Tenebris. Люция

Первая неделя в столице прошла весьма беспокойно. Люция, как и предполагала Хельга, смотрела на Вальтера, как на существо низшее и жизни недостойное, но сделать ничего не могла. Кто он и кто она ¬– слишком разные положения для чистого и честного боя. И не важно, на словах или в суде. Кроме того, семья Штейнеров занялась тем, чем обычно занимаются люди, приезжая в другой город – исследованием Вюрма. И что же, город был весьма и весьма… Внушительным. Все его массивные здания, музеи, колокольня около главной улицы – всё огромно и обширно. В общем, здесь всю жизнь только и гулять да таскаться в эти массивные здания по балам и вечерам. В целом, интеллигенции в Вюрме тоже невпроворот. Учителя, научные деятели, философы, художники, писатели, поэты, композиторы… Весь набор этих «фриковатых», которых ещё бедняки зовут бездельниками. А Люцию обилие таких людей радовало. Нет, ну конечно же, как это может не радовать? Все такие интересные, необычные, а опилки у них в головах… Ой! Кажись, золотые. Правда, вся эта интеллигенция, с которой Анне довелось побеседовать, была неизвестна в широких кругах, а вот в узких – очень даже уважаемая. Хотя большинство заслуживало куда больше, чем узкий круг знакомых и единомышленников. Некоторые вещи, которые создавали эти люди, были действительно впечатляющими и востребованными, но по какой-то причине дальше «знакомого моего друга» не расходились. И Люцию этот факт немного пугал. «Ну вот если я действительно изобрету что-то стоящее, или напишу, допустим, – размышляла девушка, понимая всю свою жизненную безысходность, – вдруг об этом узнает пара десятков человек, не более? Что же мне тогда делать? Даже если я буду стараться, даже если я буду отдавать всё своё время науке, у меня нет никакой гарантии, что это будет кому-то нужно. Мне кажется, я обречена. Я обречена куда более, чем все эти поэты и учёные, потому что я никого не знаю, и меня никто не знает. Они счастливы и в своих небольших кругах разного рода интеллигенции, а у меня этот круг – четыре моих же слуги». Прекрасное утро – это когда ты понимаешь, что тебе предстоит куда-то ехать сегодня, где есть шанс снова «навести суету». Балы да вечера – вот те места, где Люция могла навести что угодно, оставаясь лишь отчитанной отцом, но нет, не побеждённой. Где есть люди, там есть и переполох, и масштаб зависит лишь от человека, который этот переполох устроил. Нужен не скандал, нет, нужна спорная ситуация, или просто бессмысленная, очень непонятная, но интересная ситуация. Дни, когда происходит что-то непонятное – воистину интересные и запоминающиеся. История запомнит не многочисленные балы с тысячами свечей и излишним пафосом, а каламбуры и переполохи, которые имеют своих героев, свою атмосферу и свои локальные шутейки, которые интеллигенция будет шутить ещё, может, 200, а может и 300 лет. Жизнь, в основном, и строится на таких днях. Сколько раз мы «культурно» пили чай, разговаривая с друзьями о новостях мира, да и даже не о новостях, а об обычных вещах, которые сопровождают нас изо дня в день, отличаясь лишь какими-то мелочами, которые, живя уже много лет, не замечаешь, а сколько дней мы провели, фотографируясь в тележке из супермаркета, похищая дорожные знаки, красясь так дико, насколько это возможно, и выходя с этим ярким личиком на улицу, ловя на себе взгляды прохожих, которые либо окрестят фриком, либо… Покрестятся сами, приговаривая «свят-свят-свят»… Жизнь состоит из таких дней, это точно. А история состоит из жизни. Получается, каждое событие, выделяющееся своей неординарностью, входит в историю и навсегда в ней остаётся. Этот день был одним из таких. Небо облачное, не такое, как неделю назад, неглубокое, словно пена, до которой рукой подать. Было свежо и прохладно. Ветер. Предвкушение суеты. Неминуемой суеты. Утром кое-какая девушка узнала, что её семью пригласили на светский вечер у друга князя города. И теперь эта кое-какая девушка снова смотрит в небо, изучая белую вату, летящую где-то высоко и далеко, докуда рука человека ещё, казалось, ой как нескоро дотянется. Подъехали кареты. Да, это были ровно те же самые кареты, что и неделю назад. Такие же красивые, такие же княжеские, такие же, с конями и со всей прочей ересью, которая к экипажам обычно прилагается. Ничего удивительного. Люция периодически закатывала глаза, понимая, что Эрих снова наблюдает за каждым её движением и пытается как-то подойти и начать говорить на интересующие обоих темы, хотя и так было понятно, что у них мало чего общего. Девушку это уже не пугало – за неделю к чему только не привыкнешь. Это скорее надоедало. Она всем своим видом и, естественно, словами показывала, что остерегается Эриха, но ему на это было наплевать и потоптать. Он в плохом смысле настойчивый человек, не видящий никаких границ, какими бы наказуемыми и аморальными они ни были. Грубиян, одним словом. Дверцы карет отворили княжеские слуги, всё по классике. Люция, как обычно, подошла к карете слуг. Среди людей, которых она всю жизнь называла родителями, ей было делать нечего. – Люция, опять ты за своё? – вскипел Леон, грозно посматривая на дочь, – прекрати заниматься этими непонятными вещами и сядь уже в карету с нами. – Нет, спасибо, – отказалась Люция, – не хочу глотать воздух, полный напряжения. – Леон, не будь так строг. Чем же такие мелочи тебе так мешают? – выразила недовольство Леа. Начался разъярённый спор. «То есть своими криками и возгласами недовольства позорит меня отец, а посмешище семьи, приравниваемое к слугам – это я. Какая прелесть, жаль, что не вижу логики в его словах. Может быть, я бы тоже посмеялась над собой, если бы понимала, что я делаю не так» – думала девушка, в очередной раз закатывая глаза. К карете подбежал Эрих. Ну да, куда же без него, он всегда тут как тут. – Госпожа, позвольте помочь вам забраться в экипаж! – сказал Феликс, подавая руку Люции. – Благодарю вас, не стоит, – с наигранной саркастичной улыбкой ответила девушка. Подол платья Люции зацепился за оборку кареты. Платье не