Tenebris. Люция

Время идёт, ничего не меняется. Люция всё так же что-то делает, позволяет себе открытые высказывания, много думает. Привлекает к себе внимание. В основном. С течением времени имя девушки разносится по всему Вюрму. Она больше не кто-то неизвестный, а личность, которая имеет какое-то место в жизни каждого жителя города и меняет его судьбу с ног на голову эффектом бабочки, как минимум. А друзей у неё по-прежнему нет. Несмотря на то, что часто Люция ловит на себе взгляды фриков, которые имеют схожие взгляды, никто не решается начать с ней беседу. Даже так, невзначай. Хотя обычная девочка, вроде. В брюках и с короткими волосами, опрятная, прямолинейная немножко. Но всё же обычная. Люция же всегда считала себя поистине обычной. Такой же, как и все вокруг в её возрасте. Ведь, так или иначе, все мы в одной кастрюле варимся и мечтаем только об одном. О счастье. Только каждый делает это по-своему. Кто-то хочет получить счастье обманом, самоутвердиться за счёт других, а кто-то отчаянно борется с системой, понимая, что он может стать началом нового мира и концом старого. И наша героиня тоже мечтала о счастье. Только не совсем о своём. Она никогда не думала, что на самом деле значит это слово, она не понимала точного его определения, и, скорее всего, это потому, что существует множество его вариаций, и собрать их всех воедино просто невозможно. Люция не понимала, что такое ощущение счастья. Тёплый ветер, море, музыка, бабочки в животе? Что это? Она видела лишь его потребность в глазах других людей. Вот они хотят счастья. А она просто не понимала, что это такое. Наверное, что-то возвышенное. Или как там ещё говорят. Девушка лишь подсознательно понимала, что для неё счастье – это видеть его у других. Когда мир слишком дерзок, а его слова остры и горячи, то нет нигде места счастью только одного человека. Даже если он находится где-то на море совершенно один и не видит горя. Потому что всё равно это горе где-то есть. За два километра от моря, за три, за десять, на другом континенте – это неважно. Оно всё равно где-то есть, где-то существует и пожирает чьи-то души, невинные и беспомощные, потухшие и слабые. Не все об этом думают, поэтому и становятся корыстными и грозными. В мире человек, видя чьё-то горе, старается обманом и как можно быстрее заполучить счастье и разные блага жизни. Потому что никто не хочет страдать. И это нормально. Всегда так было, есть и будет. Просто когда-нибудь настанет день, когда ни у кого больше не будет горя. И никто не будет пытаться кого-то обогнать. И настанет новый мир. Настанет новая эпоха, новое начало в жизни человечества. Только вот… когда это случится? Мы никогда не узнаем. Остаётся только надеяться, что наши потомки будут созерцать прекрасный мир во всех его красках и насладятся жизнью так, как они этого заслужили. И за нас всех, конечно же. А жаль, на самом деле, что всё это придётся не на наш век. Просто обидно немного. Ведь если оглянуться вокруг, то можно увидеть столько людей, что заслужили многих вещей, которых в нашем мире ещё не существует. Такие люди стараются изо всех сил каждый день, они всегда готовы прийти на помощь и близкому другу, и первому встречному, они постоянно учатся у книг, у жизни, у других людей, они уважают каждую точку зрения и выслушают любого, кто осмелится им выговориться. И ведь жаль! Жаль, что обычно именно такие люди тлеют, как угольки. Не видят света. Они с самого детства горят, словно звёзды, в их глазах пылает огонёк, и даже ночью, когда их глаза закрыты, их тела и души горячи, как вулканы. А потом эти прекрасные, наполненные мечтами о светлом будущем дети сталкиваются с миром, с реальностью. И всё рушится. У кого-то в один момент, потому что этот кто-то пытается сохранить в себе этот светлый мир до самого конца, но кто-то кидает в его душу финальный камень, и всё падает, с грохотом разрушается в пух и прах. И в глазах пустота. И в душе. Руки больше не поднимаются, солнце постоянно прячется за тучами даже в