Tenebris. Люция

Никто не предполагал, что брюки на девушке могут вызвать такую волну недовольства и «уличного гнева». Мужчины кричали вслед: «Да что ж ты вырядилась-то, прямо как мальчишка!», женщины смотрели на Люцию или с неким отвращением, или как на сумасшедшую. А вот некоторая интеллигенция останавливала свой взгляд на образе девушки, только никакие неприятные слова не сыпались из ртов этих людей. Все они были больше заинтересованы в этом человеческом парадоксе. Кто-то даже улыбался, глядя на девушку в мужских штанах да с огоньками в глазах. Кто-то просто рассматривал, задумчиво почёсывая подбородок. Но и то, и то Анне нравилось – это, всё-таки, поведение нормальных людей. Они не осыпают её критикой и своими ненужными комментариями. Они смотрят и думают. Ну и пусть себе думают. Думать полезно. Если есть чем, конечно. Главное, чтобы этот процесс протекал без агрессии. До большинства людей Люции было всё равно. «Они просто терпеть не могут перемены! – думала девушка, идя по шумной вюрмской улицей с гордо поднятой головой. – Как всё это низко… Я думала, что дамы меня поддержат, но мои ожидания не оправдались. Я думаю, что они просто бесятся, вот и всё. Они не могут позволить себе выглядеть так, как им нравится, потому что боятся общественного мнения. Они думают, что если они будут выглядеть так, как от них этого ожидают, то они будут эталоном. Отчасти это правда. Но ведь на самом деле внешний вид почти ничего не решает! Какая разница, в чём я сейчас иду по улице? Я не стану глупее от штанов. И умнее тоже не стану. На самом деле никому нет до этого разницы. Чтобы быть научным деятелем, нужно блистать умом, а не платьем. Чтобы быть писателем, нужно сиять силой слова, а не выученным наизусть этикетом. Они думают, что мужчины будут уважать их, потому что они «ведут себя как женщины». Ужасно, как же это ужасно звучит! Вести себя как женщина… С каких это пор мужчины и женщины стали разными видами позвоночных? Что я пропустила? Нет, дорогие мои, так не делается… Вы станете ценными для мужского пола только и только тогда, когда станете ценными для себя, когда ваши желания станут ценными для вас самих! Никто не увидит звезду, если она погасла. Ах, а как же прекрасно небо, когда там миллиарды звёзд, – и все сияют, как не в себя!» Две этих недели в брюках были сложными. Не столько для Люции, сколько для глаз окружающих. Они, видите ли, испытали самый жестокий за всю их жизнь диссонанс. И кровоточат без конца. В переносном смысле, слава богу, потому что если бы всё это действо происходило в самом что прямом смысле, такого не вынес бы никто. А Люции, в целом, жить стало проще. Он редко заботилась о мнении окружающих, оно играло слишком маленькую роль в её жизни. А вот штаны стали действительно существенной переменой. Они принесли в жизнь девушки не только новый образ, но и комфорт. Платье постоянно цепляется за всё, за что оно только может зацепиться, а вот штаны нет. Сразу чувствуется некоторая свобода. Конечно, иногда Люция ходила в платье. Это было только тогда, когда штаны отправлялись в стирку. И пока они там принимали горячие ванны, эти штаны, Анна Люция чувствовала себя голой, хотя классический женский наряд обществом не порицался никак. Но всё это дело каждому на вкус и цвет. Это вам не товарищ – выбирай, сколь угодно. Правда, люди любят иногда косо посмотреть на вещи, которые им непривычны. Например, видеть девушку в торговой лавке мужской одежды было ой как непривычно. И сразу отовсюду глаза, глаза… Всем так хочется посмотреть, как люди делают нечто иное, даже если это просто покупка одежды. Именно по этой причине Люция в таких торговых лавках не была. Она хотела посетить их, несомненно, но отец не разрешал. «Довольно с меня твоих выходок! – твердил он, смотря на девушку так же косо, как и те люди, которые просто проходят мимо, но так цепляют своим змеиным взглядом. – Думаешь изменить мир? Разрушить институт общества? Анархистка ты, а таких никто не любит. Ты не найдёшь себе достойного мужчину, пока не будешь вести себя, как достойная женщина. Запомни это раз и навсегда – мир тебе не изменить. Ты под ним сломаешься со своими революционными идеями. Он куда больше тебя. Он куда умнее тебя. Он много чего повидал и знает, что ему нужно, а что нет. Нормально нужно жить, а не род свой позорить, ну честное слово!.. На тебе, видать, всё так и закончится…» Конечно, такие высказывания Люцию злили. Она была просто вне себя от ярости. Отец говорил столько вещей, которые к Люции совершенно не относятся. Он говорил их так уверенно, будто знает своего ребёнка лучше всех. Но он не знает и четверти о собственной дочери. О её мыслях, мотивах, переживаниях, и, конечно же, целях. Как он может называть себя отцом тогда? Он всего лишь её родитель, её опекун. Но я хочу сказать, что со временем «проблема отцов и детей» не решается, мир до сих пор с ней живёт и не воспринимает всерьёз. Насколько хорошо знают вас ваши родители? Согласитесь, они имеют понятие о совсем немногом. Ваш мир им не знаком, ваши мысли им чужды. Глаза косятся снова. Они смотрят исподлобья. Ничего нового. Это обычный день, это просто столица со своими тараканами в головах у граждан. Это просто что-то новое для их глаз. Может быть, они когда-то привыкнут. Но не сегодня. Не тот день. Будет ещё день, и ещё день, и ещё… И смирятся. И стерпится, и слюбится. Просто не сегодня. Внимание Люции привлекла девушка, стоящая возле скамейки около входа в какую-то забегаловку. Точнее, Анну привлекла шляпа этой девушки. Это тоже было чем-то необычным для глаз человека, который видит одно