пострадало, к счастью, а вот нервы девушки уже были на пределе от отца, Феликса и ещё пары моментов, успевших взбесить её ещё с утра: – Да твою же… – Люция! – услышал грубое слово Леон. Казалось, он дочь из-под земли достанет. – Раз уж я разрешил тебе сесть в служескую карету, будь добра, веди себя как девушка! Что это за слова? – Я у тебя разрешения на то, чтобы сесть в служескую карету, не спрашивала. А веду я себя, как девушка. Как девушка, которая роняет грубые слова, когда бесится. Это семейное напряжение, казалось, не кончится никогда. Оно всегда витало где-то рядом, в воздухе, словно запах неприятных духов. Весь путь, который, к слову, был не долог, Люция прожужжала своим подданным про то, как отец достал трепать ей нервы тем, что она ведёт себя не как девушка, как-то недостойно и грубо. А ей не было до этого никакого дела. Кого касается её поведение? Только её самой. И никому не мешают её грубые слова, всплескивания руками, эмоции… Разве что отцу, который никак не успокоится да не смирится с тем, что все люди не должны быть как по шаблончику одинаково безэмоциональные и строгие. Идея индивидуализма казалась девушке необходимой в современном обществе, как никогда ранее. Она необходима, словно воздух, потому что в серости и подражании можно задохнуться и больше никогда не получить ни единого шанса на даже неглубокий вздох. А ведь некоторых таких строгих консервативных личностей раздражают даже те самые глубокие, тяжёлые вздохи, которые обычно звучат, когда кто-то в чём-то очень и очень сильно разочарован. Вюрм как всегда был шумен и неугомонен, как ребёнок, в котором энергии хватило бы на то, чтобы перевезти с одной части страны в другую тяжёлый груз. Иногда это даже раздражало, ведь все куда-то спешат, куда-то стремятся… Только куда? Есть ли цели у этих людей? Есть ли у них хоть шанс изменить что-то? Зачем им эта торопливость, если они не хотят принести миру ничего, что бы эту торопливость оправдывало? Это ведь сколько, казалось, лишнего шума… А у друга князя хоромы оказались ничуть не проще, не беднее… Это было вполне ожидаемо, он ведь в товариществе с такой шишкой, куда уж ему быть каким-нибудь бедняком? Да про какого бедняка может идти речь, даже богатым, но хотя бы скромным человеком! Нет, ну нужно ведь всё расшить золотом, куда без этого, оно ведь необходимо, словно воздух, пища и вода. Всё это так бессмысленно, но так необходимо. Это лишний пафос, желание показаться всем достойным человеком, хотя достоин ли этот человек этого пафоса, которым он как раз и хвастается? Это безумие, это жадное безумие, которое порождает корысть и зависть, страсть к наживе и ещё много неприятных вещей. Многих уже поздно спасать и лечить, лишь время способно что-то сделать, да и оно не всевластно. К большому сожалению. Вечер мало чем отличался от того, что был в первый день в столице, разве что этот длился куда дольше. А что Люция? Её главным трофеем на таких вечерах была еда, всякие плюшки и торты, ради которых она и посещала такие вечера. Не сказать, что ей это не нравилось. Но и нельзя утверждать, что она была готова посещать такие мероприятия только ради еды. Например, интересной вещью являлось ещё и то, насколько богато живут те или иные люди. Суть даже заключалась не в мере богатства, потому что в столице большинство всяких чиновников да других важных шишек одинаково богаты, а в интерьере их поместий и дворцов, в их садах и каретах. В общем, такие мелочи привлекали Люцию куда больше, чем еда. Сладости – это, конечно, никогда не плохо, но ведь куда интереснее пройтись по большому залу и запомнить все фрески, порассматривать искусные дизайны всяких подсвечников, которые иногда приглашали на свой пьедестал более двадцати свечей, посмотреть на потолки, которые тоже были как-то невероятно красиво украшены и расписаны. Люция в искусстве такого рода разбиралась но очень хорошо, но, как никак, а красивые вещи её всегда привлекали и восхищали. Она видела в них что-то невероятное, что-то большее, чем просто богатство и средство показать свой кошелёк. Анна видела во всех этих подсвечниках и потолках душу, атмосферу, красоту, которая, казалось бы, была очевидной, но на самом деле оказывалась куда глубже, чем кажется на первый взгляд. Девушка зашла в пустую комнату, которая была похожа на какую-то гардеробную. В большой зале, где людей больше, чем свечей, она уже устала сидеть. Там было нечем дышать и тяжело думать. Громко, душно, неуютно. Куда прекраснее слышать лишь отдалённые звуки голосов и оркестровые произведения, зная, что всё это является лишь чем-то фоновым, а ты уже далеко, вне всей этой столичной суеты. В гардеробной было очень, очень много вещей. Каждая была расшита золотом, куда же без этого, а если повезёт, так ещё и украшена розовыми жемчужинами и бусинками кварца. Все разные, но каждая богата и не похожа на остальные. «Вот в одежде все хотят быть не похожими на других, – думала Люция, щупая шелка, – а ведут все себя так наигранно, будто учились в одной и той же академии, где дисциплина строится только на «спасибо», «пожалуйста» и «здравствуйте». Кошмарное противоречие. Одежда интереснее человека – ну где такое видано!». – Прошу прощения, госпожа, – вдруг ни с того, ни с сего в дверном проёме показался придворный слуга в лакированном ухоженном парике, – что вы здесь делаете? – Я? – Люция удивлённо посмотрела на него. – Путешествую по дворцу, ищу себе занятие поинтереснее, чем обсуждать нищенство соседних городов. А вы? Следите, небось, за мной? – Нет-нет, что вы, простите, я не хотел вас как-то напугать, я просто делаю обход, только и всего… – замешкался тот. – Подождите-ка, вы ведь… Вы ведь из семьи Штейнер, не так ли? – Да, я Анна Люция Штейнер… Зачем вам? – Ох, тогда хотел бы выразить благодарность! Какая честь видеть вас!.. – слуга положил руки на сердце. – Да какая благодарность, что вы! Я вам ничего не сделала. Это вы моего отца благодарите, мы с ним люди, знаете, совершенно разные. Но… Раз уж это честь, то… – Люция вспомнила Луизу. Её облик