал Фред, были или безмозглыми, или слишком кокетливыми (за исключением, пожалуй, Джинни и Луны), но Гермиона стала чем-то совершенно иным для Фреда: одновременно в ней смешивалось слишком много качеств, не присущих девушкам её возраста. В доме Джорджа горел маленький огонёк, бросая отблески на подрастающую весеннюю траву, а в доме виднелся силуэт Молли, которая уж долгое время хлопотала по хозяйству. В соседнем доме, что стоял напротив, Фред заметил на втором этаже две фигуры, освещаемые лучами заходящего солнца и виднеющиеся в распахнутое настежь окно. Фред практически сразу догадался, что та, чьи волосы кудрявились, была Гермионой, а вторая, которая приподнялась на локтях и время от времени гладила волосы Гермионы, скорее всего, являлась матерью Гермионы. Конь Джорджа, лежавший напротив Фреда, сощурил глаза и внимательно наблюдал за Фредом. Он фыркал при одном лишь взгляде на него, будто бы скептически осматривал Фреда. А когда Фред встал, чтобы дать коню кусочек сахара, тот демонстративно отвернулся и стал жевать сожжённую солнцем траву. В доме послышались шаги, а после, когда дверь распахнулась со скрипом, на пороге появилась Молли, держа в руках полотенце и широко улыбалась. — Джо! — крикнула Молли. — Иди домой, милый! Пора ужинать! Фред поднял голову, а потом его живот счастливо заурчал. Сейчас Фред в полной мере понял, как же он проголодался! Молли, видя, как медленно поднимается Фред с земли и складывает инструменты, мотнула головой и направилась к нему. Подол её платья касался земли, развевался вечерним ветром, а кудрявые волосы отливали медью в лучах заходящего солнца. На губах Молли играла добрая материнская улыбка. — Устал, Джорджи? — мягко спросила Молли, садясь на небольшую табуретку, оставленную здесь Гермионой. Фред кивнул. Он сейчас вообще не хотел говорить, даже звук не желал вырваться из его уст — так устал Фред за день, что любое движение сейчас лишь гневило его. — Да, мама́. — Пойдём ужинать, милый мой? Ты ж голодный наверняка, — сказала Молли и погладила его по вспотевшим волосам кончиками пальцев. — Скоро Хагрид придёт, он собирался принести зерно какое-то диковинное. — Конечно, мама́. Пойдём. Слова отдавались неприятной болью: Фред не любил врать, а уж тем более не хотел врать Молли — прекрасной женщине, которая так сильно любила своего сына, что была готова сделать всё для его счастья. Фреду было не пять лет, чтобы он начал считать Молли матерью, но сейчас, когда его возраст перевалил за двадцать, он понимал всю прелесть таких моментов и хотел насладиться ими. — Ну и замечательно, милый мой. Пойдём-ка домой. — Молли встала и, погладив его по спине, направилась к дому. — Ты устал сегодня, я вижу, Джорджи. Я там булочки испекла, суп сделала твой любимый да морсик сварила. Фред направился следом за Молли, еле волоча ноги. Сейчас ему хотелось домой — в замок, а хлопотание Молли уже не радовало, не умиляло, а только раздражало. Фред зашёл в дом. Дойдя до кухни, откуда доносился безумно вкусный аромат, он завалился на скамью и с аппетитом потянулся к большой миске с супом. В нос ударил чесночный аромат бульона, а живот предательски заурчал. Когда Фред съел первую ложку супа, гнев начал утихать, и усталость будто стала испаряться. Молли, сидя напротив, подперла рукой щёку. — Какой же ты большой уже, а, Джордж, — прошептала Молли и покачала головой. — Недавно был таким маленьким, а уж большой стал такой, жена скоро появится. А Гермиона — такая девочка замечательная, прекрасная девушка. Фред кивнул. — Да… она очень хорошая… она замечательная… подруга. Молли на несколько секунд прикрыла глаза, а потом тяжко вздохнула. — Ты уверен, что вы будете счастливы в браке? Это же на всю жизнь, а вы друзья, Джорджи. Нельзя рушить дружбу этим. Да, несколько деньков назад я настаивала на этом, но сейчас понимаю, что ты должен подумать, чтобы быть счастливым и не наломать дров, Джорджи. Фред сглотнул. Он откусил большой кусок от булочки, прожевал