ясный день. А у кого-то всё рушится медленно. Это даже как-то… не так чудовищно, как в первом случае. Но всё же страшно. Нет, это действительно страшно. Вы когда-нибудь видели, как человек угасает день за днём? Что-то перекрывает его источник света. Его становится всё меньше и меньше. Словно в мире ребёнка случился пожар, который никто не смог потушить. Всё выжжено, от хрустальных замков ничего не осталось, они лопнули, все зелёные деревья превратились в угли и пни, прекрасная широкая река высохла. Всё пусто, всё тоскливо и брошено. Никому больше не нужно это королевство, даже его королю или королеве. В нём больше никто и ничто не живёт, оно стало пустыней, руинами, оборванными воспоминаниями, которые должны быть яркими и тёплыми, но почему-то они всплывают в памяти чёрно-белыми. Ранним утром встретить такой взгляд – не редкость. Каждый второй такой. Хмурый, тоскливый, разрушенный, безнадёжный. Люция, понимая, что от таких красивых глазок становится даже идти тяжело, решила просто смотреть на асфальт. Он казался и то жизнерадостнее. Только вокруг всё равно какое-то давление, будто все эти взгляды имеют свой вес, своё тело. Куда шла Люция ранним утром? Хороший вопрос. Ответа не будет. Потому что его, как такового, нет. Девушка и сама не знала, что побудило её выйти на улицу в столь пасмурный весенний день, однако для прогулки не должно существовать весомой причины. Прохладный воздух – это уже достаточно привлекательная вещь, которую не сыскать в помещении. Но прохладный воздух нашу героиню не особо интересовал: она отправилась на поиски зрелищ. А хлеб – это уже бонус. Только вот зрелища ранним утром почти никогда не происходят. Они обычно набирают обороты только к вечеру, когда после рабочего дня кто-то решает устроить бунт, напивается и хулиганит. Но это всё-таки не самое приятное зрелище. Куда интереснее, когда ты устал, созерцать какой-нибудь светский вечер. И вести приятные беседы. Но сейчас утро. Поэтому никаких бесед и балов. И бунтарства тоже. Однако внимание Люции привлекло одно интересное заведение. Его шикарные лакированные двери из чёрного дерева сразу же заинтересовали девушку. Такие же элегантные рамы больших окон красовались на протяжении нескольких метров вдоль улочки. В целом, всё выглядело приятно и очень даже привлекательно. Но не только это зацепило Люцию. Там, в заведении, скопилась небольшая толпа людей, что можно было заметить, взглянув в окно, хотя стекло, по большей части, отражало улицу. Толпа сначала стояла битком около одного столика и была весьма шумной, но не разгульной: людей было много, но их разговоры были довольно негромкими, и они сливались в один гул. «Какой-то улей, – подумала девушка. – Что-то происходит. Нет желания толкаться на одном квадратном метре, на котором стоит пятнадцать человек. Подожду». Толпа начала медленно, но верно рассасываться. Люди, выглядящие, как типичная интеллигенция, выходили из заведения, а на их лицах сияли лёгкие улыбки. Видно, эта встреча имела какое-то значение, что очевидно, но то, что она вызывала улыбку – не коварную, не загадочную, не психопатичную – а просто добродушную улыбку, говорило о многом. Например, о том, что произошло что-то хорошее. А значит, это надо проверить, рассмотреть, потрогать. Наконец, в заведении не осталось почти ни одного человека. Почти. За столиком, около которого и сбилась вся эта подозрительная кучка, сидел молодой человек: стройный, немного хмурый, в костюме приличном, довольно дорогом, во фраке. В принципе, всё, как положено. А вот парика на нём не было. Густая копна волос у него была сбита в беспорядочную тучу, которая была больше похожа на грозовую, чем на обычную серую тучку. Да и сам юноша выглядел весьма серьёзно, хоть иногда на его лице и проскальзывала улыбка, пока он увлечённо глядел на какие-то записи. Люции такая экстравагантная персона полюбилась, и девушка вошла в заведение. Это был совершенно обычный ресторан. Нет, не сказать, чтобы он был совсем обычный, он был весьма