Tenebris. Люция

Гнев Леона – это, конечно, вещь непредсказуемая. Но Люции было всё равно, потому что любые его вспышки гнева по существенным и несущественным причинам вызывали у неё смех. Для неё это было всего лишь игрой, в которую нельзя выиграть, потому что это просто невозможно, но можно неплохо провести время, забавляясь над какими-то пустяками и собственными проигрышами. И смотря на эту игру, как на очередной способ развлечься и вызвать улыбки у близких людей и у самой себя, Люция оставалась в ней победителем. Но гнев отца не затянулся надолго. Уже на следующую ночь девушка ночевала в своей комнате, во дворце, будто ничего и не случилось. Дурь из неё так и не вышла, но до очередной выходки надо притворяться, будто вышла. Каждый раз работает, проверенный механизм! Несмотря на то, что Люции было позволено спать в своей комнате, как и в принципе, планировалось даже самим Леоном, ведь это были всего лишь «воспитательные меры», он всё равно смотрел на дочь не так, как прежде. Что-то изменилось в его взгляде. Он был более не таким, которым родители смотрят на обычных шаловливых детей, а таким, что в нём читался страх, потому что Леон знал, что Люция может многое изменить. Она может внести чудовищную перестройку в общество и совершить целую социальную революцию, которая унесёт людей, нервные клетки… Много чего унесёт. Он понимал, что в его дочери живёт какой-то скрытый, а может быть и не скрытый, а просто нераскрывшийся потенциал, который с каждым днём проявляет себя всё ярче и ярче в каких-то мимолётных фразах, движениях, действиях, взгляде и даже выражении лица при разговоре, потому что именно в таких мелочах и раскрывается человек, раскрывается его персона, он становится тем, кто он есть, кем он всегда был или кем стал, в таких мелочах можно разглядеть мотивы и намерения, мысли и сомнения, многие вещи, которые не увидишь невооружённым глазом, которые не поддаются понимаю с первой встречи, за которыми нужно следить довольно долгое время, чтобы понять хоть каплю из того, что может означать та или иная деталь, тот или иной взгляд и жест, ведь всё, что делает человек, на что-то направлено, потому что ни одно действие не может быть совершено без цели, и когда все эти мелочи собираются воедино, то можно увидеть полную картину того, что представляет из себя тот или иной человек, что он несёт в душе, каково его бремя, каково его ощущение себя и понимание всего мира в целом, каковы его взгляды и мысли на тот или иной счёт, его мнения, его натуру, то, что он ценит, все его слабости, которые могут отражаться в глазах, если точно понимать, в какую часть души нужно смотреть, что в ней вообще нужно искать и как найти именно то самое сокровенное и горящее, словно, пока что, маленькая спичка, брошенная в костёр, но разгорающаяся с такой скоростью, что никто, никто не может это контролировать. А Люция в это время чувствовала какое-то главенство над ситуацией. Непредсказуемость – вот, что руководило ей и целым миром. Она держала в страхе, мотивировала, убивала и воскрешала, давала надежду и отнимала её, разжигала интерес, создавала интригу и пугала. Да, определённо, непредсказуемость – это та вещь, которая имеет при себе те характеристики, которые нужны для того, чтобы совершить немаленький переворот в какой-нибудь сфере жизни или во всей жизни в целом. И Люция очень гордилась тем, что у неё это качество есть, что оно может создать и разрушить что угодно. Прошло три дня с момента последнего инцидента. Ничего не изменилось – Леон по-прежнему немного зол и предвзят (и на это есть очевидные причины), Леа по-прежнему ничего не собирается делать с главенством мужа, а Люция готовит очередную выходку. Нет, она не готовит её, а, скорее, думает, как бы сделать её компетентной и менее провоцирующей на гнев. Правда, ответ очевиден – никак. Просто нужно