и то же изо дня в день. И для Люции в том числе. У этой шляпы тёмно-коричневого цвета были просто огромные поля и неимоверно красивый кружевной бант на правой стороне. Конечно, нельзя было утверждать, что бант должен находиться именно на правой стороне. Это же шляпа, её можно надеть как угодно. Но незнакомка надела её так, что бант был справа. Это была всего лишь мелочь, которую Люция удосужилась заметить. Просто шляпа была… Довольно строгой. Женщины носили шляпы очень пышные, пастельных цветов, поля у них были не такие большие, и всяких перьев, жемчугов и побрякушек на них было достаточно. А тут что-то совершенно иное. Новая шляпа. Красивая, строгая. Люция подошла поближе к девушке. Она посмотрела в её лицо. Оно немного красное, особенно щеки, нос и глаза. Было понятно, что девушка плакала. Очи её были особенно печальными, но не такими печальными, которые, как осень, такие спокойные, увядающие, как наступающая старость, как тишина и одиночество, очи этой девушки были бегающими, стремящимися укрыться от безысходности, ещё такие молодые, с этим печальным огоньком разрушающихся мечт юной души. Девушка заметила, что на неё кто-то пристально смотрит. Она подняла глаза, которые не переставали изобиловать слезами. Увидела перед собой Люцию. Немного испугалась, потому что не могла определить, кто перед ней – симпатичный юноша с длинными волосами или девушка в брюках. Люция смахивала и на такое, и на эдакое, но правдой было второе. – Извините… – начала Люция, подходя ближе к девушке в шляпе. – Простите, я немного не в себе, простите меня… – начала оправдываться девушка. – Нет, мне ваших извинений не нужно, вы ничего не сделали. Вы плакали. Я могу чем-то помочь? – Нет, нет, спасибо, вы не обязаны, ничего страшного не произошло, – девушка вытерла слёзы. – Если бы ничего страшного не произошло, вы бы не плакали. Простите, что навязываюсь, если можете счесть это за грубость. Я всего лишь хочу помочь. – Ничего страшного… Тут сложная ситуация, с кем не бывает?.. Хе-хе… – девушка начала отшучиваться, даже улыбаться и посмеиваться, но Люция понимала, что она делает это лишь для того, чтобы скрыть свою беду глубоко в душе, забыть её, пока не хлынет новая. – Что же вы? Если хотите поговорить, я готова. Буду рада помочь. – Правда? – глаза незнакомки в шляпе блестнули надеждой. – Правда. Что же, вы хотите поговорить? Давайте лучше присядем, – Люция указала рукой на скамейку, рядом с которой стояли обе девушки. Они присели. Девушка в шляпе всё вытирала слёзы, махала рукой, словно веером, себе в лицо, дышала она тяжело. Люция терпеливо наблюдала за этой картиной. – Что же… Если вы позволите мне рассказать… – Конечно, что вы! – Люция подвинулась ближе к девушке. – Но сначала… Давайте познакомимся хотя-бы… – Ах, точно, простите, – девушка посмеялась сама над собой, – меня зовут Лаура Эмма Бёлер. А вас? – Я Анна Люция Штейнер. – Ой, та самая? Дочь крупного помещика? Какая честь, какая честь! – Эмма схватила Люцию за руку. – Да что вы, перестаньте! Я же, в конце-то концов, ничего такого и не сделала… Родилась, разве что. Только и всего… – А как же? У вас есть статус… – Да что там этот статус! Он есть у моего отца. А у меня нету. Я всего лишь продукт его деятельности. То, что я родилась – это вовсе не моя заслуга. Неправильно вы в этом плане мыслите, я вам так скажу. Так что же, давайте лучше о вас. Что случилось? – Ах, точно, совсем забыла, вы меня простите за это всё. – Вы слишком много извиняетесь. – Простите. То есть… Вы понимаете. Так, о чём мы там?.. Да, точно, обо мне, что у меня случилось… Мысли нужно собрать в кучу. Итак… Я вас, наверное, привлекла… Своей шляпой, так? Что же. Под ней мои волосы, – девушка сняла шляпу со своей головы. – Точнее то, что от них осталось. Волосы на её голове были ужасно короткими, и пострижены были очень неаккуратно. В связи с этим, Люция тут же спросила: – Ох… Какой же мастер это вас так?.. – Эх… – девушка тяжело вздохнула и опустила взгляд. – никакой это не мастер. Это мой муж. Люция прикрыла рот рукой от удивления: – Как же вы ему свои волосы доверили? – Я не доверяла ему своих волос. Я ему вообще ничего никогда не доверяла. Мои родители… Они хотели, чтобы я поскорее вышла замуж. Они выдали меня в шестнадцать лет. Я была знакома со своим мужем ещё до этого. Мы хорошо общались, можно даже сказать, дружили. Но он был очень вспыльчивым, каким остаётся и сейчас. И я не хотела выходить за него замуж, но меня никто не спрашивал. У него, насколько я знаю, была жена, но я не знаю, что с ней теперь и кто она такая. Наши родители имеют большую разницу в возрасте, как и мы с Виктором. Они просто посчитали верным то, что раз мы ладим, то и в браке всё будет прелестно. Но это оказалось не так… Он очень вспыльчивый человек. Он приревновал меня к одному молодому человеку, с которым мне довелось познакомиться на одном вечере. Мы с мужем были на этом вечере вдвоём. Он видел, как этот человек прикасается к моим волосам, а потом… Вы понимаете. Эти вещи иногда не ограничиваются криками и волосами… – Оу… Мне так жаль… Это сложная жизненная ситуация. Но я надеюсь, вы… Вы найдёте из неё выход. Вы справитесь. Я не эксперт, и вообще я очень часто несу всякую чушь, но вам не кажется, что вам нужно бежать? Вы ведь можете развестись, так ведь? – Да, но… Это неприлично. Разводиться в наше время… Стыдно. Весьма трудно жить с мыслью, что я должна быть с этим человеком до конца жизни. – Как понять «неприлично»? Что вы, у вас такое происходит! О каком приличии может идти речь? Вы не должны никому ничего. Я полагаю, когда-нибудь вы