экспенсивным, как это принято говорить, особенно судя по ценам на разные блюда, которые считались изысканными в свой век. Сидящий за столиком в углу молодой человек, конечно, выглядел, в сравнении с этим заведением, очень контрастно. Пока несколько человек, одетых с иголочки, в паричках сидели по другую сторону зала, растрёпанный незнакомец сурово глядел на листы с какими-то записями и что-то постоянно черкал. Люция прошлась по залу. Заведение выглядело весьма классично. Везде красовались арочки в стиле «барокко», свечки, «одетые» в подсвечники, тихонечно печально горели, и воск стекал медленно, плавился, плакал. В общем и целом, атмосфера была вполне себе спокойной. Только свечи, только тихие разговоры, лакированное дерево и странный незнакомец. Ну и парочка интеллигентов на другом конце зала. Люция подошла к юноше, совершенно не опасаясь непринятия и осуждения. Ей было уже совершенно всё равно на некоторые меры приличия. Например, однажды отец говорил ей, что не следует знакомиться с людьми в местах, где нет влиятельных персон, либо они появляются там очень редко. Знакомиться следует только с теми, кого увидишь на вечере, на балу, с приличными, интеллигентными. А так как Люции довелось родиться девушкой, то вообще подходить первой к людям не принято. Чего уж там, такие нравы… – Хорошее местечко, не правда ли? – начала девушка, стараясь быть максимально ненавязчивой, и села прямо напротив привлёкшего её человека, за тот же столик. – Да… весьма мило, – ответил тот, уронил взгляд на Люцию, улыбнулся и снова устремил свой взгляд в листы. – Пару минут назад здесь стояла небольшая толпа людей, что не пройти, не прорваться. К чему бы это? – Это? Это мои коллеги и… друзья. Мы иногда собираемся в каком-либо месте, чтобы пообсуждать разные вещи. – Хмм… Интересно. Какие вещи? – спросила девушка. – Такие, как, например, эта, – мужчина развернул листы, над которыми он корпел уже какое-то время, лицевой стороной, и Люция поняла, что это были ноты. – Ого, интересно. Вы композитор? – Да… Такова моя участь, – усмехнулся он и положил ноты на стол. – Пишу. – Интересно. Ни разу о вас не слышала. Не представитесь? – Людвиг ван Бетховен. Это неудивительно, что вы не слыхали. Я ведь, сказать, не так уж и известен, если вообще смогу когда-либо таким быть. Пока что только ученик. А вы, кстати… кто? – Люция Штейнер. Приятно. – Ох, и мне приятно. Слышал о вас. Вам идёт эта причёска. И брюки тоже, – улыбнулся Людвиг. – А что ещё приятнее, что вы говорите обо мне, не как о дочери помещика. Неужто есть такие люди?! Думала, этот кошмар никогда не закончится. У меня есть своё лицо, и оно не отцовское. – Вы абсолютно правы! В жизни нужно самому себя ковать. А я вот ещё слыхал об одном человеке, вы, кажись, его знаете. Георг Элиас Зауэр… Не ваш ли приближенный? – Мой, – на лице Люции сверкнуло удивление, а её брови тут же вскочили. – Как вы о нём узнали, герр Людвиг? – Не знаю, как его творения дошли до одного моего хорошего знакомого, но я читал его стихи. Весьма неплохо. Во всяком случае, на первый взгляд. Я, если быть честным, в поэзии не силён и не особо хорошо в ней разбираюсь. Но, на мой взгляд, работы Элиаса весьма и весьма достойные. Даже более, чем достойные – потрясающие, я бы сказал! Только вот странно, что я не видел печатных экземпляров. Нигде его не видал… искал везде – в библиотеках, в читальных домах – и ничего! Почему же, если это не секрет? – Мой отец не позволяет. Он утверждает, что это не служеское дело. Вот так. Желаю ставки, Элиас бы добился немалых высот! Но, увы… – И действительно, увы… Но если вы не против, не могли бы вы нас познакомить? – О, конечно! Без проблем. А вы… – Люция уронила взгляд на фортепиано, чтоящее в трёх метрах от столика, за которым она сидела. – Интересно послушать, что вы пишете. Если вам не в тягость, не могли бы вы что-нибудь сыграть? – Конечно, что вы! Молодой человек снова улыбнулся и встал из-за стола. Несмотря на свой суровый вид, композитор оказался довольно