выбрать удобный момент, чтобы вокруг были люди, чтобы отец не позволил себе кричать, ведь мнение общества для него превыше всего, что существует на планете, потому что вокруг только люди, только уши, глаза и рты, способные распространять слухи быстрее скорости звука, говорить без конца и смотреть на зрелища, которые им подаются на блюдечке, да есть хлеб насущный, который подаётся на всё том же блюдечке. Они постоянно голодны и им постоянно скучно. Для них жизнь – это развлечение, а развлечение – это позор, поэтому, если не хочешь вызывать смеха – не будь посмешишем. Вот такие у них аморальные гнилые законы, провалившиеся в землю уже давно, но соблюдаемые дольше, чем они, по сути, существуют, потому что какое-то время эти законы были негласными и неписаными, и они действительно существуют, несмотря на то, что все эти люди пытаются показывать только свои «приличные» стороны. Всю эту фальшь и душевную жестокость видно сразу, она бросается в глаза, как яркое солнце, палящее в жаркий день с невероятной силой. Очередной бал, очередной вечер. Странно стало видеть Люцию в последнее время в платье. Ну что же это такое – кто-то недавно агитировал за брюки! Но Люция надела платье по просьбе матери, ведь они обе понимают, что это кончится очередной истерикой и разбитым эго мужчины, пытающимся подать всем урок «как нужно жить». Люция ничего не имела против платьев. Они по-прежнему красивы и привлекательны. Суть заключалась лишь в удобстве. Платье Люции тоже было красивым. Как и большинство остальных. Оно было бледно-розовым с такого же цвета жемчужинками. Так же на платье были вышиты красные цветочки, которые были небольшими и аккуратными. Рукава были прозрачными, как лёгкий туман в росистое прохладное утро. А корсетная часть была совершенно обыкновенной – один тон, на котором в несколько ниточек расходились желтые узоры. Люция не любила слишком пышные навороченные платья. Опять-таки – она ведь ценитель комфорта! В пышных платьях неудобно ходить, неудобно сидеть, лежать, стоять на голове и вообще всё неудобно. Чем строже платье, тем оно комфортнее и мобильнее. То бишь не нужно держать всех этих подолов и подкладов, чтобы сделать пару шагов. Оно ровненько и спокойненько волочится само по себе. Ну не красота ли? В очередной раз Эрих предложил Люции потанцевать с ним, но её ответ был заранее очевиден. Она больше не смотрела на Эриха, как на человека, потому что думала, что она вполне в праве считать, что он является чем-то ниже её самой. Точнее, не он, а его странные поступки и навязчивое поведение. После рассказа Хельги о её судьбе Люция примерно понимала, чего от неё хочет Эрих, но он был подозрительно обходителен, что вводило её в ступор и делало всё очевидным одновременно. Все его слова, движения и взгляды были какими-то поверхностными, но мутными и неясными, будто Эрих был не в своём уме, а может быть, и в своём, но явно нездравом, а в каком-то затуманенном, как тот самый туман, но не утренний, а тот, что можно заметить в лесу, около речки, когда погода пасмурна, а холод бродит по телу, оставляя на нём свои следы в виде мурашек и прохладных капель росы. Что-то настораживало девушку в нём и заставляло не срывать и не кричать, а быть предельно осторожной. Но иногда, конечно, не получалось – вырывалось какое-нибудь оскорбление, не обидное, но колкое: какой-нибудь валенок или пень… На вечере людей было неимоверно много. Столь многолюдный вечер Люция ещё нигде и никогда не видела. Все люди такие нарядные, счастливые, а может быть, на них просто это «масочное» счастье, и все они в душе так же глубоко взволнованны перед своей жизнью и почти что разочарованы в мире, как и Люция. «Люди, которые хотят внести изменения в жизнь, обычно никогда не бывают счастливы. Почти никогда. Вот я… я бы хотела, чтобы мир стал более свободным, чем он есть сейчас. И