не пропадал из её мыслей. – Не могли бы вы мне кое-что продемонстрировать? – Конечно, что вам угодно! – восторженно ответил тот. – Тогда я бы хотела посмотреть мужские костюмы. Какие угодно по цене, лишь бы смотрелись прилично. В костюмах преобладали в основном чёрные и белые цвета. Где-то красные камушки, где-то розовый кварц блистал. Но в основном всё было строго и утончённо, как и полагалось. Люция рассматривала одежды, щупая ткань руками, смотря на неё так надменно и высокомерно, будто всем этим хоромам она была хозяйкой. Слуга наблюдал за девушкой то как за воровкой, то как за предметом воздыхания, и взгляд его выражал настолько разные эмоции, что он не знал, что и думать. Но самой главной загадкой для него было то, почему Люции потребовались именно мужские одеяния. – Интересно… – тихонько сказала девушка, почти шёпотом, остановив свой взгляд на белой рубашке с рукавами, украшенными маленькими камушками розового и белого кварца, черных штанах, которые своим цветом были в то время нестандартны, и стандартных белых гольфах. – Вам нравится? – спросил придворный. – Да, выглядит вполне неплохо. Можно примерить? – Примерить? – опешил тот. – Да, именно. Что-то не так? – Нет-нет, всё в порядке, просто… Это же мужские костюмы, как никак. Может быть, вам пойдёт лишь рубашка, а нижняя одежда, ну… Это ведь штаны. Вы уверены? – Да я уверена, в конце концов. Можно примерить? – Девушка с укором смотрела на придворного своим удушающим взглядом. – Тогда… Конечно, можете пройти в гардеробную и там примерить… Если вы уверены… А в гардеробной, к счастью, зеркало стояло. Огромное, в полный рост. Метра два, примерно, в высоту. Штаны, которые шились на немного полного князя, были свободными для ног Люции, и ей эта вещь неимоверно нравилась. Ей казалось, что она открыла для себя что-то новое в мире одежды. Во он – удобный, свободный наряд. Верх комфорта. Да и смотрится прилично. Девушка любовалась собою, крутясь около зеркала вокруг своей оси. Длинные волосы вились и блестели, рекой разливаясь на плечах девушки. Она видела себя, как нечто потрясающее и новое. Девушка вышла из гардеробной. Её ждал придворный. Увидел даму в мужском наряде, тот был в смятении. Он испытал некоторый диссонанс, поскольку ему никогда не доводилось видеть такой чудной и странной картины. Придворный пытался держать себя в руках, ему очень хотелось начать свою тираду о том, что как-то это неприлично и вообще в обществе такого не делается, но что-то внутри его заставляло его молчать и смотреть. Например то, что Штейнер – очень важный для торговли человек, который оказывает огромное влияние на заработки князя, а значит, и на положение самого придворного. Да и он не мог не согласиться с тем, что Люции этот мужской наряд действительно идёт. – Что вы скажете на такое? Хорошо ли сидит? – спросила девушка, крутясь вокруг своей оси. – Неплохо, госпожа Штейнер, весьма неплохо, я бы даже сказал… Знаете, я бы много чего сказал… – мялся придворный, не понимая собственной позиции. – Так а скажите, вам ничего за это не будет, я обещаю. Мне даже интересно послушать, что вы об этом думаете. – Я думаю, что это весьма странно. Ну представьте себе, девушка в мужском одеянии! Вы хоть раз видели такое? – Можете мне не верить, – с загадочной улыбкой сказала Люция, – но видела. Даже лично знакома с одной мадам. Её зовут Луиза, и она потрясающе выглядит. Так это всё, что вы хотели мне сказать, или вам есть что добавить? – Ох, нет… Разве что… Это просто очень необычно для моих глаз. Простите, если мои слова показались вам оскорбительными, я не хотел вас задеть. Вам действительно очень идёт. Просто, полагаю, я в этом мало чего смыслю. – Что же, прекрасно. А теперь… Можете ли вы сделать так, чтобы князь продал мне это одеяние. Я готова отдать любые деньги. Выйти в свет в таком одеянии – вот что действительно трудно. Но кое-кто не знает, что такое «последствия». И иногда это действительно хорошо. Ведь не всегда знаешь, какими эти последствия могут быть. Иногда обстоятельства складываются так, что не предугадаешь, что же будет дальше, поэтому плывёшь по течению, надеясь на хороший исход. Не сказать, что эта ситуация была одной из таких: гнев со стороны отца Люции был как никогда очевиден. Но многое ли решает отец? Действительно ли он такой важный и влиятельный человек, как о нём многие говорят? Вероятно. Он может сделать многое – лишить еды, казнить, продать, много чего он вообще может. Но сломать что-то «внутри» – нет. Этого не может никто. Сила воли – это чужим душам неподвластная вещь, это убеждения и мотивация, которые тяжело разрушить и деформировать. Они всегда будут витать рядом с человеком, который их создал, придерживался их и развивал. Они как дети, которых личность растит в себе долгое время, стараясь не покалечить травмами и сомнениями. Люция осторожно зашла в зал, пытаясь не привлекать к себе внимания. Придворный шёл за ней. Ему почему-то было особенно некомфортно и обязано и действия девушки. Он чувствовал себя так, будто его втянули в масонское общество. Если подумать, то так и есть, ведь Люция – моральный масон, кто бы тут что не говорил а её заговор… Вовсе и не похож на заговор. Это поход «напролом», это действия без тормозов. Все гости были заняты разговорами и чаем, как это, в принципе, и бывает обычно на вечерах. На дамах были пышные платья, большинство из которых – нежно розовые или телесные. Кавалеры богатством цветов не отличались – всё у них было то белое, то чёрное, то серое. Никакого разнообразия. Девушка ловко скользнула к столу, где сидели приближенные. Этот стол никого особо не интересовал, что для Люции было положительным аспектом. Четверо сидели и разговаривали о чём-то своём, и появление девушки за столом для них было весьма неожиданным. – Госпожа, где вы были? Мы вас потеряли и уж думали начать искать, – сказала Тереза, испуганными глазами глядя на девушку. – Да что вы… Я всего лишь шаталась по дворцу. Он, кстати говоря, тоже ничего. Красивый. Как и наряды друга князя. Как вам? – девушка