невысоким. Предварительно разложив на пипиторе новоиспечённую партитуру, Людвиг сел на банкетный стул и положил руки на инструмент. В этот момент всё в мире будто потеряло свой звук или вовсе остановилось. Но вот, спустя пару секунд, которые, казалось, растянулись на столетия полной тишины, полилась музыка. И музыка эта была весьма приятной на слух, но мрачной и какой-то совсем не такой, к какой привыкли уши многих людей, посещающих балы и вечера. Она была больше загадочной, похожей на какой-то тихий омут, на тёмное озеро, отражающее белоснежную тоскливую луну, тихонько поющую своим монотонным голосом, нагоняющим холодок. Бетховен продолжал играть, и несмотря на то, что музыка его была довольно нежной, хоть и мрачной, руки его казались какими-то жесткими и твёрдыми, уверенными и сильными, не как это бывает обычно у композиторов. Кульминация всего произведения пришлась на конец, и музыка притихла. Прекрасный нотный водопад успел привлечь внимание всех присутствующих в зале. И, по окончании игры юного композитора, послышались немногочисленные аплодисменты. Людвиг улыбнулся. – Вау… – сказала Люция, удивлённо приподняв брови. – Звучит прекрасно. Но лгать я вам не осмелюсь, да мне и незачем. Я вашей музыки не понимаю. Она совершенно иная… Не такая, как у других композиторов. Есть в ней что-то новое, ранее не виданное и не слыханное. Я даже не знаю, как я могу точнее выразить свои чувства к этому творению. Для меня непонятное, но совершенно новое… Это должно быть услышанным. Оно будет услышанным. Делаю ставки. – Спасибо, фрау Штейнер, – ответил композитор, слегка покраснев, – очень признателен. Спасибо за честность. Знаете… есть много людей, которые думают, что понимают мою музыку, рассуждают о ней с умным видом, будто сами корпели над этими нотами часами и днями, неделями, глагольствуют о ней смело, но так неправильно, закладывая в неё совершенно не тот смысл, который закладывал я. Хорошо, что вы честны. Это действительно достойное качество. Для любого другого это может быть пустяком или мелочью, но не для меня. Спасибо. – Вам спасибо. Я уверена, когда больше людей услышат ваши творения, вы обретёте славу. Правда! Многих людей привлечёт ваша совершенно новая музыка и они будут говорить о ней. Говорить так, как вы сами её понимаете. – Да-а… – растягивая, ответил Бетховен, – ещё раз спасибо… Моцарт однажды говорил мне кое-что подобное пару лет назад. – Вы знакомы с Моцартом? – Да, есть такое дело. Мы ведём переписку. Не назвал бы я нас близкими друзьями, мы просто приятели. Но он хороший человек. Опытный. И немножко смешной, – улыбнулся Бетховен. – Смешной? – Да. Забавный, постоянно позитивный, хоть и… хоть и многое случалось в его жизни. Он давал мне уроки опять-таки пару лет назад. С тех пор мы и ведём переписку. – И ему понравилась ваша музыка? – Да. Точнее… я не могу дать однозначного ответа, – задумался музыкант, – но, скорее всего, да. – Ему не могло не понравиться, делаю ставки. Это совершенно новая музыка! Иная музыка – иное мышление, иные чувства. Найдутся единомышленники, которым она полюбится. На самом деле она мне тоже нравится. Но я не понимаю её, потому что, может быть, я ещё не доросла до этого уровня. Это как чтение классики. Когда ты мал, тебе нравятся детские сказки, когда ты юн, тебе нравятся романы, а когда получил опыт и знания, тебе по душе больше теоретическая физика или трагедии, где кто-то совершает самоубийство, и ты думаешь: «Да. Грустно. И со смыслом. Мне бы так», – ответила девушка, вызвав своим сравнением с классикой лёгкий смешок у юноши. – Вы правы, это так. Вселяете в меня надежду. Чего ради? – с безнадёжной улыбкой спросил тот. – Как же? Говорю, что думаю. Послышался звук открывающейся двери. В заведение вошли двое. Сначала показалась белобрысая растрёпанная фигура в белой рубашке с шикарными широкими рукавами, а следом за ней и темноволосая, строгая, в чёрном фраке. Это были Элиас и Хартмут. Никто не сомневался, что они отправятся искать Люцию вдвоём. Конечно, потому