это не даёт мне покоя. Вдруг он таким никогда не станет? Нужно что-то делать! Прямо здесь и сейчас… Оказывается, вокруг меня творятся такие моральные и политические беспорядки, что и подумать страшно, что где-то может быть ещё хуже. Всё никак не выходит из головы эта ситуация с Хельгой и Вальтером. Ну как, ну как так можно было? Как у человека совести хватило? – думала девушка, подперев щёку рукой. На маленьком блюдце рядом с ней лежал кусочек тортика, которые она ела медленно и с неохотой. Настроение было неподходящее. Это было странно, потому что обычно Люция любила поесть и её аппетит никуда и никогда не пропадал. А сейчас – как рукой сняло! Кошмар, даже еда стала скучной. А это сигнал о том, что всё стало действительно плохо. Это касается не только плохих мыслей. Вот когда человек приходит к доктору с жалобами на боль в животе, да и вообще на что угодно, один из ключевых вопросов врача: «не уменьшился ли аппетит?». Ответ на этот вопрос может многое рассказать о состоянии человека. И в нашем случае мы видим, что оно явно не самое лучшее. – И это ведь один только случай… А сколько их всего? Если так подумать, то любой человек может провернуть какую-то невероятно ужасную вещь, имей он власть или деньги. Или всё сразу. Он может получить что угодно и замести любые следы. Он может даже убить кого угодно! Нельзя никого подпускать слишком близко к себе. Кто-то может узнать слабые стороны и… И всё! Пиши пропало. Но это ещё мелочи. Всё это может тянуться за одним человеком, а потом переброситься на дорогих ему людей, и будет вообще плохо. Плохо – это даже мягко сказано. И ведь умудряется кто-то же совершать такие мерзкие и бесчестные поступки! Дурно становится». – Госпожа, всё ли с вами ладно? – спросил Элиас, сидящий напротив. Он закатил пышные рукава по локти и наклонил голову, изумлённо глядя на девушку. Взгляд его был взволнованный, ни черта не понимающий. Чем дольше Люция живёт, тем больше она думает, и он это понимал и видел. – А? Я? Всё нормально, нет, всё хорошо. Просто думаю… – начала мямлить Люция, выходя из своего мира раздумий, в который она погружалась каждый раз, как это было удобным. – Это понятно. О чём вы думаете? – Элиас наклонил голову ещё сильнее, а его брови вскочили немного вверх. Его руки переплелись в замке. – О том, что в мире много несправедливых вещей, конечно. Постоянно вспоминаю этот рассказ Хельги. Аж нехорошо становится. Надо же… Вот так просто, оказывается, людям, имеющим власть, разрушить судьбу человека. Стоит лишь отдать какие-то цветные бумажки, чтобы этот человек навсегда остался ни с чем. Кошмарные вещи. – Вы правы. Несомненно. Знаете, возможно, это прозвучит странно, – на лице Элиаса заиграл лёгкий румянец, – но я действительно горжусь вами. – Э-э-э… Простите? – Ах, ну что вы? Не делайте вид, будто не понимаете. Я горжусь вами. Горжусь потому что вы имеете дело с целым и его странными порядками. Потому что готовы отстаивать свою точку зрения и всегда прийти на помощь тем, кто в ней нуждается, готовы бороться с малейшей несправедливостью мира. Я горжусь. Мы все гордимся, – сказал свою небольшую речь Элиас, указывая взглядом на остальных приближенных, сидящих рядом с ним. – Неожиданно. Весьма… неожиданно. Спасибо, – ответила Люция и приторно-карамельно улыбнулась. – Я тоже горжусь вами. – Какие поводы для того, чтобы нами-то гордиться? Мы – всего лишь слуги. Ничего более. – О, нет-нет. Теперь вы не притворяйтесь, что не понимаете, о чём я. Вы моя опора и компания, с которой я чувствую себя в своей тарелке. Если бы не вы, возможно, я бы тоже была, как все эти… И поощряла бы всякие пакости. Фи… От самой себя было бы противно, наверное. – Тогда… Вам тоже спасибо за приятные слова. Что же, а теперь продолжим с безнадёгой в глазах есть торт… Или чем мы там можем заняться? – Нет уж, спасибо. Я