её и сказал: — Мне кажется… это будет лучший вариант и для меня, и для Гермионы. Брак — показатель… статуса в обществе, — медленно говорил Фред, стараясь подобрать слова и забыть про этикет общения со старшими. — И я с Миой ещё долго не сможем найти… своего человека. А ведь это важно, мама́? Так мы хоть друзья, сживёмся как-нибудь. Наверное… Голос дрожал, отражался о деревянные стены дома. Молли качнула головой, чуть приподняла подбородок и почесала щёку, на которой она неожиданно почувствовала осевшую муку. — Тебе ж служить придётся, чтобы участок земли получить, заработать денег побольше да купить у сеньора земли участочек. А там ж хозяйство надо возвести хорошее, сделать счастливой вашу жизнь дальнейшую. — Ага, — кивнул Фред. Молли улыбнулась. На несколько секунд над столом повисла тишина, а потом Молли померкла. Она нежно дотронулась до руки Фреда, вглядываясь в его глаза. Фред почувствовал, что сейчас будет серьёзный разговор. Этого он не любил. — Джордж, ты ведь знаешь, что у Гермионы мать серьёзно заболела? Фред на миг замер. — Д-да. Молли качнулась на месте и продолжила: — Её мать… стала болеть сильнее. Ей очень плохо, Джорджи. Надо помочь им хоть чем-нибудь. Они — не чужие нам люди; когда… твой отец ушёл, они помогли нам обжиться, зажить нормально; им нужна поддержка. В последнее время мистер Грейнджер вообще плохо стал выглядеть, Гермиона себе места найти не может, — говорила Молли. Она замолчала на миг, сглотнула выпила немного воды. — Ты, может, и не замечаешь этого, но я же замечаю всё. Вы друзья, замечательные друзья. И теперь им нужна помощь. Гермионе тяжело, милый мой. Поддержи её, помоги ей, пожалуйста. Фред напрягся. Пожалуй, это было самым неожиданным, тем, что Фред совсем не ожидал услышать. Не об этом хотел узнать Фред. В дверь раздался стук. Молли подскочила с места, отбросила в сторону полотенце и побежала ко входной двери. Фред, доедая суп, обернулся так, чтобы была возможность увидеть входящего. Около входа в дом послышались громкие шаги, горловой низкий смех и сильнейший запах алкоголя. В дом ввалился кто-то очень тяжёлый, большой и отвратительно пахнущий. Молли что-то сказала, а потом на кухню направился Хагрид — Фред решил, что это был Хагрид со слов Молли, именно о нём та говорила некоторое время назад. Фред доел суп с булочками, встал из-за стола, наскоро поблагодарил Молли, кивнул заходящему Хагриду и поторопился уйти: ему не хотелось общаться с Хагридом и вообще видеть кого-либо. Поднявшись наверх, Фред расположился у дальней стены чердака, нашёл сумку с деньгами и дорогими сердцу вещами. Он распахнул старую, потрёпанную сумку, в которой лежали несколько рисунков, старая заколка, несколько писем, сушёные цветы и наконечник стрелы. В первую очередь Фред распахнул потрёпанный рисунок Джинни. На него смотрели добрые голубые глаза, на щеках были рассыпаны веснушки, а волосы горели огнём даже сквозь пергамент. На втором рисунке был изображён Оливер, чьё лицо было столь серьёзным, глаза, горели весельем, а губы того и гляди растянутся в ухмылке. Фред любил их, и ему их не хватало. Не хватало как никогда раньше. Они — его семья. А от рисунков пахло домом, по которому он уже начал скучать. Следующим Фред открыл письмо. Он пробежался по нему взглядом и улыбнулся. Какими же тёплыми были те воспоминания! «Фред! Как же я скучаю по тем временам, когда мы с тобой постоянно гуляли по аллеям, смеялись, а потом часами общались на столь простые, но важные темы! То время, что мы дружили, было замечательным, Фред. Сейчас я уехала в Лондон. Здесь ужасная погода, и здесь ужасно живётся. Постоянно идут дожди, все ходят хмурые, а — представляешь! — на улицах вешают людей, жгут им кожу на пятках, а после бьют плетями. А другие люди смотрят на них, кричат и поддерживают. Это невыносимо, Фред! Я с радостью вспоминаю времена, когда я жила в Солебрилл: сколько здесь было добра, веселья и солнца. Все крыши были буквально усыпаны