что на Терезу нельзя было рассчитывать, потому что она слишком хрупкая для похода куда-то в одиночку, особенно в столице, а Хельга за секунду могла завязать с кем-нибудь конфликт из-за слишком дорогих фруктов, потому что она любила договариваться, но делала это не очень хорошо. – Фрау Люция! – вскрикнул Хартмут. – Опять вы бог знает где! – Ой. Это за мной. Мои личные телохранители с немного поехавшей из-за меня крышей, – сказала девушка. – Ничего страшного, – сказал Людвиг. – Кстати, – начала Люция, – герр Бетховен, позвольте вам представить сие чудо, – девушка взяла за руку только что подошедшего Элиаса, – это Георг Элиас Зауэр. Несостоявшийся поэт, чьи стихи вы когда-то прочли. – Извините?.. – только и смог выдавить из себя юноша, не понимая, что происходит. – О, какая честь! – сказал Людвиг, – Я читал ваши работы. Это… Весьма и весьма потрясающе. Ох, простите, что так спонтанно. Меня зовут Людвиг ван Бетховен, я композитор. – Оу… – от неожиданности у Элиаса начала кружиться голова, – Я слышал о вас… Для меня это тоже честь, спасибо, – слабо улыбнувшись, сказал он. Это очень неожиданно. – Я знаю, – с улыбкой ответил композитор, пожимая руку юноше, – я тоже так думаю. Рядом стоял Хартмут с осуждающе-недовольной физиономией. Отчасти потому, что не понимал, что происходит. – Но… – начал Элиас, – откуда у вас мои стихи? Они не печатались и никогда не выходили за пределы семьи Штейнер. – Это вы так думаете. Всё-таки какое-то количество людей о них точно уже знает. Вы знаете Эдуарда Ретриха? – Знаю, он бывал у нас однажды. Мы неплохо поладили и… и я читал ему свои стихи, точно! Вы хотите сказать… – Да, он записал ваши работы. А потом мой приятель прочёл их, и, увидев, как я ими восторгался, отдал их мне. Вот, – Людвиг достал из-за пазухи записную книжку и вытащил из неё несколько пожелтевших листочков, – я храню их до сих пор. Листочкам был примерно год. Почерк, которым были записаны работы Элиаса, был очень отрывистым и острым. А внизу подпись: «Автор – Георг Элиас Зауэр». – Эдуард рассказывал мне о вас и о госпоже Штейнер. Кстати, фрау Штейнер, вы рисуете, верно? – Я рисовала раньше. Но сейчас перестала. Мне говорили, что это не женское дело. Да и к тому же, эти работы ни к чему. – О нет, поверьте! Гайдн тоже как-то говорил мне, что моя музыка слишком мрачная и странная. Это не преграда. Вы пишете не потому что вы мужчина или женщина, а потому что вы хотите. И вам должно быть всё равно на остальное. В последнее время, насколько я понял, у вас неплохо получается своевольничать. Не хотите вернуться к своему досугу? – Возможно. Когда-нибудь вернусь. – Я бы посмотрел на ваши работы. Я уверен, они так же смелы и беззаботны, как и вы. Остаток дня был проведён весьма необычно. Элиас и Хартмут отправлялись почти в центр Вюрма для того, чтобы вернуть Люцию обратно, куда-нибудь поближе к дворцу Вальтера, но вместо этого теперь они вчетвером – Людвиг, Люция, Элиас и Хартмут – гуляли по центру столицы, беседуя обо всём, о чём только можно было. Оказалось (а никто этого ранее не знал), Хартмут уже довольно долгое время был наслышан о творчестве Бетховена и очень его ценил. В чём-то эти двое были похожи. Наверное, в некоторой мрачности, задумчивости и немногословии. У Люции даже не возникало сомнений – вот Хартмут точно понимает музыку Бетховена. У них общая атмосфера, такая высокая, но реалистичная, философская, броская и уверенная. Люция в такие моменты понимала, что она в своей тарелке. Ей нравится этот круг интеллигенции, она ему нравится, её образованные, но всё же горе-слуги и служанки, всё это и должно было быть в её жизни, и девушка просто не представляла, как могло сложиться иначе. Кем бы она была? Каковы были бы её взгляды, если бы не эти четыре человека? Где бы она была сейчас? Всюду красовались арки, высокие здания, институты, дома культуры. Для Люции в тот момент существовали только они и те, кто шёл рядом. Вот он, тот момент, который она, вероятно, запомнит на всю жизнь – прогулка