пойду, прогуляюсь по залу. Не могу уже сидеть. Я скоро приду. В зале было душновато. Люция постаралась продраться к выходу, чтобы просто набрать полную грудь холодного воздуха, который тянул снизу, но это было не так легко. Дамы в пышных платьях двигались весьма неловко, если дело касалось того, чтобы быстро отойти, когда кто-то идёт и нужно дать дорогу, а тут ещё и танцы намечаются, что значительно увеличивает количество стоящих в зале, поэтому помещение стало не просто местом сбора людей, а каким-то адским котловищем, где все с какой-то маниакально-аристократичной охотой варятся. Но ближе к выходу из зала внимание Люции что-то привлекло. «Шляпа!» – подумала девушка и кинулась навстречу к шляпе. Точнее, не к самой шляпе, а к той, кто в ней был. И это, что неудивительно, была Эмма. Она застенчиво мялась в углу, абсолютно ничего не делая и будто пытаясь скрыться от взглядов окружающих. – Лаура! – крикнула Люция, и, стараясь не толкать окружающих, уверенно направилась в угол зала. – Что? Люция? – Эмма прищурилась, чтобы разглядеть зовующую. – Я так рада тебя видеть! Ты тоже здесь! – Эм-м-м… Да, неожиданно. – промямлила девушка, опуская взгляд в пол. – Ох, простите, если неудобно на «ты». Я совсем забыла, что мы познакомились сравнительно недавно. – Нет, всё в порядке. Можете… можешь обращаться ко мне так, как сочтёшь удобным. – Что-то случилось? Выглядишь очень скованно. – Я ведь могу тебе рассказать, верно? Я знаю, скорее, что да, потому что ты похода на человека, которому можно многое рассказать… – Весьма неожиданное начало диалога, но очень интригует. Э-э-э… продолжай. – Мы с тобой говорили о моём муже. Он уехал ненадолго. – Хорошо ведь! Разве нет? – Если бы… Это ничего не меняет. У него много связей. Я бы хотела потанцевать сегодня с кем-нибудь, самого танца ради, но здесь есть люди, которые увидят меня и доложат мужу. Он ревнив. Я пришла на вечер, но он ничего мне не дал. Я просто простою здесь. – Говорю же – бежать тебе от него надо. Да и вообще… Знаешь, есть у меня вариант один. Я знаю с кем ты можешь потанцевать. И у твоего мужа не будет никаких аргументов против тебя. – И с кем же? – спросила Эмма с огоньками интереса в глазах. Предложение Люции её явно заинтриговало. – Со мной. – С тобой? – удивилась девушка. – Почему нет? Твой муж говорило том, чтобы ты, вероятно, не смела прикасаться к другим мужчинам. Так? – Эмма качнула головой. – Но про девушек он ведь ничего не говорил? Так что давай станцуем, как подруги. В своё удовольствие. Предложение Люции ошарашило Эмму. Оно было весьма непредсказуемым, но девушка говорила об этой идее с такой уверенностью, будто всю жизнь предлагала другим женщинам с ней потанцевать, будто это было обычным делом для неё. На её лице ни капли румянца, ни капли смущения. Будто партию в шахматы предложила сыграть. Или испить чаю. Не суть важна. Эмма успела лишь удивиться этому. – Ну так что? Станцуем хотя бы вальс? – Но… но что скажут люди? – Ой, а тебе не плевать? – с укоризной спросила Люция. – Тебе муж запретил танцевать с другими мужчинами. Про женщин – ни слова. Всё остальное – пустяки. Так что давай, не отказывай себе в том, ради чего ты сюда пришла. Вперёд. – Ладно… Я попробую. Девушки подошли к центру зала, где обычно танцевали дамы и кавалеры. Это был маленький моральный переворот. Что-то изменилось в одной лишь танцевальной паре, но множество взглядов было приковано к двум девушкам, держащимся за руки. Как только прозвучала первая нота, которую, растягивая, взяла тоненьким голоском скрипка, Люция обхватила Эмму одной рукой за талию, а другой рукой взяла её кисть, и девушки начали кружиться в танце. Ничего примечательного, это был просто вальс. Раз-два-три, раз-два-три… Изумлённые взгляды… Отовсюду. Им всем так интересно. Платья девушек вились вокруг них, крутя вихри шёлка и хлопка, жемчужинки