всё-таки сделаете это. Если вы, конечно, не любите этого человека. – Не люблю… И не любила никогда. Я тоже думаю, что когда-то этому настанет конец. Но не сегодня. И, вероятно, не завтра… – Есть много вещей, которые произойдут не сегодня и не завтра, но их приближение можно ускорить. Вы… Вы подумайте над этим. – Обязательно. Я уже думаю, – девушка помолчала, помяв в руках шляпу. – Вы в Вюрме надолго? – Я полагаю, что навсегда. А может быть и нет… Не важно. Главное, что да, надолго. А что? – Мы могли бы беседовать иногда. Если вы не против, конечно. – Конечно не против, что вы! Когда вы будете свободны? – Да даже завтра. В этом же месте, в это же время. Кстати, сейчас… – девушка посмотрела на свои наручные часы, – сейчас два часа дня. Вы сможете завтра, госпожа Штейнер? – Да, без проблем, конечно смогу. –Тогда… тогда до завтра? – Эмма встала со скамейки и улыбнулась. – Да, до завтра. – Спасибо вам, что выслушали меня. – Да пожалуйста, всегда рада. Для меня ситуации – это пища для размышлений. Люблю думать. Когда-нибудь это точно доведёт меня до лечебницы для душевнобольных, но… Пока у меня есть возможность глубоко думать на воле, я пользуюсь случаем, – Люция тоже встала со скамейки и улыбнулась в ответ. – Кстати… На вас хорошо сидят эти штаны. Вам очень идёт. – Спасибо. Что же, до завтра. – До встречи. – Ах, кстати… – решила поинтересоваться Люция. Не из приличия. Ей действительно было интересно. – Но куда вы сейчас пойдёте? Ведь ваш муж… – Вы об этом… – Эмма обернулась. – Я пережду эту ночь в своей второй квартире. Муж о ней не знает. А дальше… Будь, что будет. Я буду думать. – Обращайтесь, если что. У меня нет власти, но… Хотя бы мозги. Мозги точно есть. – Конечно. Спасибо. Эмма удалилась. Она была хрупка и тонка. Этим она напоминала Терезу. Но в её глазах сверкал потухающий огонь. Огонь, который кто-то хочет потушить, затоптать, как брошенный окурок. И даже несмотря на это, огонь быль весьма и весьма силён. Побеждён, но не сломлен. Догорает, но ещё не потух. Ещё горит. Люция тоже поспешила. Только куда? Ей не хотелось возвращаться во дворец, но идти больше было некуда. Девушка шла и мечтала. Ей хотелось бы видеть свою жизнь в ином свете. Она думала о том, что если бы жила в Вюрме давно, то ей бы не пришлось скитаться по улицам в шумном одиночестве. Она бы могла позвать кого-нибудь на прогулку. Позлить своим существование недоброжелателей, на худой конец. Но абсолютно никто, никто в этом городе её не знал настолько хорошо, как ей хотелось бы. Нет, несомненно, её знают, но, опять же, не так, как надо. Её отец – торговец, да, тот самый более-менее известный торговец, который может позволить себе всё, чего его душа пожелает, с виду приличный семьянин, а на самом деле… «Неуравновешенный, – подумала Люция. – Идеальное слово. С потрясающей точностью подходит моему отцу. Невероятно». А кем Люция была рядом со своим отцом? Всего лишь дочь, всего лишь кусочек его семьи. Женщина. Слабый пол, вроде бы, говорят. Ни на что негодный. Бесполезный. Украшение к жизни. Всё остальное не бля милых дам. Сначала девушка бесшумно открыла ворота дворца. Что удивительно, на них никто не стоял. «Возможно, у сторожей обед. Или дневной сон. Но они должны сменять друг друга, разве нет? – задумалась девушка, закрывая за собой ворота, расписанные чёрными металлическими «веточками». – Когда-нибудь я вынесу отсюда горсть золотых монет, и никто этого не заметит. Что за хвастовство! Дорогая охрана предпочитает ничего не делать. Да ладно – я… На меня подозрения падут в первую очередь, потому что… Потому что я эти подозрения вызываю. Психопатка же! Но нет… А если это буду не я? Конец правосудию. Хотя… Какой же тут конец, когда у него начала-то никогда и не было?». Трава блестела. Газон, расстилающийся изумрудным ковром вокруг плиточной дорожки, сиял, как не в себя. Люция подумала, что было бы неплохо увидеть такой же блеск в глазах Эммы. Она определённо заслуживает этого. Хоть Люция и видела эту девушку в первый раз в жизни, её почему-то казалось, что она заслуживает куда больших вещей, чем имеет сейчас. Это как… Шестое чувство. Оно приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Есть люди, которые рождаются с этим чувством, как с чем-то естественным, как слух или обоняние. Они чувствуют правду, они могут прикоснуться к ней, увидеть её сквозь несколько кирпичных стен, отличить её от идентичной копии, почувствовать её запах, уловить её тонкий, но яркий вкус. Для таких людей истина всегда очевидна за километры. Её видно, её слышно. Но, к сожалению, шестое чувство есть не у всех. А вот у некоторых оно, словно клапан, открывается на какую-то сотую часть секунды, заставляет сердце биться чаще, освежает, как волна холодной воды в невыносимо жаркий день, сковывает, но даёт новые пути, и тут же отпускает, оставляя послевкусие, как крепкий горький индийский кофе, заваренный профессиональным бариста, который работает в своей собственной кофейне уже бог знает сколько лет, общается со своими постоянными клиентами на «ты» и всегда рисует на пенке лепесточек или сердечко. На входе во дворец стоял Элиас. Он выглядел немного взволнованным и растерянным. Сначала он не заметил Люцию. Он смотрел куда-то вдаль, пошатываясь, делая шаг то вперёд, то назад, то влево, то вправо. Поправлял золотистые волосы, убирая их за уши, но, поскольку они были недостаточно длинными, чтобы там, за ушами, оставаться, они снова падали на его бледное лицо. А Элиас снова их убирал. Было видно, что он нервничает. Люция подошла ко входу. Между ней и Элиасом оставалась примерно пара метров: – Доброе утро, Георг. Я полагаю, ты растерян. Что-то не так? Делаю ставки, меня искали, – с ухмылкой сказала Люция. – Госпожа! Господи… – Элиас выдохнул, поставил руки на колени. Анна напугала его, поэтому юноше было необходимо отдышаться. – Фрау Штейнер, вы… вы ушли, никого не предупредив! Вы же знали, начнётся суета. Ну к чему это вам? – Мне? Хах, конечно ни к чему. Спросите лучше этих людей. Зачем им суета? Я не знаю. Я не просила её наводить. Девушка встала рядом с приближенным, преодолев несколько ступенек на крыльце. Некоторое время они вдвоём просто смотрели в одну сторону. Элиас, видимо, увидел что-то действительно интересное вдали, а вот Люция не совсем понимала, куда он смотрит, поэтому она втыкала в пространство и думала. Она, естественно, думала об Эмме. О её потухающем огне в глазах. О её строгой шляпе. Но действительно интересным был другой момент: Люция не понимала, что будет делать Бёлер, если та не сможет ей помочь. Куда она пойдёт? Она останется с мужем? Но он ведь, вероятно, почувствовав себя хозяином женщины, может легко убить её. Эмма может переехать жить в свою квартиру, о которой, если верить её словам, муж не знает. Но рано или поздно он узнает. Особенно, если у него есть связи. Ей не избежать этого. Нет, квартира, конечно, хороший вариант, очень даже неплохой. Но ненадёжный. Можно сказать, «кратковременный». – Как Вам Вюрм? – спросил Элиас, не желая продолжать паузу. – Некрасиво. – Мне тоже не нравится. – Нужно было ехать в культурную столицу. Делаю ставки, там торговцев всяких не меньше, чем тут. Зато там красивее. А ещё там Луиза. – Кто это? – спросил Элиас. – Я не рассказывала? Это девушка, которую я встретила в трапезной. – Где вы вместо воды выпили водку? – Да, именно там… Спасибо за уточнение, мой цветочек, больше никогда не напоминайте об этом. И вообще, слушайте ответ на свой вопрос. Так вот, Луиза… Та девушка… На ней были мужские штаны. А её прическа… Она была не из тех, которые мы привыкли называть «женскими». Её волосы были очень короткими. Сначала я подумала, что это юноша, но это оказалось не так. Мы поговорили немного. Она сказала, что едет в Тоберг. Наш разговор был очень коротким, поэтому я не могу сказать многого. – Интересно. Она вам понравилась? – Да, мне нравится, как она выглядит. Я никогда ранее такого не видела. Ничего подобного. И тут – ангел, сошедший с небес! Как прекрасна… Так необычны и прекрасна. Я думаю, ей понравится в Тоберге… – Я тоже так думаю. – сказал Элиас и огляделся по сторонам. – А где вы были сейчас, госпожа? – Я просто гуляла. – Элиас уже заполнил лёгкие воздухом и собирался начать лекцию о том, что перед тем, как уйти в кругосветное путешествие, необходимо хотя бы сказать «до встречи» хоть одному человеку, но Люция поднесла указательный палец к его подбородку. – Нет-нет-нет-нет! Не стоит, не стоит… Я знаю, знаю, нужно кого-то уведомить, бла-бла-бла… Почему людям так сложно забыть о моём существовании? Ладно, не суть. Я не просто гуляла. То есть я просто гуляла, всё-таки, но… Ох, как сложно! Вы сбили меня с мысли, мой цветочек! Теперь мне нужно сформулировать предложение заново. Итак, я просто гуляла, но… – Но?.. – Но я встретила женщину в сторогой шляпе с широкими полями. Она стояла около скамейки и плакала. И мы начали говорить… – О боже мой… Вы опять во что-то вляпались и деликатно мне это преподносите? – Нет, ни разу. Ладно, немножко вляпалась. – О нет… – Немножко! Немножко… В общем, её муж… Я не знаю, как сказать. Элиас, вы же умный человек, да? Вы ведь знаете, что такое психология? Так вот, её муж – психологический тиран, понимаете? Ревнует свою женщину к каждому столбу! – Но… Насколько я понимаю, в наши дни это считается романтичным, так? – Нет. Это не романтично. Особенно, когда в ход идут кулаки. Не в отношении других ухажёров. В отношении женщины. Видите здесь романтику? Нет. Потому что её здесь нет. А если и видите, то, я думаю, вам пора лечить голову. – Ох. Простите. Я не знал подробностей. – Ничего. Главное, теперь понимаете. – Вы говорили, что вы вляпались. Пока что не вижу никакой каверзной ситуации, в которую встряли именно вы, госпожа. – Ах, да… Я обещала помочь этой девушке всем, чем смогу. – Слава богу. – Что? – Я думал, вас замешали в убийстве или ещё где похуже… – Пока нет. – Пока? – Ну да. Кто знает, что будет дальше. Может, и убийство, может, и кража. В целом, разница не велика. Как и значение моей жизни. Это лишь песчинка в море, которая пытается сделать это самое море лучше. Пока получается плохо. Кстати, Элиас, а вы… Вы мне будете скоро нужны. В уборной. Через пять минут. С ножом. – С ножом? – переспросил Элиас. – Госпожа, не пугайте меня так. У меня сердце удар пропустило. – Ну да, с ножом. Не спрашивайте. Вперёд. Двое зашли во дворец. Люция отправилась наверх, на третий этаж, где была её комната. Девушка выглядела очень воодушевлённо, несмотря на то, что разговор с Элиасом был совершенно обыкновенным и ничего не предвещал. «Я надеюсь, она не прикажет мне убить её… Я читал где-то, – заметил Элиас, – что люди ведут себя очень спокойно или даже радостно перед актом самоубийства. Потому что они определились со своим выбором. Жуткая вещь, если вдуматься. Вроде бы всё лежит на поверхности. Но жуток сам факт того, что человек рад собственной смерти. Он в предвкушении. Это… Очень странно. Так, я ведь тоже должен подняться наверх, только не на третий этаж, а на второй, и зайти в столовую. Почему я всё ещё стою? Думаю! Вот оно что! Думать… Это, оказывается, заразно. Госпожа знала об этом?». Элиас поднялся по лестнице на второй этаж. Зайдя