встала со стула и покружилась вокруг себя. Из всех четверых как реагировать на такое, видимо, знал только Элиас. – Вау, госпожа, вы выглядите просто… Потрясающе, вам очень идёт! Никогда не видел раньше подобного, а жаль, – юноша восторженно обхватил щёки руками. – Спасибо, Элиас, приятно слышать. А вам как? – Люция, у вас будут проблемы, – начала Хельга, замечая, что гости начинают оглядываться и интересоваться внешним видом девушки. – Да какие проблемы могут быть? Я ведь могу выкупить у друга князя эти вещи, и всё будет в порядке… – сказала девушка, не замечая, что за её спиной возник, словно из воздуха, её отец. – Люция, – строго сказал Леон. Девушка обернулась, – что на тебе? – Одежда, отец. Что-то не так? – будто насмехаясь, ответила Люция. – Я вижу, что одежда. Почему мужская? Где ты её взяла? – Она мужская, потому что я так хочу. Хочу носить мужскую одежду. Она выглядит неплохо, верно? Я взяла её в гардеробной. Мне разрешили. – Сними и не позорь меня. Что за чёрт тебя опять дёрнул?! – Леон переходил на крик. Теперь внимание всех гостей было привлечено: глаза из разных частей зала наблюдали за происходящим. – Я не буду это снимать. Мне нравится. Ситуация привлекла внимание князя и его друга. Те подошли, чтобы разобраться, в чём дело. Их тяжёлые и важные походки не с чем было сравнить, они как величавые медведи. Всё, что было на их пути, сразу же становилось их добычей. Это те медведи, которые не сильны и не храбры, это лишь богатые коррупционеры, возомнившие себя властью и судьями нравственности. – Что у вас? – спросил хозяин дворца, – кто кого желает убить? – Господин, добрый вечер, – со спокойнейшим лицом сказала Люция, пытаясь быть (ну или хотя бы казаться) сдержанной и благоразумной. В такие моменты для неё было важно получить одобрение большинства. Стадо легко ведётся на всё приятное и красивое, так что вести себя приемлемо в конфликтных ситуациях – это было для девушки чем-то вроде закона. – Добрый вечер. Что на вас, госпожа Люция? – изумлённо спросил тот, – Неужто мой костюм? – Да, он самый. Неплохо смотрится на мне, верно? – Люция снова довольно обернулась вокруг своей оси. Леон смотрел на неё злостно, ожидая гнева от окружающих, но все были лишь в изумлении и смятении. – Неплохо, действительно… – почесал подбородок друг князя. – Могу ли я его у вас выкупить? – Конечно, что вы! Господин Штейнер, втридешева могу вам продать! – ответил хозяин вечера, пребывая в глубочайшем изумлении. Возможно, ему и самому нравился этот костюм, но друг князя растерялся. А гости, что было понятно по их добротным взглядам, были и того не против. Причины тому были разные: кому-то было просто интересно посмотреть, что будет с девушкой дальше, кому-то её внешний вид действительно нравился. Каждого эта картина повергла, хоть и в неглубокий, но, всё же, шок. И было видно, что Люции это нравится – привлекать внимание приближающимся скандалом. Будет он не на людях, это очевидно, ведь для её отца так важно сохранить репутацию, что он, казалось, отдаст всё, лишь бы не лишиться своего статуса супер-помещика, торговца и ещё какого-то там очень важного дядьки. И даже родная дочь для него не больше, чем украшение его жизни. Люции часто казалось, что она и её мать в жизни Леона играют роль декорации. Это так называемое «как у людей». У всех нормальных людей есть жёны или мужья, дети, туча душ, собака, поместье и позолоченная пепельница. А у бедных свихнувшихся художников и поэтов или людей несостоявшихся ничего этого нет. Они ненормальные. Фриковатые. И бедные. И вообще, по ним лечебница для душевнобольных плачет. Ничто не могло изменить мнение Леона. Для него никогда не существовало жизни более духовной и возвышенной, чем подсчёт каждой мелочи и скурпулёзная стабильность. Он не был борцом по жизни своей, скорее консерватором, боявшимся своих желаний и эмоций. Он считал, что всё это – не более, чем неприличие и неумение вести себя в обществе. Нет, это неумение рассмешить человека, который уже давно не смеялся от души, это не умение быть приятным, это ужасное поведение, разрушающее принятые общественные рамки. В этом и заключалась вся мораль Леона. «Стабильность, стабильность и ещё раз стабильность. Всё, что не стабильность – это отклонение, это мутация общества. Модернизация – это всё тоже общественный паразит, ведущий обязательно к кровожадной революции» – он не раз это повторял. И не два. Стабильность – это его жизнь, это его лозунг. Видимо, другого мира он никогда не видел и не слыхал о нём. Либо это опять-таки мутация общества. Леон посмотрел на хозяина вечера с глубоким недоверием. Он смотрел ему в глаза и пытался найти хоть капельку лжи, но понимал, что он абсолютно честен. Ни грамма вранья. Может, он был ошарашен, это действительно так. Согласитесь, не каждый день в ваше поместье является девочка шестнадцати лет, желающая выкупить мужское одеяние. – Простите, вы уверены, господин Ларье, что хотите продать этот костюм? Он ведь мужской, да и… – Что вы, герр Штейнер! – всплеснул руками тот, – Конечно уверен, вашей дочери… Очень идёт. Я не лгу. – Что же… Раз так… Тогда ладно, пусть будет. Мне удивляться уже нечему… Тереза, – он обратился к служанке, – расплатитесь, пожалуйста. Вы знаете, в каком отделе кошелька лежат купюры. – Хорошо, герр Штейнер, – ответила Этта и вышла из зала. Её шаги были настолько лёгкими, что их даже не было слышно. Тереза была похожа на маленькую серую мышь, такую хрупкую, незаметную и проворную. Даже глаза у неё были какие-то «мышиные» – черные, маленькие, но на лице так выделяются, как пуговицы. Её бегающий взгляд был всегда довольно броским. А цыганских ресниц она никогда не имела, и это сочетание глаз и ресниц было так противоречиво и необычно, что люди, видевшие Терезу впервые, принимали её за фарфоровую куколку. Леон перевёл взгляд на дочь. Люция посмотрела в ответ на него и довольно усмехнулась. В её глазах играл маленький озорной огонёк победы. Как, почему и зачем она победила – ей и самой было непонятно. Она ведь, по сути, просто