поблёскивали своими матовыми глазками, смотрели отовсюду кокетливо и игриво. Сначала Эмма чувствовала себя неуютно. Она никогда не танцевала с девушками даже в школе, когда нужно было готовиться к каким-нибудь праздникам, где точно нужно будет танцевать с кавалером. Обычно дети всегда репетировали либо в парах, где только и мальчики, и девочки, либо в одиночку. Лауре было неловко. Она смотрела на свою партнёршу по танцу, то краснея, то бледнея, то посматривая на окружающих, и понимая, что те пребывали в лёгком шоке. Люция же лишь улыбалась, забавляясь тому, как мило та смущается. Пары, которые танцевали, обратили внимание на девушек. Им хоть и было не особо до них, да хоть одним глазком взглянуть хотелось. Всё же не каждый день такое увидишь. Эмма и Люция привлекли внимание и сидящих за столом. Глаза и уши были повсюду, всем было в диковинку, всем было до одури интересно, хотя не происходило ничего сверхъестественного. Но вскоре внимание зала привлекла ещё одна интересная пара. Где-то, сначала в уголке, а потом ближе к центру, начала танцевать интереснейшая парочка. Парочка парней. Люция краем глаза заметила сие чудо природы и оценила. На десять из десяти, конечно. – Чтоб я ещё раз согласился провернуть с тобой такое!.. – ворчал Хартмут, краснея настолько, насколько это вообще возможно, и отводил взгляд, стараясь во что бы ты ни стало не встречаться взглядом с Элиасом, крепко сжимающим одну его руку. – Да ладно тебе, это всего лишь вальс! Ничего такого. Посмотри на них всех, они в шоке! Всего лишь развлечение для публики. Ты будто что-то кошмарное делаешь, – ответил Элиас, легкомысленно посмеиваясь. – Да, что-то кошмарное я точно делаю. Например, держу тебя за руку. – Ага. А второй своей рукой я держу тебя за талию, – ехидно улыбнувшись, дополнил Элиас. – Ужасно. Просто помолчи. Парни кружились в танце, и, иногда, когда Георг встречался взглядом с Люцией, он улыбался настолько широко, насколько мог, его губы расплывались в самой довольной улыбке, и он даже прикрывал глаза. Его щёки налились розовым цветом, словно алые яблоки на снегу, и даже блестели. Он выглядел действительно счастливым и просто получал удовольствие от всего происходящего. Для него это было не больше, чем забавой, очередной шуткой, чтобы потешить свою немного дурную головушку. А ещё ему очень нравилась его пара. Хартмут правда хорошая пара. Немного ворчливая и категоричная, но хорошая. Кстати, Хартмут тоже был этой выходкой доволен, несмотря на то, что периодически обречённо вздыхал и краснел. Ему тоже всё это казалось довольно забавным, но его волновало мнение людей слишком сильно. Он не мог расслабиться и просто танцевать, хоть и понимал, что как теперь не протестуй, исход будет для всех один. А Элиас, в принципе, был хорошим партнёром для танца. Он хорошо танцевал, потому что увлекался балами. Когда он был младше, Штейнеры брали его с собой, как приближенного, на разные вечера. Тогда Люция была совсем ещё маленькой, и ни Хартмута, ни Терезы рядом не было. Только он, ещё подросток, да Хельга. Но вот, произведение начало замедлять свой ход, завершалось богатыми аккордами субдоминанты, доминанты, и, наконец, тоники. Скрипки перестали петь. Наступила полная тишина. Но это не только потому, что затих небольшой симфонический оркестр, а потому что почти все взгляды были прикованы к двум нестандартным, в нашем случае, парам. Они сделали финальные шаги в своём вечернем вальсе. Люция смотрела на Эмму ласково, как мать, сделавшая своей дочери какой-то подарок. Эмма лишь с благодарностью хлопнула ресницами, отвела взгляд и её щеки снова покраснели. – Спасибо, – тихо сказала девушка, – я уж думала, я зря пришла на этот вечер. – Да пожалуйста. Это ведь всего лишь танец. – Зато какой! – посмеялась Эмма. – Это точно. У меня ещё ни разу таких не было. Элиас самодовольно