с юным композитором с которым она встретилась совершенно ненарочно, который, может быть, оставит её образ в своих творениях и тоже будет очень долго помнить. И жаль, на самом деле, что многие моменты не могут длиться вечно или дольше, чем им положено, они просто бесследно уходят, оставляя после себя послевкусие в виде воспоминаний, которые иногда совершенно неожиданно всплывают в голове и заставляют задумываться, сидеть и вспоминать всё до мельчайшей детали, до каждого прикосновения, дуновения ветерка, до лёгкого, еле заметного запаха выпечки на соседней улице или лица случайного прохожего. Всё всплывает и завораживает, иногда доводит до слёз, вызывая светлое чувство лёгкой ностальгии, но потом так же бесследно исчезает ещё на года и спустя время появляется снова. О каких-то моментах иногда даже и не подозреваешь, что они будут много значить для тебя в будущем, что они станут тёплым воспоминанием. А вот иногда чувствуешь себя так счастливо и легко, что в мыслях мелькает: «я без сомнения буду это помнить и скучать по этому моменту, как по утерянному некогда человеку, как по оторванному кусочку сердца. Что бы не случилось, я запомню это. И у меня больше никогда не получиться забыть». Никогда ещё Люция не видела Хартмута таким увлечённым. Он что-то очень эмоционально рассказывал Людвигу. Жестикулируя, посмеиваясь. Его лицо было живым, и в глазах горел огонёк какой-то заинтересованности. Он был сам на себя не похож – обычно очень серьёзный, угрюмый юноша превратился в мальчишку, который рассказывает матери, как он здорово подшутил над учителем в школе, не думая о том, что поплатится что за свои действия, что за слова. Элиас тоже был невероятно сильно увлечён разговором, но это было неудивительно, потому что он был таким всегда. Всё, чего касаются его руки, превращается в ураган, и с этим ничего нельзя поделать. Людвиг как-то сказал, что даже в стихах Георга есть некоторая живость и энергия, которую он усердно вкладывает в каждое слово, в каждую букву, это чувствуется, это видно и слышно. Хартмут лишь поддакивал: «От этого птенца спокою нет». И был несомненно прав. Вот так и прошло полдня. Компания прошлась по всем главным улицам Вюрма, и не только по главным. Некоторые переулки были тоже очень интересными: разные небольшие уютные заведения вызывали интерес и какое-то чувство тепла, будто это и не столица вовсе, а обычны провинциальный городок, где живут люди, которые знают друг друга с детства, их родители хорошо общаются, а их дети ходят в одну и ту же школу (потому что в маленьких провинциальных городках, как правило, не более одного учебного заведения). Но солнце встало в зенит и начало палить. Людвиг посмотрел по сторонам. – Я так рад, что встретил вас здесь. Не каждый день гуляешь с первыми встречными, – усмехнулся композитор. – И правда, – ответил Хартмут. – Это было очень неожиданная встреча. – Я боюсь, мне пора. Завтра я отправляюсь в Вену, мне нужно быть готовым к отъезду, – сказал Людвиг и отвёл взгляд. – О, конечно, мы понимаем. Вас пригласили на работу в Австрию? – Нет, я бы так не сказал. Я еду туда, сказать, для того, чтобы самому эту работу найти. Да и к тому же Вена – культурная столица Европы. Благоприятная среда для творчества. Вот и весь секрет. – Вы там уже были? – поинтересовалась Люция. – Да, был пару лет назад. Тогда-то и встретился с Моцартом впервые. – И вам понравилось? – Конечно. Довольно неплохо. Много людей, с которыми я мог бы делиться своими успехами или просить советов. Все мы, так сказать, варимся в одной кастрюле, где бы мы не находились. – Тогда… мы бы хотели пожелать вам удачи. Без сомнения, вас ждёт успех. Не имеет значения, где вы будете находиться и кем работать. Вы по влечёте за собой людей,– сказал Элиас, улыбнувшись. – Спасибо, – покраснев, ответил композитор. – Большая честь была встретиться с вами. Я надеюсь, что когда-нибудь ваши работы начнут печататься. Я бы хотел прочесть больше. – И вам спасибо. – На этой ноте я вынужден вас покинуть. Спасибо