смутила отца и вызвала непонимание у всех вокруг. Скорее, своей победой она считала то, что отец не мог разозлиться прямо сейчас, ведь волшебная сила статуса сдержанного и рассудительного человека его сдерживала, а все свидетели этой сцены либо занимали нейтральную позицию, либо им нравился вид девушки в мужском костюме. «Я по любому в выигрыше, – думала Люция, смотря на отца свысока, – и он ничего не сможет с этим сделать. Ничего». – Спасибо, папа, – сказала девушка, – правда ведь, этот костюм мне очень идёт? – Несомненно, Анна Люция, – ответил Леон, стараясь не взорваться, – присядь. Я скоро подойду. Господин Ларье, у меня есть к вам один срочный вопрос. Это по поводу торговли с западными странами Европы. Не могли бы мы выйти? – Конечно-конечно, господин Штейнер, давайте выйдем! Штейнер и Ларье удалились из зала. Все присутствующие притихли на полминуты, осмысливая происходящее, а потом по помещению пронеслась волна шёпота. Леон смотрел на Ларье, как на предателя, чужака. Хозяин вечера, кажется, и сам понимал, в чём тут дело. Леон вызвал его на разговор совсем не о торговле. Это касалось Люции. – Вы только ответьте мне честно, – Леон смотрел в глаза Ларье строго, и это не могло не пугать, – вы действительно… – Да. Я действительно разрешаю это сделать, – Ларье поменялся в лице вмиг. Из неповоротливого буржуя он резко превратился в предприимчивого и решительного человека, готового к разговору. – Вы же видите, то, что делает моя дочь – это из рамок вон выходящее! – Леон старался говорить тихо, но гнев брал над ним верх. Он даже было начал размахивать руками, но потом вспомнил свою заповедь и тут же усмирил свои конечности. – И где же это её действия выходят из рамок вон? Она ведь ещё ребёнок. – Да какой она ребёнок, ей богу! Она уже взрослая девушка, которая должна быть в ответе за свои действия. Это переходит все черты приличия, я не нахожу этому слов… – Конечно, несомненно, она в ответе за свои действия, господин Штейнер. Она за них ответила. Нет, ну вы что, не видите, что этот костюмчик сидит на ней, как влитой? Разве не прелесть? Да и какой такой ответ может быть за такие действия?.. Я одеяние выкупить разрешаю, а у окружающих поведение Анны недовольства не вызвало. Вы так говорите, будто у нас здесь проблема мирового масштаба, а на деле-то никакой проблемы и нет. Конечно, за пределами моих имений неизвестно, как люди будут реагировать на её раннюю попытку самовыражения, но она в ответе за свои действия, и вас, насколько я понял, привлекать к этому ответу не собирается. Так что всё это – далеко не ваши проблемы. Ваша дочь, всё-таки, не крестьянка, чтобы следить за каждым её словечком и шагом. Да и раз уж это ваша дочь… Если ваша помощь ей понадобится, почему бы вам к этой помощи не прибегнуть? Леон не ожидал от Ларье, обычно неловкого и немногословного друга князя, услышать такую либеральную тираду. Он чувствовал себя в данный момент беззащитным и совершенно безвластным. Он понимал, что сейчас никакие дорогостоящие торговые отношения не спасут мнение Ларье о нём, по причине чего придётся согласиться с ним, а значит, и с дочерью. Для такого человека, как Леон, это было чертовски непросто. Признавать своё поражение – это его слабое место, и он не любил, когда это место находили и давили на него. Лицо Леона ужасно покраснело от гнева и досады. Он чувствовал себя вулканом, но сделать ничего не мог – кричать было нельзя. Приличные люди же рядом, куда ни денься. – Да… – неуверенно сказал Леон, пытаясь спрятать и потушить глубоко внутри бурю эмоций. – В чём-то вы правы. Несомненно… – Герр Штейнер, я же по глазам вижу, что вы правым меня абсолютно не считаете и хотите возразить, да боитесь мне как-то не угодить. А зря. Не люблю, когда люди ко мне подлизываются. У меня есть один лишь вопрос – для чего вы это делаете? Боитесь за свою душу? – Ларье заглянул в глаза Леону и тут же понял, что расколол его, как орешек, и рассмеялся. – Вы поверьте, бояться не стоит. Всегда найдутся те, кто именно ваши взгляды разделит. А если вы будете кому-то неугодны, то вас заменят так же, как и тысячи таких же, как вы. Вы слишком увлеклись манипуляцией, я смотрю. А правда манипуляций не любит. И ещё… Если хотите покричать, можете выйти во двор. Там никого нет. Не пугайте моих гостей. Ларье удалился в зал. Леон чувствовал себя опустошённым и разбитым, как хрустальная ваза, которая стояла на столе сто лет, и тут одним лёгким движением руки её кто-то скинул и она раскрошилась на уйму маленьких осколков. Он бесцельно стоял ещё некоторое время около входа в зал, в пустом и тихом коридоре, который украшали только колонны и картины разных правителей Картанеса. Леон чувствовал себя отрезанным от общества, которое всю жизнь считал своим домом. Это общество коррупционеров, торговцев и чиновников, которые всю свою жизнь построили на сплошной манипуляции и умении подлизаться то тому, то другому. Леон не хотел признавать то, что это общество было именно таким, лживым и мерзким, и что он, как часть этого общества, такой же лживый и мерзкий, а все люди, которые вели свою жизнь по честной дорожке труда и ума вовсе не «не умеют зарабатывать». Это и был тот «другой мир», который Леон считал отродьем. И теперь он точно понимал, что он недолюбливал этот мир не потому, что там только несчастные бедняки и сумасшедшие, а потому что все эти люди, будь весь мир честолюбив, могут перевернуть землю с ног на голову, разбогатеть, потому что мир в них действительно нуждается. Они куда могущественнее всех этих потомственных чиновников. Просто почти никому не нужна правда. Все требуют только хлеба, зрелищ и денег. Но нет, Леон не хотел принимать правду такой, какая она есть, даже когда она стала до боли очевидной, ведь этот образ уважаемого торговца-помещика прочно укоренился в человеке, а выдирать из своей души корни того, что составляет весь твой мир, как правило, очень и очень больно. «Ты должен быть богатым, чтобы обеспечивать своих детей и жену, – твердил грозный голос отца, только Леон начал ходить. – Будь