смотрел в глаза Хартмута, заставляя того смущаться. Он же с облегчением вздохнул, ощущая на собственной коже, что взгляды людей «отступают», и отстранился от рук Элиаса: – Господи, наконец-то тысяча глаз больше не прикована ко мне… – Ты только из-за этого ведёшь себя, как капризное дитя? – нахмурив брови, спросил Георг. – Это был просто позор… – Нет, это было потрясающе! Ты так не считаешь? – Ладно, – сказал Хартмут, смыкая свои руки в замок, – допустим. Твоя правда. Но… – Никаких «но»! Ты просто слишком много внимания посвящаешь «чужим глазам». Все эти люди… Ты с большей вероятностью их боле никогда не увидишь. Они пришли и ушли. На этом ваши пути расходятся! – говорил Элиас, идя за руку с Хартмутом вглубь толпы, к столу, всё дальше от танцующих пар. – Может быть, ты прав. Но это не так легко, как кажется… Всё было тихо. Это было очень подозрительно. Нет, шум был. Но Леон… Вот, что напрягало Люцию. «Это что, затишье перед бурей? – думала девушка, подперев щёку рукой, находясь в карете. – Нет, это какой-то обман. Отец не мог взять и оставить всё вот так. Он ведь точно скажет что-то про мою… про нашу выходку. Ему это не понравилось, ой как не понравилось! Я старалась». Несмотря на то, что остальную часть вечера Леон провёл в настроении довольно праздном, Люции было неспокойно на душе. Она понимала, что что-то здесь не так. Отец даже смотрел на неё на вечере и улыбался. Просто добродушно улыбался. В его глазах не было абсолютно ничего. Ни удовлетворения, ни злобы, вообще ничего. Это не могло не пугать и не настораживать. Просто было непонятно, чего от него ожидать, потому что пустые глаза – это самое сложное, что есть в человеке, ведь неизвестно, что творится в его душе, что у него на уме. Это полная непредсказуемость. «Как он смеет использовать моё же оружие против меня?! – негодовала девушка у себя в голове, то хмуря брови, то вскидывая их наверх. – Стоп. Это же его оружие. Непредсказуемость… Ну да. Его оружие. Ничего не знаю, будет моим». Карета начала замедляться. В животе девушки начала образовываться какая-то пустота, тревога росла. Волнение и страх перед неизвестностью. Полная непредсказуемость. «Вот, до чего доводят слабоумие и отвага», – обречённо думала Люция, тяжело вздыхая. Сердце ёкало. Карета, наконец, остановилась. Сердце пропустило один удар и начало биться с ещё большей тревогой и торопливостью, воздуха начало не хватать, лёгким было тесно в груди. «Нет, что-то здесь не так, это точно, – думала девушка, – делаю ставки. Что же, надейся на лучшее, готовься к худшему. Работает как часы». Леон вышел из кареты первым. За ним и Леа. Взгляд у неё был по-прежнему тоскливо-безнадёжный, но в этот раз он не предвещал ни плохого, ни хорошего. Видимо, Леон молчал всю поездку. И это было странно. Из второй кареты начали выходить слуги. Люция выпрыгнула самой последней. Она то посматривала на отца, то опускала глаза в пол, стараясь не ловить ненужных взглядов. На лице Леона поблёскивала лёгкая улыбка, что не могло не вводить в ступор. Это казалось каким-то кошмарным сюрреалистичным сном, сюжет которого нельзя предугадать, потому что он возникает из ниоткуда и уходит в никуда, так же бесцельно, как и ходьба взад-вперёд по комнате. Всё семейство двинулось ко входу во дворец Вальтера. Леон шёл гордо, роняя броские, и даже, казалось, радостные взгляды на всё вокруг: на траву, на садик с цветами, на сам дворец, на домики для слуг – всё его радовало. Но с каждым его шагом этот пыл становился всё жарче и жарче, будто вулкан, и становился каким-то истеричным, нежели радостным. Вальтер медлительно шёл впереди всех. Казалось, будто он чувствует, как сзади него пышет огонь, которым с каждой секундой всё больше наполняется Леон. Перед самой дверью дворца Штейнер остановился и повернулся лицом ко всем, кто шёл сзади него. – Какой прекрасный