в столовую, которая была вовсе и не столовой даже, а кухней, он принялся искать ножи. Взяв тот, что был острее остальных, он задвинул нижний ящик, из которого и достал резной деревянный нож, который, видимо, тоже не просто так в этой кухне оказался, а достался от какого-то мастера, был куплен на каком-то аукционе, как это обычно и бывает, или был украден… Это было не особо важно. Главное, что нож был красивый и острый. «Если всё-таки госпожа прикажет мне убить её, я полагаю, она будет рада, что сие деяние будет совершено именно этим ножом», – подумал Элиас, выпрямил спину, гордо посмотрел на своё отражение в остром лезвии, и, покрутив головой в разные стороны, дабы убедиться, что никто точно не видел его с ножом, отправился на первый этаж, в уборную-костюмерную. Внизу никого не было. Сначала Георг подумал, что это всё какой-то розыгрыш, не более, хотя ранее за Люцией таких выходок не замечал. Вскоре он услышал почти незаметный топот женских ног. В костюмерную вошла Люция почти в одной только ночнушке. На нижней части тела были только лёгкие панталоны, а на ногах – обыкновенные чёрные кожаные туфли. – Я не буду вас убивать, – тут же выпалил Элиас, то мельком осматривая Люцию, то переводя взгляд в пол. – Не нужно меня убивать. Подождите-ка, что это вы задумали? Зачем меня убивать? Кто-то хочет меня убить? – девушка прищурилось и наклонилась к Элиасу. – Нет, я просто думал… Я думал, что вы… – Ха, ещё чего! Не дождётесь. – Да я и не ждал особо-то… – Так и так, Элиас. Зачем я вас, собственно говоря, сюда позвала. Мне нужна ваша помощь. – Ага. Что от меня требуется? – парень улыбнулся и наклонился к Люции, поскольку та была ниже него. – Я в ваших способностях ровного нарезания, конечно, сомневаюсь, но… Обратиться больше не к кому! Итак, мне нужно, чтобы вы отрезали мне волосы. Ключицы видите? – Люция выпрямилась и опустила плечи. – Вижу. – Так вот, мне нужно, чтобы вы отрезали волосы по ключицы. Сможете? – Я попробую. А вам не жаль? У вас такие волосы… Может быть, не стоит? – Если я прошу, значит стоит. Давайте, приступайте. Люция встала напротив зеркала, около которого стоял умывальник. Зеркало было круглым, с замутнениями по краям. Это был такой дизаёнерский ход. Обычно очень красивыми считались такие зеркала, которые заключены в рамку из лакированного тёмного дерева, а тут работа была другая. Хоть и не менее красивая и изысканная. Элиас выдохнул. От волнения у него начали трястись руки. Он понимал, что анна ничего не сделает, если что-то пойдёт не так, но он был узником собственной совести, и старался делать любое дело начистоту, чтобы всё было красиво, честно, образцово. Он взял в руки крупную прядь волос Люции, снова выдохнул и поднёс к ней нож. Немного оттянув волосы, он начал резать их. Пряди падали одна за другой на пол, и Элиас понял, что даже увлёкся этим. «Главное – не переусердствовать», – думал он. – Вы в последнее время странно к приближенным обращаетесь, – заметил Элиас. – В каком смысле? – На «вы». Раньше такого не было. Небось, столица привела к этим странным правилам субординации? – Да плевала я на эти правила, валенок! – Люция злостно отвела взгляд от своего отражения в зеркале и покосилась в сторону. – Вы, приближенный, всегда ко мне на «вы» обращались. Это во-первых. А во-вторых… Хотя знаешь, в чём-то ты и прав. Я думаю, отец будет против, если я буду на людях со слугами, насколько бы приближенными они не были, общаться на «вы». Странная привычка. Действительно… Привита мне обществом, во как! Разрушает мои моральные устои. У меня все свои. Ну, может и не все, но вы-то четверо уж точно. – Хотите сказать, что ходить на людях в штанах – это ничего страшного, а как слуге сказать «ты» – так это сразу спусковой крючок для отцовского гнева, так? – Да, так. Отец ведь не комментировал эту мою выходку. Не важно, кто на него повлиял, Ларье или, дай бог, совесть. Просто постепенно всё это проворачивать нужно. Да и я не говорю, что в… Ты не прав. Мне и самой эта привычка не нравится. Но что сделаешь? На людях, как-никак, хоть какое-то время, хоть первые месяцы я должна следовать всем правилам этикета. – Да, думаю, нужно повременить… Волосы всё падали и падали на пол. Голова становилась всё легче и легче, свободнее и свободнее. И вот, минут через пятнадцать после начала эдакого «ритуала», шевелюра анны стала довольно короткой, но опрятной и аккуратной, потому что Георг, как и рассчитывал, сделал всё, что было в его силах, и сделал красиво. – Готово, – сказал Элиас, смотря на Люцию в зеркало, и улыбнулся. Проделанная работа нравилась ему самому. – Ого… – Люция посмотрела на себя спереди, обернулась, повертела головой в разные стороны, тряся блестящими волосами карамельного цвета. – Вау… Мне нравится. Это потрясающе, Элиас! Спасибо! – девушка кинулась обнимать слугу и повисла на шее юноши, что тот аж пошатнулася. – Да всегда пожалуйста… Я ведь, вроде бы, ничего такого и не сделал. – О, нет-нет, конечно сделал. Ты сделал мою дурную голову легче. Может, думать будет удобнее. Но это дело времени, потом станет ясно. А в зеркало смотреть приятно уже сейчас. Элиас ласково улыбнулся. Но улыбка быстро сошла сего лица, когда он вспомнил одну маленькую деталь, которая теперь вовсе и не казалась маленькой: – Госпожа, это конечно действительно красиво, но есть одно маленькое «но», про которое вы, вероятно, забыли… – Про что я могла забыть? – Ваш отец… – начал Элиас. – Не смеши меня! – улыбнулась Люция. – Это для меня уже не «но». Пусть думает, что хочет, его ведь дело, не так ли? – Дело не в том, что он подумает, а в том, что