настоящим мужчиной. Сильным и властным» «Мне не позволено совершать ошибок», – твердил себе юный Леон. Его так учили. Отец так сказал, отец всегда прав. Отец главный. «Если ты чего-то не можешь добиться, то можно и польстить. Нельзя, чтобы ты чего-то не добился. У тебя есть цель, у тебя есть пути, у тебя есть влияния, у тебя есть средства. Используй», – говорил добротно голос. В такие моменты он казался мягким. Леону казалось, что этот голос и сам льстит. Всегда. Вообще всегда. «У нормальных людей есть полноценная семья и души. У остальных – только жизненные проблемы. Ты хочешь проблем, Леон?» – спрашивал голос строго, угрожающе. «Не хочу проблем. Я буду идеальным. У меня будет всё, и жена, и дети, и души, и деньги, и влияние. У меня всё будет, я обещаю». Дообещался. Всю жизнь ты, влиятельный и строгий человек без внутреннего стержня, думаешь, что другие люди – лишь крупицы на твоём пути, а потом появляется девочка, которая тыкает тебя носом в тот факт, что ты и сам крупицы не стоишь. И всё рушится в один момент. Нет, конечно не всё сразу. Сначала рушится твоя уверенность. Она трескается. Как огромный храм, который взорвали революционеры. Осколки падают, сыпется штукатурка. Мозаика больше не блестит, отражая лучи солнца жёлтым, красным и зелёным. Больше нет того тебя, который мог бы перечеркнуть кого-то одним взмахом. Тебя сломали парой слов, ты заигрался. Всё будет рушиться медленно и мучительно, и когда-нибудь все увидят тебя. А в зале всё было так, будто за стеной не разрушается с чудовищным треском человек. Гости говорили, как и прежде, будто ничего и не происходило. Народ требует хлеба и зрелищ, и когда эти зрелища кончаются, то и сердцебиение приходит в норму, и восторг перестаёт кипеть в крови. Всё становится как обычно, а зрелища, в свою очередь, становятся лишь воспоминаниями, картинками в голове, которые, скорее всего, тоже когда-нибудь забудутся и перестанут быть значимыми хоть для кого-то. – Как вам моя невероятная выходка? – спросила Люция приближенных, довольно хлопая ресницами. – Если честно, я думал, что будет куда шумнее, чем вышло. Но зато без жертв, – сказал Элиас, – и то неплохо. – Ты прав, – заметила Люция, – никто не пострадал. Ни от крика, ни от чего-либо ещё. Главное, не пострадать ещё, когда мы вернёмся к Вальтеру. Когда людей нет, отец своеволен, вы это знаете. – Не знаю, что насчёт вас, господа, а меня эта ситуация поразила. Даже и не сказать, что сама ситуация, а реакция Ларье на неё. Я думал, что он скажет что-то против вас, Люция. Я уже был готов к скандалу, – сказал Хартмут, – но он отреагировал так, как я не ожидал. Так спокойно и сдержанно, даже не возражал. Интересная вещь. – Вы думали, что меня не поддержат? Хах, ещё чего! – хмыкнула Люция и с улыбкой окинула взглядом зал, скрестив руки на груди. – О, смотрите, Ларье вернулся. А отца всё нет. – Да уж, странно… О, а вот и Тереза с купюрами вернулась. Идёт к Ларье… Девушка отдала деньги хозяину вечера и вернулась за свой стол. Казалось, что контакт с такими значимыми людьми был для неё в тягость. Да что там со значимыми… С обычными-то она тоже вела себя скромно и сдержанно, и везде, где было больше пяти-шести человек, Терезе было некомфортно. – Тереза, вы не видели моего отца? – спросила Люция, заглядывая в глаза служанке. – Видела. Он там, в коридоре, около входа в зал. Стоит и смотрит в одну точку. – Это так опытные стратеги продумывают план дальнейших действий? – спросил Элиас, нахмурив брови. – Я это не так себе представлял. Например, за чашечкой кофе в спокойной обстановке думают с важным видом… Или может хоть как-то иначе. – Сейчас просто чертовски критическая ситуация для него. Ну, видишь ли, его очень поразил тот факт, что его беспощадная позорница-дочь выкрала мужской костюм шута у друга князя столицы, и теперь его ждёт гильотина или петля, – саркастично сказала Люция. – И не говорите, чудовищное потрясение, – улыбнулся Элиас. – Прекратите паясничать, отпрыски вы недоношенные… – нахмурилась Хельга. – Этот человек вас кормит, поит, а кому-то ещё и жизнь больше шестнадцати лет назад подарил. – Если он вас когда-то вырвал из лап Вальтера, это не значит, что он бы сделал то же самое и сейчас. Люди меняются. Не знаю, к сожалению это или к счастью. А за жизнь ему, конечно, спасибо, но это всё, что я могу сказать в знак благодарности, потому что будь у меня выбор, я бы от жизни отказалась. – У каждого своя правда, госпожа; может быть, вы и правы. Но будьте добры, имейте совесть поблагодарить отца за то, что вы имеете сейчас. – Я уже отблагодарила его. Например, тем, что не сбежала из дома. Наверное, это странно – быть родителем. Ты есть, ты человек. У тебя есть тип личности, ты живёшь и занимаешься своими делами. А ещё у тебя есть ребёнок. Это тоже ты. Нет, это не очень правильное выражение… Это частичка тебя. Она впитывает в себя всё вокруг, словно губка, огромная губка в таком маленьком теле, которая всё впитывает и впитывает, не зная, когда ей остановиться. Когда этот маленький человек ещё совсем несамостоятельный, он полностью от тебя зависит. Он повторяет твои жесты, твой характер, он старается быть похожим на тебя. Если ты будешь читать книгу, то и он будет делать то же самое. Если ты будешь кричать, то он будет кричать в ответ. Он – маленькое зеркало. Злясь на него, ты злишься сам на себя. К какому-то моменту губка становится немножко умной. Она не впитывает всё, она фильтрует воду, которую вбирает, она отличает себя от тебя. Она отличает себя от остального мира. Она теперь не всё подряд, на что только падал её взгляд. Она теперь кто-то. Теперь она что-то значит в этом мире. Теперь маленький человек кому-то, кроме вас, нужен, кто-то им восхищается, кто-то злится на него, кто-то с ним дружит. Теперь маленький человек – это не только ты. Это кто-то ещё. Это одноклассники, это случайные прохожие, это кумиры маленького человека. Теперь это и есть он. Без сомнения, это, наверное, страшно. Растить человека – это страшно. Это всегда риск. Ты всегда стараешься