день сегодня, не правда ли? –он глубоко, насыщенно вдохнул весенний воздух и так же смачно выдохнул, пытаясь сдерживать себя в руках. «Вот и настал мой час», – подумала про себя Люция, сковывая свои руки в замок. – Да, действительно… – с некоторым подозрением посмотрела Леа на своего мужа. – Он был бы ещё прекраснее, если бы не одно «но»… – он посмотрел на дочь. Его взгляд стал тяжёлым, как карета вместе с лошадьми. – Что-то не так? – уже ничего не боясь, спросила Люция, понимая, что назад дороги всё равно нет, и терять уже, в принципе, нечего. – Это было кошмарно, – улыбка Леона всё равно оставалась на его лице, но она была злостной, как у психопата, желающего прикончить кого-то прямо здесь и сейчас. – Просто ужасно. Мне стыдно… Мне позорно! Иногда я думаю, почему моя дочь позволяет себе такие выходки? Неужто я действительно в чём-то провинился? Где я был не прав? Что я упустил? Может, тебе не хватило отцовского внимания? – Нет! Нет-нет-нет-нет-нет-нет… Спасибо. Нет. Хватило. Более чем, – завертела головой девушка. – Так вот же! В чём тогда подвох? – в воздухе повисло напряжение. Секунды превратились в минуты, а минуты – в часы. Кто-то смотрел на Люцию, как на последнюю надежду правосудия, угасающую под стыдом и гневом традиций и строгости, где нет места поддержке, шуткам и улыбкам. Даже легкомысленному поведению. Там вообще ничему места нет, кроме как замужеству, детям, семье, где никто ни к кому ничего не чувствует, вечерам без музыки. – Я думал, это моя вина. И если бы она была моей, я бы загладил. Но нет! Вина не моя. Это просто моя дочь сходит с ума! Мало того, что ты творишь бог знает что, так ещё и этих туда втянула! – Леон начал переходить на крик. Он кинул взгляд на Элиаса и Хартмута, что стояли рядом друг с другом. – Или… это они тебя втянули? Вы плохо, ой как плохо друг на друга влияете. Все! Сегодня ты снова не ночуешь в замке. И к домикам приближенных не подходи. Может быть выветрится из тебя вся дурь хотя бы на этот раз. Всё! Все по своим комнатам. Не разговаривая. Леон развернулся, и, тяжело выдохнув, открыл двери дворца. Все, кроме слуг, начали заходить вслед за ним. – Люция… – начал Хартмут. – Всё нормально, всё как обычно, просто сегодня кто-то будет спать на газоне, – улыбаясь, ответила девушка. – Нет, нет, это не нормально. Прости, что мы тоже на вечере… – Да что ты! Это было потрясающе! Вы с Элиасом отменно танцевали, прекрасно выглядите вместе. – Нет, мы не выглядим прекрасно вместе, – начал смущаться и отговариваться Хартмут, – но спасибо, конечно. Но это не так. Нет, вообще я не об этом хотел сказать. Тебе пришлось отвечать за нас. Спасибо. Прости за это. – Нет, нет необходимости извиняться! Я бы и так, и эдак получила. А вы скрасили вечер. Спасибо. – Не разговаривая, я сказал! – крикнул Леон, завидев, что Хартмут и Люция решили перекинуться парой слов. – Я не уверен, что мы можем чем-то помочь, но если что… – Всё нормально. Просто сегодня я, как истинный интеллигент, буду спать в клумбе. Спокойной ночи. – Спокойной ночи… – выдохнув, сказал Хартмут и направился к домикам, тоскливо посмотрев на Люцию. Девушка стояла на том же месте, не понимая, куда примоститься. Делать всё равно было нечего, поэтому она просто смотрела вслед слугам. Те тоже печальненько посматривали на неё. А у неё всё вызывало улыбку. Презабавная же, право, штука. Интересный день, не менее интересная ночь. Красочная жизнь. Люция направилась к саду. Закат пылал. Небо переливалось оранжевым, жёлтым, а где-то синим. Ночь выплывала, укутывала своим тёмным одеялом, сияющим редкими звёздочками. Девушка зашла в сад, отворив небольшую калиточку. – Неплохо, – вдруг послышался голос Эриха. – Боже мой! Напугал, валенок… – схватившись за сердце, сказала Люция. – Как ты сюда проник? – А по мне не видно, что я прыгнул с балкона твоей комнаты? – спросил