за приятное времяпровождение. До встречи, я надеюсь, – улыбнулся Бетховен. – До встречи, – сказала Люция и улыбнулась в ответ. Долго ли, коротко ли, но троице нужно было возвращаться во дворец князя, где их уже, вероятно, заждались и готовили к приходу какую-нибудь казнь. Но несмотря на это, никто и не думал торопиться. Они, вроде бы, и шли по направлению к дворцу, понимая, что по приходе что-то будет, но говорить, идя неспешным шагом, оказалось куда интереснее, чем молча думать о том, что же будет, и нервничать. Несомненно, на всех троих встреча с композитором произвела впечатление. Но на Люцию в меньшей степени. Она смотрела на всё это, как на обычную прогулку с интересным человеком, которого она встретила в заведении, в которое зашла, по факту, по чистой случайности. А ведь по сути так и было. И ту же черту она заметила и в самом композиторе, ведь он никогда не признавал чинов и рангов. Для него все – люди, и все равны. Совершенно не важно, кто стоит перед ним, король ли, крестьянин ли, главное, чтобы этот человек вёл себя достойно. Люция придерживалась того же мнения. Поэтому почти никто не был для неё авторитетом среди людей, стоящих по чину выше неё. Для неё примером истинной силы была никто иная, как Хельга. Она просто изо всех сил поражалась ей. Люция просто не понимала, как она смогла сохранить чистоту в душе и улыбку на лице после всего того, что сделал с ней Вальтер. Он отнял всё, что создали её родители, что добавила к этим успехам она. Он лишил её права на богатую жизнь, но она день изо дня улыбается, веря в себя и в жизнь. И в Люцию, конечно. Как в огонёк свободы, которые лет шестнадцать назад загорелся и разгорается с каждым днём всё сильнее. И вот, дворчик наконец-то виден. Во дворе, кроме слуг, поливающих цветы, умирающие от жажды, никого нет. Калиточка скрипнула, отворившись, и трое зашли во двор. Тишина. Двое, что поливали цветы, оглянулись на Элиаса, Хартмута и Люцию, окинули недовольным взглядом и продолжили работать. Никакой реакции более. Люция и слуги направились ко входу во дворец. Всё сияло. Блестящая трава была настолько яркой и приторно зелёной, как яблочная конфета, что казалась совершенно ненастоящей. Обычно, когда снится трава, то она именно такая, слащавая, зелёная, блестящая, словно из сказки. А вот дворец казался огромным и угрюмым, словно великан, преграждающий путь к победе. Он, отбрасывая массивную тень на траву, выглядел настолько пугающе, что заходить было тревожно. И понятно, почему – кто-то пропал на полдня без предупреждения. Но деваться было некуда, что сделано – того не изменить, придётся получать своё по заслугам. В этот раз Люция сама понимала, что поступила не очень правильно, потому что как бы она не хотела вырваться из оков того, что ставило перед неё всё, что существовало, нельзя забывать о том, что кто-то будет возноваться, а кто-то будет злиться. Но и этого достаточно, чтобы хотя бы промолвить слово о том, что она собирается покинуть дворец, дабы развеяться и найти своей душеньке какую-нибудь потеху. «Мама, вероятно, волнуется. Думает, где я там. И где эти двое. Может быть, нас всех троих похитили. И Тереза и Хнльгой, наверное, тоже не найдут себе места. Да, в этот раз, так получилось, что я – та ещё заноза. Ладно, главное ведь, что сейчас со мной всё порядке. И с этими валенками тоже». Слуги заботливо отворили дверь дворца, давая девушке и её приближенным дорогу. Всё равно Люция почему-то думала, что они её всей душой ненавидят. «Нет, ну кто выводил из себя Вальтера сильнее, чем я? Он, может, и не показывает свой гнев, держится. Но я же вижу, как он хочет отправить меня в какую-то ссылку, победить меня. Да я стала настоящей соперницей для мужчины, который думает, что всё в его руках! Хорошо ли это, плохо ли, будь как будет. Я же вижу, как он смотрит на меня. Как на врага, разрушителя и вообще… как на бог знает что. Пока только смотрит. Перейдёт же к действию когда-нибудь, я же чувствую… Он такой. Это видно». Успела только Люция