сделать так, чтобы этот твой человек чувствовал себя хорошо, чтобы он нашёл своё место в мире. Никто не знает, что щёлкнет в голове уже у совершенно другой личности. Уже не у тебя. На этом и основывается гиперконтроль. На страхе потерять контроль над маленьким человеком. Твой маленький человек стал слишком грустен. Для этого есть причины. Это может быть временная грусть, а может быть и нет. Кто же знает. Твой маленький человек стал непредсказуем и странен. Даже для себя самого. Никто не знает, что ждать от него дальше. Течение может унести его как в убийственный водопад, так и сподвигнуть на действия. И это, несомненно, страшно. Ты пытаешься выжать из маленького человека всю правду, тебе интересно, почему он стал таким. Но стараясь помочь, иногда ты делаешь лишь хуже. Ты сжимаешь человека в тисках своего контроля, и это, не хочу никого огорчить, ник чему не приведёт. Ты кричишь на маленького человека, потому что он грустен. Но лучше ему от этого не станет. Я это знаю. Ты это знаешь. Ты не выясняешь точных мотивов маленького человека, ты не понимаешь, почему он делает то или иное. Никто не хочет сделать ничего плохого. На самом деле в голове любого человека хранится только желание о всемирном счастье. Маленький человек не хочет делать ничего плохого. Он пытается помочь себе или кому-то. Но ты настолько отдалился от своего человека, что не можешь его просто спросить о мотивах к его действиям. И тебе остаётся лишь гадать, почему всё так. Настало время ехать домой. Люции, которая уже обрела некий образ в столице, никто не предлагал ни помочь сесть в карету, ни сойти с высоких ступенек. Всё она могла сама, и все это прекрасно знали, хоть и считали грубым и невежливым. Ведь устоялись такие принципы, что женщина без помощи мужчины ничего не может, она вообще никто и звать её никак. Да, даже если ей нужно спуститься со ступенек. Глупости, конечно, это глупости. Но для кого это имеет значение, когда толпа привыкла к этим принципам? Конечно, остаётся только жить, утопая в этих вещах, которые для кого-то так и останутся совершенно непонятными и странными. Бороться с этими принципами очень сложно – на земле столько людей!.. И донести о чём-то до каждого, достучаться до каждой души… Это под силу немногим. Единицам. Да и то не точно. Вечером сгустились тучи. Намечался дождик. Стало прохладно. Небо затянуло тёмной унылой пеленой. Это был именно такой вечер, когда в современности люди, изобилующие внутренним ощущением эстетики, любят пить какао и читать книги. Это у них такой «дзен», который бы всем нам стоило познать. Такие вечера успокаивают. Они действительно необходимы, когда вокруг наведённая кем-то или чем-то суета, а хочется остановиться хоть на несколько часов, сделать приятную паузу, разделив её с кем-то. Ладно, шучу. Приятную паузу не обязательно с кем-то делить. Но небо над головой Люции было не совсем таким. Оно не было успокаивающим. Скорее, тревожным. Оно было не бледно серым, а каким-то исчерна-синим, бушующим, бурлящим. В целом, на спокойное оно не было похоже. Даже ветер был порывистым, истеричным. Как чья-то заплутавшая душа, которая потеряла саму себя. Она зовёт, она мечется, она боится и кидается в путь из стороны в сторону, плачет, воет, зовёт на помощь. Она не видит своего места в этом мире, она мчится навстречу судьбе, одновременно убегая от неё, рыдает и улыбается. В общем, так себе была погодка. Кучер, видя, что небо начинает бушевать, прибавил ходу. Анна Люция куталась в свой плащ, который она всегда брала с собой заранее, на случай непогоды. В тот день он, как никогда, пригодился. Во дворце у Вальтера тоже стало прохладно. Слуги позажигали свечи во всех помещениях. Стало немного теплее. На третьем этаже спать было особенно тепло и уютно, ведь тёплый воздух, как правило, всегда идёт наверх. Девушка опять говорила со своими слугами о разных вещах, и, конечно, главной темой для обсуждения на тот вечер стала её невероятная выходка. Пока Хельга, Хартмут и Элиас бурно говорили о произошедшем, Терезе было нечего сказать, ей лишь, как душе скромной и чуткой, оставалось только удивляться смелости юной помещицы. С одной стороны Этта восторгалась действиями Люции – она, несомненно, следовала только голосу в своей голове, своему желанию. Но с другой стороны этот поступок был ужасно необдуманным. Анна никогда не думает о последствиях своих слов и действий. Про эффект бабочки вообще следовало бы молчать – если одним только взглядом можно изменить весь мир, то то, что делала Люция – это вообще нечто за все пределы выходящее. – И всё же я не понимаю, как слуга Ларье вам разрешил примерить костюм… – размышлял Элиас, приставив указательный палец к подбородку. – Вероятно, я просто ошарашила его своим выбором мужской одежды. У него не было времени подумать, что вообще только что произошло! На его месте я бы тоже не отказалась дать девушке примерить какой-то наряд… Хотя бы потому, что я бы тоже была в ступоре, – отвечала Анна. – Ну как же! Это же друг князя, такая «шишка»… Там всё должно быть строго по полочкам, а то, что какие-то доселе никому неизвестные помещицы вез чьего-то ведома ходят по имениям – это же вообще преступление какое-то! – всплеснула руками Юлия. – «Доселе неизвестные»? Хельга, я вас умоляю. Господин Штейнер – это нечто, играющее огромную роль во внутренней и внешней торговле. Ему тут всё дозволено. Мне интересна другая деталь, – скрестив руки на груди, сказал Хартмут. – Почему Ларье разрешил Люции выкупить этот наряд? – Он звал моего отца зачем-то. А потом, как нас проинформировала Тереза, тот стоял около входа в зал и смотрел в пустоту. Вот, что действительно странно, – заметила Люция. – А ещё странно то, что после этого отец не сказал мне ни слова. – Может быть, Ларье сказал господину Штейнеру что-то такое, что ему было слышать непривычно, или он чего не так понял? – предположил Элиас, поднимая любопытные глаза на Люцию. – Это очевидно, конечно! Но что именно сказал Ларье моему отцу? В любви, что ли, объяснился? – с насмешкой