парнишка, доставая из своих волос засохший лепесточек. – Неплохо выглядишь для человека, решившего прыгать с третьего этажа. Вполне презентабельно. Только зачем? – Да просто… Отец твой странный. – Ого. Хоть в чём-то наши взгляды схожи, – сказала девушка, присаживаясь на бортик круглой клумбы. – Так ты по этой причине спрыгнул? – Вовсе нет. Хотя да. По этой. Просто… Мне знакомо это чувство. Ты сама понимаешь. – Тоже считаешь своего отца странным? – Да. Э… Извини, можно мне немного выговориться? – спросил Эрих, и на его щеках заиграл виноватый румянец. – Ого, неожиданно. Давай. Надо же мне как-то мою неприкаянную ночь коротать. – Хм-м-м… Я не знаю, с чего начать. Во-первых… Я бы хотел извиниться за свою навязчивость. Это тоже не моя инициатива. Отца. – А, ну тогда всё становится куда яснее. Можешь не извиняться. Тут всё понятно. – Хорошо, спасибо. Так вот, мой отец… Он видит во всём наживу, понимаешь? Ему важны только деньги и всё, что он может на них купить. По среднему размеру дворца так и не скажешь, но это так. Это всего лишь прикрытие. Он воспитывает меня так, чтобы я был, как все люди вокруг. Чтобы я был нормальным, обычным. Скажи мне, только честно, ты считаешь брак обязательной частью жизни? – Нет, ни разу. – А он считает. Только тут дело не в любви, а в имуществе. Мне кажется, что он всё у всех заберёт когда-нибудь. Даже последнее. А я бы не хотел посвящать свою жизнь этим грабительствам. Но он слишком силён. Не могу перестать плясать под его дудку. Это кошмарно, я знаю. Он выбрал тебя, как свою цель. – Ты поэтому за мной хвостом ходишь? – Боюсь, да. Только не вини меня в этом. – Да я и не собиралась. Не всякий может разгильдяйствовать, подобно мне. Тут либо смелость, либо отсутствие ума. Обычно мной руководит второе. А ты, вроде, на глупого не похож. Так… что там дальше? – Так вот, он выбрал тебя. Чем сильнее ты выходишь за рамки, тем интереснее ему играть с тобой. Он сильнее. Пока что, я надеюсь. Ему доставляет удовольствие получать награды, которые не так просто заполучить. Твою волю, например. Ты понимаешь, о чём я. Я уверен. – Не совсем. Можно подробнее? – Конечно. Ну вот, допустим, ты становишься всё сложнее и сильнее, тобой руководит твоя воля, твоя огромная сила духа, которой я, к слову, восхищаюсь. Если ты не знала. Теперь знаешь. Так вот, ему будет очень приятно, когда он сможет эту волю у тебя отнять. Мол, смотрите, я даже этого человека сломал. Даже этого… – Поняла, приняла, обработала. Ужасно. – И не говори. – Спасибо, кстати. – За что? – Ты сказал, что восхищаешься моей силой воли. Спасибо. – Не благодари меня, тут нет ни капли моих усилий. Это всё ты. Я просто удивляюсь, как тебе раз за разом удаётся что-то провернуть. Ты отвечаешь за все свои поступки, но продолжаешь… Фантастика! – Мне просто скучно. Ты слишком переоцениваешь меня и мои действия. – Нет же! Это ты себя недооцениваешь. Беседа длилась примерно два часа. За это время юноша и девушка успели пообсуждать, казалось, всё на свете: своих отцов, общество, понятие морали, власть, выпечку в бутике за углом. Оказалось, у них довольно много общего. Эрих – не тот человек, которым казался сначала. Это обычный юноша, у которого есть свои мечты, проблемы, тревоги. Он вовсе не навязчив, лишь следует указаниям отца, чья власть столь велика. Когда-то Эрих пытался. Он пытался сделать что-то, что могло бы изменить его жизнь и, наконец, оторвать от земли. Он устраивал голодовки, проводил собственные шествия, агитировал народ, но поплатился, и теперь он уверен, что больше никогда, никогда не сможет обрести счастье и покой, не сможет получить ту жизнь, к которой он стремился ещё совсем недавно, буквально пару лет назад. Он просто боится поплатиться снова, понимая, что жизни других стоят его жизни собственной, и тихонько восхищается Люцией, её маленькими прорывами.