он может сделать. А сделать он может всё, что ему угодно, – лицо юноши стало серьёзным, но в глазах всё равно плескалась ласка и братская забота. – Что он сделает? Убьёт меня? Он сделает это за пару секунд. А мёртвому человеку уже всё равно, что там с ним сделали. – Не дорожите вы своей жизнью. – Да как же не дорожу? Дорожу. Просто… Если вдруг потеряю её, – Люция опустила взгляд в пол, – я не вижу в этом ничего страшного. Люди всегда умирали и будут умирать. Всем нам суждено когда-то гнить в земле, вопрос лишь в том, на какой момент это придётся. А мне просто всё равно. Жизнь – это хорошо, конечно, но я за ней гнаться не собираюсь. Пусть лучше она сама за мной гонится. Смерть, кстати, забирает лучших, – легкомысленно сказала Люция, выходя из костюмерной, – а я не хочу быть плохим человеком. – Какое простое отношение к такому подарку судьбы… – Жизнь – это подарок судьбы? – спросила Анна уже откуда-то из коридора. – Сложно назвать это подарком. Это, скорее, её пакость. Лично мне. В том, что слугам понравится совершенно новый вид госпожи, не было сомнений. Что Терезе, что Хартмуту, что даже консервативной Хельге – всем всегда нравились эти невероятные выходки, и плакала эта забота о последствиях, да плакала так, что залила бы уже всю планету слезами, если бы только эти слёзы были материальными. Но всё, что захватило тогда этих троих – лишь восторг. О реакции отца почему-то подумал один только Элиас. Понимая, что если никто не примет меры заранее, могут быть очень страшные последствия, сидя на лакированном деревянном стуле около кровати Люции, он постарался как можно осторожнее и ненавязчивее донести до своих «сослуживцев» то, о чём он думал на протяжении нескольких часов: – Да, всё это, конечно, несомненно, прекрасно. Без сарказма. Как вы думаете… – он выждал паузу, чтобы убедиться, что привлёк внимание к своим словам, – всем ли понравится? – Что ты имеешь ввиду, Элиас? – спросила Тереза, стеснительно приложив ладони к груди. – Чего нам всем это будет стоить? Вы не думали? – Я не думал, – честно ответил Хартмут, – но чего же теперь? Чего будет стоить, того и будет. Просто я даже не знаю, как на это реагировать. Я всегда поддерживаю политику фрау Люции, – Йорг начал ходить по комнате взад и вперёд, – делать то, что хочется – интересная либеральная мысль. Она всегда мне нравилась. И что теперь? Думать о ней, но бездействовать? Должен же быть в мире такой человек, который начнёт либеральную эру. А как её начать? Только идти напролом. Чего нам не пережить? Только саму смерть. А всё остальное разрешимо. – Ты правильно подметил, Хартмут, – сказала Люция, – только вот меня напрягает эта ваша привычка любой разговор склонять в сторону смерти. Давайте подумаем о чём-нибудь позитивном. – Сейчас я не могу думать о чём-то позитивном, – ответил Элиас, роняя строгий взгляд на всех присутствующих. – Это странно, – отметила Люция. – Обычно ты в таких ситуациях первым наперво плюешь на всевозможные последствия. А сейчас-то что? Может, тебе стоит отдохнуть? Ты ведь почти не спишь, да? – Моя любовь к яростному ночному сочинительству не имеет ничего общего с беспокойством по поводу гнева вашего отца, госпожа. – Как раз имеет. Недосып повышает чувство беспокойства и раздражительность. Признай, бояться нечего. Отовсюду есть выход. – Возможно, вы правы… – О боже мой… Только прекратите меня на «вы» называть. Я вам кто? Княгиня, что-ли? – закатив глаза, сказала Люция. Вечер. Солнце село на горизонт и начало оранжеветь. Небо, передразнивая, в ответ запылало персиково-розовыми облаками. Тепло наполняло собой душу всякого человека, кто смотрел на этот закат, созерцая последний час уходящего дня, остановившись хоть на какое-то время. Всё вокруг наполняла странная невесомая тишина. Всё вокруг хоть и шумело, но в душе царило спокойствие и витали воздушные клубы вечерней тиши. Люция была одной из тех людей, кто как раз решил остановиться и подышать вечерним воздухом, согревающим изнутри, но охлаждающим снаружи. Конечно, делать это приятнее всего было в саду, потому что помимо красивых небесных массивов картину дополняли цветы, ежедневно поливающиеся и удобряющиеся княжескими слугами. Вечер казался каким-то густым. Всё вокруг было тёплое и мягкое, будто воздух можно было потрогать рукой. Люция сидела на скамейке, свесив ноги. Солнечные лучи падали прямо на её лицо, делая её глаза похожими на какие-то чистые прозрачные минералы, что чище байкальских льдинок и легче самого воздуха. Казалось, всё вокруг замерло, затихло настолько, что девушка могла слышать собственной сердцебиение, а дыхание казалось громким, как сопранный голос итальянской оперной певицы. Солнце уже наполовину спряталось за горизонтом. Небо темнело. По другую сторону, противоположную солнцу, оно было совершенно синим, и на нём начали появляться первые звёздочки. Они, словно серебряная пыль, рассыпались на небесной глади и посверкивали своими колкими боками, глядя на Землю издалека, как на пришелицу, появившуюся из ниоткуда. Да, даже с Земли были видны их удивлённые безликие взгляды, которые только и веяли холодом и неизвестностью, чем-то чужим, но манящим, зазывающим к себе в холодные объятия, где нет ни звуков, ни ветра, ни даже воздуха. «Надо же, – думала девушка, глядя в ту тёмную часть неба, на звёзды, – люди становятся всё умнее и умнее. Множество вещей, недоступных нам двести лет назад стали частью повседневного быта к этой минуте. А ведь когда-нибудь эти существа совершат настоящий прорыв и их нога ступит на какую-нибудь звёздочку. На эту или на соседнюю… Не столь важно. И все