спросила Люция. – Думаю, если бы он признался в любви, ваш отец бы замертво упал от инсульта, – сказал Элиас. – Это был риторический вопрос… Ладно, не суть. Может, он сказал моему отцу, что он исключит его из совета торговцев? Но тогда возникает другой вопрос: почему Ларье встал на мою сторону? Очевидно же, что именно такую позицию относительно меня он и принял! Иначе почему тогда у отца больше не было ко мне никаких претензий? Зачем Ларье поддерживать мою выходку? – Люция начала ходить по комнате. Так кровь циркулировала лучше и мысли текли легче. – Странный это вопрос… – наконец вылезла из своего тихого омута Тереза. – А что, если Ларье не нужна причина, чтобы вас поддерживать? Допустим, для него просто действительно стало занятным такое зрелище. А вообще, может быть, он и действительно не против. – Да что вы, что вы?! Считаете, Этта, что Ларье всю жизнь мечтал увидеть женщину в брюках? Очень сомневаюсь. – Может быть, и не мечтал, но когда увидел вас в мужском костюме, посчитал это действительно чем-то новым и красивым. Как и вы сами посчитали. Разве такого не может быть? – Тереза посмотрела на Анну очень убедительно. Никогда в её глазах не было столько уверенности, и Люции было даже немного жаль развеивать её догадки, хотя та даже и не думала, что они могут оказаться верными или хотя бы близкими к правде. – Я так не думаю. Все эти князья и их друзья – это, в большинстве своём, консерваторы несчастные. Будь Ларье приверженцем другого течения, могли бы они с Вальтером и дальше оставаться хорошими приятелями? – Вы правы… Может быть. Но тогда я не вижу другой причины такой развязки ситуации. Почему ваш отец стоял там, возле зала, неподвижно и задумчиво устремляя свой взгляд в никуда, почему Ларье не сказал ничего против? Всё это очень и очень странно, – сказала Тереза. – Ситуация вышла из-под контроля и ввела меня в тупик. Мне придётся снова думать. Ночь снова была бессонной. Гомон мыслей всё никак не утихал. Они то устремлялись вглубь, куда-то в сердце, волнуя своими догадками и теориями каждую частичку души Люции, то снова возвращались в голову, строя себя, исходя из логики. Но угомонить думы было невозможно. Казалось бы – ну разрешили выкупить костюм, и что же такого? Но нет… Ни один человек, который придерживается консервативных рамок, не позволил бы Люции такого сделать. Никогда и ни за что. «И почему же мой отец с таким скрежетом в сердце стоял около зала? Что Ларье мог ему сказать? Точно! – глаза Люции широко распахнулись и девушка легла на спину, положив руки на живот. – Он мог угрожать ему из-за меня. Я некрасиво себя веду, я рушу дисциплину, а тут такие люди, ой… Такие люди! Нет, этого не может быть. Отец бы точно устроил скандал, если бы всё было настолько плохо. Но он мне и слова после этого не сказал? Может, Ларье запретил ему говорить мне об этом? Но почему? Чтобы, когда у него лопнет терпение, публично сослать меня куда-нибудь? А нужно ли ему изводить окружающих моим поведением ради этого? Я так не думаю. Как же сложно… Ну и загадку они мне загадали! Казалось бы, это какой-то пустяк, а я рассуждаю о нём в своей голове уже который час… Скоро утро уже, кажись, а я так и не спала. Меня просто поражает это… уверена, никто даже и не думает об этой ситуации более. А я вот… И сна не видать. Завтра снова нужно будет занять себя чем-нибудь, если родители не решат «украсть» меня куда-нибудь, в какую-нибудь доселе почти никому неизвестную часть Вюрма. Хотя, я полагаю, для меня никакой разницы не будет. Я везде буду думать о том, что произошло и господина Ларье, и никто не сможет отвлечь меня от этих мыслей. Доведу себя до паранойи, или как там ещё бывает… А потом меня отправят в лечебницу для душевнобольных, а я так и не узнаю, что же толком произошло… Невесёлая перспектива». Но мысли Люции вдруг остановились. Они были подобны ниточке, выбившейся из клубка, которая вела куда-то через лабиринт. Наконец, она привела к этому самому клубку. Осталось только думать, настоящий ли это клубок ниток или просто иллюзия, которая пеплом рассыпется, стоит к ней только прикоснуться. Девушка вспомнила Луизу. Может быть, Ларье – это её отец? Может быть, он знает, что девушки знакомы? Эта мысль была гениальной и вполне правдоподобной. Она могла бы сойти за верное утверждение среди слуг Люции, потому что они люди не глупые, они бы поняли. Вероятно. Но так или иначе, мысль эта была лишь иллюзорной. Дело заключалось только в самой Анне, более ни в чём и ни в ком. Светало. Небо на горизонте стало светлее. Нежны гардиент тянулся сверху вниз из чёрно-синего в нежно-голубой. Был слышен лай собак. Окно было приоткрыто. Свежий холодный утренний воздух прокрался в комнату Люции, поцеловал её руки и щёки и так же плавно расстелился на полу, словно невидимый туман. Деревья покачивались. Туч больше не было, только редкие перистые облачка были разбросаны по всему небу. Они висели над землёй достаточно низко, и казалось, что стоит только руку протянуть – и она уже утопает в холодной вате. Небо не казалось недосягаемым. Оно было близко. Оно будто бы упало наземь, приземляя за собой пушистые небесные комочки. Было прохладно. По телу Анны прошла мелкая дрожь. Девушка поёжилась и укуталась в пуховое одеяло с головой. Под одеялом темно. Ничего не видно. Никто не тревожит. Даже собачий лай, который доносился с улицы, стал таким отдалённым и приглушённым, будто он где-то не в этом мире, а в каком-то сне, который не ещё не покинул только что проснувшегося человека. А вот к Люции сон даже и не приходил. Единственное, что было с ней всю эту ночь – это неугомонные мысли, странные гипотезы и пугающие теории. Да, компания так себе, доверия не внушает. Во всяком случае… Новый день – новые мысли, новые события, которые могут ещё не раз удивить, вогнать в ступор, обрадовать или огорчить. Прошлое не повторяется, вернуться и исправить ничего не получится, разве что создать что-то новое, забыть старый день и нарисовать новый. Даже если кому-то там из-за кого-то там угрожают, чего уж теперь жалеть?..