солнечными лучами, все люди были столь счастливы и беспечны, и каждый мог стать собой. Не было войн, конфликтов, казней, ужасного внимания. Возможно, мне так жилось из-за состояния отца — из-за того, что он был графом, — но то было замечательное время. С особенной теплотой на сердце я вспоминала дни, когда мы жили у детском лагере для знатных детей. Там было замечательно! Я безумно жду, когда смогу встретиться с тобой, съездить в Солебрилл — на свою любимую, солнечную родину! Но как же больно понимать, что из-за тех противных Малфоев… я не могу этого сделать. Фред, поговори, пожалуйста, с отцом, чтобы он дал право приехать к нам и наконец-то изменил тот ужасный закон о феодальной лестнице. Ведь именно так можно захватить власть легче всего. Присмотрись к Малфоям, Фред. Я помню о том, как ты рассказывал мне о своей ненависти к государству, ко всему, что связано с правительством, но задумайся, Фред, как прекрасно жить в Солебрилл. Задумайся о стране, Фред! Я бы сейчас всё отдала, чтобы вернуться в Солебрилл, стать хоть кем, но главное жить в Солебрилл. Искренне, С надеждой на скорый ответ, А. Д. июль 1397 года». Фред улыбнулся, посмотрев на письмо, завалился на сено, закинул руки за голову и начал проваливаться в сладкий сон.***
Фред чувствовал себя таким маленьким, брошенным на произвол судьбы. Он стоял на обрыве скалы, а внизу — в пучине морской — плавало платье. За его спиной что-то щёлкнуло, а потом, когда ветер со всей силы ударил его в спину, схватило под рёбра. Фред обернулся. За его спиной стояли в ряд люди. Много людей. Посередине стоял Артур, держа в руках корону. Он тянул её к Фреду, а на губах его замерла грустная, разочарованная улыбка. Он уж был стариком. По левую сторону расположилась Джинни, качала головой, а по её щекам текли слёзы. Под руку с ней стоял Оливер, держал на руках девчушек-близнецов, которые внимательно смотрели на Фреда, закусывая тонкие губки. Рядом с Артуром стояла потолстевшая и поседевшая Молли. По правую сторону от Молли встал Джордж, а рядом с ним Луна Лавгуд. Но впереди всех стояла Гермиона, по её щекам также текли слёзы. Все они были столь опечаленными каким-то горем, что Фред просто не мог понять: виноват ли он в чём-нибудь, или случилось действительно что-то страшное. — Солебрилл пал. Ты виноват в этом, Фред! Ты виноват! — сказал Артур, ткнув в него пальцем. — Виноват! — поддакнула Джинни. — Ты разочаровал меня, Фредди! — сказал Оливер. — Ты ужасен, — прошептала Гермиона. Со всех сторон слышались упрёки в его сторону. — Солебрилл пал. Ты виноват. Ты.***
Фреда окатило холодной водой. Он поднялся на локтях, стараясь различить хоть что-то, но до его слуха донеслась лишь одна фраза — это испуганным голосом говорила Молли: — Джин стало хуже. Надо ехать в город, Джордж! Срочно! Фред кивнул. Он ударил себя по щекам, размазал стекающую воду по лицу. Дыхание было тяжким, частым. Над ним стояла Молли, сжимала и разжимала край платья, качала головой и пыталась совладать с подступающими к глазам слезами. Фред глянул в окно, но ничего не смог различить — кромешная тьма предстала его взору. Заметив маленькую свечу в руках Молли, он оправил штаны и натянул сапоги. Молли уж спустилась вниз. Фред хотел спать, но понимал, что обязан помочь — он играет Джорджа. Да и взыграла в нём совесть, сопереживание семье, которая сделала многое для одинокой семьи Джорджа и Молли. Выйдя на улицу, Фред почувствовал холодный воздух, который окутал его, а потом заметил фигуру Хагрида, державшего на руках худую женскую фигуру. Рядом с ним запрягал лошадей и готовил телегу мистер Грейнджер. Потом Фред заметил тонкую фигуру Гермионы, которая прижимала руки к груди, а подол её платья развевался по земле. Подойдя чуть ближе, Фред глянул в её лицо. На него взглянули красные глаза, наполненные слезами и скорбью с надеждой. Она тяжко дышала, а губы её дрожали. — Отправляемся! — раздалось по улице, и Фред понял, что впервые в жизни видел такие глаза.