когда-нибудь будут жить на другой планете. А потом, спустя ещё какое-то время, мы будем по этим планетам ходить, как по этажам. Жаль, что всё это произойдёт не при моей жизни. Хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на то, что же будет дальше, и какие они, эти планеты вблизи. Хотелось бы узнать о них побольше. Может, однажды я встречу человека, который расскажет мне про разные планеты, не взирая на то, что я женщина. Ведь высшее образование – это не для нас. Ах, как бы хотелось иметь у себя в кругу знакомых учителя какой-нибудь точной науки! Физика, химия… Такое чувство, будто все новшества в этих сферах протекают где-то в другом мире, где меня нет. Я бы хотела знать о них всё и даже больше. Но к чему все эти скитания в заточении собственного разума? Они всё равно не дадут мне никаких знаний, которые я так жажду получить. Нет, однажды я встречу такого человека, и он мне всё-всё расскажет… Родители всё равно не позволят мне что-то изучить. Государство не позволит. Вальтер, в конце концов, не позволит! Враг номер один. Все беды только от него. Может быть. Неужто он и впрямь кому-то нравится в качестве князя? Все обмануты. И Хельга… Ну и скотина он, конечно, ничего не скажешь. Слов нет, одни эмоции и круговорот неприличных слов, да такой, что я будто других слов и вовсе не знаю. Забавная ситуация. Только вот мне не смешно отчего-то. Весь мир – это дворец Вальтера, а я в нём, словно Хельга. Он, вроде бы, должен быть моим, но я тут чужая. Интересное сравнение. Правдивое. К сожалению». За воротами послышался топот лошадей. Остановилась карета. Из неё вышел Вальтер, а следом и родители Люции. Все они были веселы и беспечны, словно ничего плохого в их жизнях никогда и не происходило. Словно картинка из книги, где принц и принцесса приезжают на пышный богатый бал, и ничего в мире их больше не тревожит. «Сейчас кое-что потревожит», – подумала Люция, и, встав со скамейки с откровенно ехидной лыбой, направилась навстречу родителям, дабы показать творение Элиаса. Девушка шла уверенно, не задумываясь, чем всё это может обернуться. Ей казалось, что в её голове и душе не осталось ни грамма совести, и ей это нравилось. Это был своеобразный азарт к моральным беспорядкам, который заставлял её поднимать нос и улыбаться так, словно весь мир в её руках, словно и Земля, и Луна, и Солнце – всё это – её имущество, её вещи, и здесь будут царить только те порядки, которые она установит. Но, насколько мы понимаем, никаких порядков Люция не хочет и не признает. Поэтому… Полная анархия. Бардак. В головах и в целом мире. – Добрый вечер, отец, – её улыбка стала ещё наглее и ехиднее. Уперевшись руками в бока, она гордо выставила одну ногу немного вперёд. Из маленького имения для слуг вышел Хартмут. На самом деле он вышел далеко не за тем, чтобы лицезреть начинающуюся гражданскую войну, у него была другая причина. Но попал он именно туда, в самое сердце очередной моральной семейной схватки. «О боже, только не это, бог, нет…», – успел лишь подумать Хартмут и тут же услышал: – Добрый вечер, Люция. Как про… Твои волосы… – Леон заметил. Ворота скрипнули. Он положил руку на калитку и рассматривал волосы дочери. – Что-то не так? – спросила Люция. Леон счёл это за лёгкую издёвку. – Что с твоими волосами? Почему они такие короткие? – Потому что мне так захотелось. Некрасиво? – Люция… – Леон старался сдерживать гнев, но получалось плохо. Его лицо краснело всё сильнее и сильнее, он был похож на извергающийся вулкан, который своим гневом способен затмить весь земной свет и убить малейшие частички земной жизни. – Зачем ты это сделала? – Мне стало интересно. Неужто так плохо смотрится? – Это переходит все границы… Это переходит всё границы, Люция! – Леон перестал сдерживаться и перешёл на крик. Его слова слышала, можно предположить, вся улица. Они эхом раздавались по улицам Вюрма, гуляли и метались, резко, быстро, словно метель или вьюга. – Как ты можешь меня так подставлять?! Как ты можешь подставлять так всю семью?! Как у тебя совести хватает?! – кричал Леон, медленно подходя к дочери. В его глазах пылал невероятной силы огонь, превращающийся не в просто разбушевавшийся костёр, а в пожар, не оставляющие ничего живого после себя. Только пепел и угли. – Какие границы? Какие законы я нарушила? – спросила Люция, понимая, что грядёт что-то разрушительное. Она сжала руки в кулак, а глаза её стали жалобными, щенячьими. Но отступать было поздно. – Ты нарушила правила общественного приличия! Ну кто так делает? Нормальные люли так не делают! – Нормальные люди не кричат, как сумасшедшие… – выдавила из себя Люция, понимая, что робость больше ни к чему, но её тело сковывал страх. Да, страх, всё-таки, был. Всё же, куда деваться от людей, от которых ты полностью зависишь? У них в руках власть. – Нормальные люди… – Люция заметила, как на дворцовую территорию зашла мама. Её глаза были полны волнения и какой-то безнадёжной тоски, они будто говорили: «Ничего с ним уже не сделаешь, и пытаться не к чему…». Это было даже издалека видно. Эти говорящие глаза… – Сегодня мои глаза тебя во дворце видеть не должны! Вон! На эту ночь… Может, дурь вся выветрится. Леон замолчал. Он выдохнул и посмотрел по сторонам. С его лба стекала капля пота, точно лава с жерла вулкана. Не найдя более слов, он решительно зашагал по направлению ко входу во дворец. Каждый его шаг был наполнен чудовищной силы агрессией, которая лилась из каждой клеточки его души, рвала её, и душа трескалась, хрустела, еле-еле держалась от того, чтобы совсем не развалиться. Следом за ним пошла Леа. Она остановилась