войти в прихожую, как тут же перед её носом возник отец, гордо смотрящий на неё свысока. Прямо как Вальтер. Глаза его выражали какое-то чувство превосходства и победы, но Люция своего проигрыша не заметила. Она даже и не понимала, как могла проиграть, когда единственное, что она успела сделать – это переступить порог. – Какие люди, – сказал Леон. – Доброе утро, отец, – безо всякого энтузиазма ответила девушка. – Что же побудило вас всех троих уйти бог знает куда без предупреждения? – спросил Леон возвышенным тоном. – Женщины уж извелись. – Да, это было неправильно с моей стороны, – призналась Люция, понимая свою ошибку. – Я должна была предупредить. Признаюсь, я безответственный, глупый и эгоцентричный человек. – Никто никогда в этом и не сомневался. А вы, молодые люди? Какой чёрт вас дёрнул? – А что они? – вступилась Люция, – Они пошли за мной. Просто… очень долго меня искали. Леон понимал, что, сорее всего, дочь соврала, но никаких аргументов против привести не мог. Сказать ему было нечего, поэтому он просто злостно выдохнул, сдерживая глубоко внутри желание кинуть в кого-нибудь что-то тяжёлое, и сказал: – Свободны. Люция быстром шагом направилась к лестнице, опустив глаза в пол. Было видно, что она зла, но непонятно, на кого она злилась. То ли на себя, то ли на отца. Хартмут и Элиас поспешили за госпожой. Вернувшись в свою комнату, девушка увидела Терезу и Хельгу, которые ещё примерно полчаса говорили ей о том, как они волновались. Казалось, что причин для волнения не было, но, когда кажется, как это приятно, креститься надо. Потому что причины действительно были, просто столь юной душе они юыли не видны в свете событий, моментов, лиц, балов и вечеров, которые нахлынули на неё. – Люция, ты же знаешь, как на тебя смотрят люди вокруг, – сказала Хельга, с некоторой печалью смотря на девушку. – Знаю. И что же теперь? – Как же «что теперь»? Люди злы, когда они не понимают, с кем или с чем имеют дело. Поэтому, когда они видят что-то, что не привыкли видят, они называют это ошибкой, мутацией. И пытаются устранить. Рядом с тобой в людных местах всегда должен быть кто-то из нас. Ты же понимаешь это. Хоть сказала бы, куда отправляешься! Искать тебя по всему Вюрму, знаешь ли… – Я бы сказала, если бы сама понимала, куда иду. У меня ведь нет определённой цели. – Тогда взяла бы с собой кого-нибудь из нас, – буркнул Хартмут. – Всё вокруг опасно. Ты должна это понимать, ты не маленькая. – Я понимаю. Всё, я уже тысячу раз приняла к сведению ваше нравоучение, я понимаю, что поступила неправильно. Больше подобного не повторится. – Славно, – улыбнулся Хартмут. Почему-то многие вещи, произошедшие в этой главе, близки к тому, что мы можем наблюдать в реальной жизни. Вот подросток. Вот он перечит всем правилам, поставленным взрослыми. Но есть вещи, о которых этот подросток никогда в своей жизни и не задумывался. Например, что сделать что-то без разрешения – это плохо. Уйти из дома, взять ингредиенты, которые мама готовила для того, чтобы сварганить какое-то блюдо… не столь важно. И, получая удовольствие от того, что он делает, не понимает, что эта вещь неправильна. Не осознаёт опасности, глупости, дерзости содеянного. И лишь спустя время понимает, что не прав. Не видит ничего страшного в, казалось бы, пустяковой ошибке, мелочи, которая бы могла стать роковой или вовсе последней. Но совершая такая глупости, юный человек создаёт себя и свой мир. Он видит то, чего не видят остальные, радуется всему, что смог, что попробовал, что понял и что нашёл на своём пути. Для юной души не имеет значения безопасность, когда она встречает на пути что-то интересное и необычное. «Да, я понимаю, что поступила неправильно. Ну и что теперь с меня взять? – думала девушка, сидя с первой попавшейся под руку книгой и читая её, периодически задумываясь над утренней прогулкой. – Со мной же ничего не случилось. Зато я с Бетховеном имела честь побеседовать. Кто знает, может быть, в следующий раз встречу российскую императрицу…».