около Люции. Дочь смотрела на неё виновато, с некоторой ненавистью. Она не злилась на мать, как на отдельного человека, она просто не понимала, почему мама мирится с этим, почему она мирилась с этим всю жизнь. – Ты же знала, чем это кончится, – выдохнув, сказала Леа. – Мне всё равно. Я не хочу с ним мириться. – Как знаешь. Всё в твоих руках. Леа слабо улыбнулась и поспешила ко входу во дворец, успокаивать взрывающегося мужа. Следом пошёл князь Вальтер. Но он ничего не сказал, лишь окинул девушку своим высокомерным взглядом победителя, хотя в этой «битве» он вообще участия не принимал, а Люция вовсе была уверена, что он вообще не в курсе, что только что произошло. Тишина. Кучер угнал карету на задний двор, загнал белоснежного коня в загон и ушёл в свой придворный домик. Люция всё стояла в одном положении ещё минут пять, осмысливая, что произошло, и думая, что делать дальше. Ей было понятно, что теперь между ней и отцом находится пропасть, глубокая, её ничем не залатать, через неё не построить мост. Настолько она огромна. Ничего теперь в её отношениях с отцом не будет прежним. «Первый блин комом… – думала девушка. – Это правда. Как иронично, что я единственный блин в семье. Первый и последний. Полная безнадёга для сформировавшегося общества. Как же хорошо, что время не стоит на месте. Будут ещё после меня… фриковатые». Девушка повернулась. Позади неё всё ещё стоял Хартмут с кружкой в руке. Он ещё вначале всего этого невероятного шоу всего лишь хотел отнести кружку во дворец, в столовую. Но потом что-то пошло не так. Возможно, ему стало интересно понаблюдать за действом, а возможно, он просто боялся пошевелиться, потому что любое неверное движение молекулы воздуха может вызвать у Леона вспышку агрессии, сердечный приступ и правоохранительные органы. – Привет. – Добрый вечер… – выражая всем своим видом недоумение, тихо промямлил Хартмут. – Мне сказали не заходить во дворец сегодня. Ты же понимаешь, что это значит? – с улыбкой спросила Люция. Казалось, она уже забыла про то, что отец был действительно зол и всё происходящее не похоже на шутку. – Конечно. Проходи в домик. Я скоро вернусь. Отнесу, наконец, кружку… В домике было довольно тепло и уютно. Там, сбившись в кучку в женской комнате, сидели Элиас, Тереза и Хельга. Как только Люция вошла в комнатку, оснащенную только двумя кроватями, такого же количества полочками и зеркалом между ними, она, по удивлённым заинтригованным взглядам троицы поняла, что за всем этим приближенные наблюдали в окошко. – Сегодня я переночую у вас. Вы же не против? – Даже если бы были против, куда ж мы теперь денемся? – с ноткой сарказма буркнула Хельга, опуская взгляд вниз, но тут же поднимая его обратно, на Люцию. – Кстати, что произошло? – Вы и сами всё прекрасно видели. Отцу «очень понравилась» моя стрижка. Да ладно, делаю ставки, она ему точно понравилось. Просто он слишком зависим от мнения общества, вот и бесится. – Я предупреждал. Но, хочу сказать, исход не такой уж и плохой. Теперь у нас будет целая ночь, чтобы поговорить в полный голос, попить чай и, соответственно, не спать, – на лице Элиаса засияла хитренькая улыбка. В комнату зашёл Хартмут. Он мельком посмотрел на всех присутствующих и остановил свой взгляд на Элиасе, который смотрел на него подозрительно ехидно. – Что? Что-то не так? – спросил Йорг, нахмурив брови. – Нет, ничего. Э-э-э… Хартмут, будь душкой, принеси, пожалуйста, заварник и пять кружечек, – Элиас улыбнулся ещё ехиднее. – Да чтоб вас всех! Тьфу… – выругался тот. – Только же что в столовой был. – Ой-ой-ой, не рычи. Пошли, сходим вместе, – сказал Элиас. Юноши удалились за кружками. Слышно лишь было, как Элиас смеётся над чем-то, а Хартмут тихо ругается, пытаясь потушить огонь внутри своей головы, но тоже иногда похихикивает. – Дамы, как вам моя невероятная выходка? – спросила Люция, а уголки её губ расплылись в ехидной лыбе, такой же, какую ещё несколько мгновений назад носил на лице Элиас. – Действительно невероятная… – тихо ответила Тереза. – По лезвию ножа ходите. – Знаю. – сказала девушка, присев на кровать рядом с Эттой. – Зато нескучно. – Очень сомнительные у тебя развлечения… Люция? – робко спросила Этта, не привыкнув к тому, что девушка пожелала называть её по имени и обращаться к ней на «ты». – Сомнительные, ничего не скажешь. А как мне ещё развлекаться? Все эти балы и вечера не такие уж и интересные, какими казались на первый взгляд. Человеческие эмоции – вот, что интересно! – Но гнев твоего отца – это не интересно, это чудовищно! – Да что ты! А как по мне, так это забавно. Когда он злится, он похож на сумасшедшего бобра. – Кошмар… – Хельга положила руку себе на лоб, понимая, что серьёзность – это не самое близкое Люции слово. – Вот дошутишься так, а потом сложится, как у меня. И что будешь делать? – Не сложится. Я своё отвоюю. Ночь была бессонной, но не мучительной. Не сказать, что Люция вообще в последнее время спала, как младенец – непроизвольные бессонницы, вызванные переездом и новой обстановкой, периодически не давали сна. Но эта ночь была спасена хорошей компанией. Конечно, одного маленького заварника на всю ночь не хватило, потому что разговаривать до утра – это шесть часов, а маленький заварничек – это, как максимум, час. В полночь в столовую не пробраться, потому что можно кого-нибудь случайно разбудить, а этого не хотел никто. Приключений на данный день было и без того достаточно. Однако это не мешало Люции и приближенным слугам говорить до утра о разных вещах, понимая, что утром кто-то не встанет. Как максимум, днём. Но ночной сон – для слабаков.