разрушенная стена

Тяжелее всего приходится Тэхёну: он чувствует острее, устает быстрее, мерзнет сильнее остальных. Человеческое тело сохраняет в себе соответствующие признаки, накладываются друг на друга и смешиваются. Все, что уже не способны чувствовать остальные, Тэхёну чувствуется гораздо острее. Первые несколько километров сопутствуются быстрыми шагами вперемежку с короткими прерывистыми прыжками. Задумчивость прячется глубже, забирается под стенки сознания и больше не выдает себя. Память Тэхёна — небольшие отрывки, разрываются, сгорают и забываются. На передовых линиях появляются голод, усталость. Затормаживают. Со временем — шаги не такие ускоренные и не такие длинные. Протяжные стоны говорят о повышенной утомленности тела. Тэхён действительно готов отказаться от собственного тела: слабое и какое-то никчемное, почти бесполезно. Он много и прерывисто кашляет, из интереса касается шеи, она — сплошной непокрытый шрам, фантомная веревка вязко липнет к коже, призрачно обволакивает. Руки тянутся к искаженной картинке, испиленная розово-синими пятнами. И только одна установленная задача — вдох-выход, прикладывать усилия. Организм с трудом справляется со сложившимися, наложенными условиями, почти не постижимыми для неподготовленного тела. И Тэхён чувствует себя жалким, но вшитая данная природой гордыня не позволяет сдаваться, замедляться, отставать от остальных. Хочется быстрее, выше, больше. Как те, у кого запасных ресурсов намного больше, а движения резче. Хочется без тела. Без оболочки. Без зудящей кожи, для которой внешние условия — высокая, непреодолимая преграда. А у Тэхена и тело, и прежняя оболочка, зудящая кожа, и истощение всех запасов для любых дальнейших действий и ходов. В отличие от Чосну и Кихёна, он измотан до всех пределов. Пот высыпается наружу, покрывает все участки тела. Короткая остановка, чтобы выбрать из чемодана самые теплые вещи несмотря на то, что между собой они вовсе и не сочетается. Тэхен немного морщиться, осматривая свитер, который для чужих глаз изначально подготовлен не был. Лили просыпается, лениво сползает с головы своего человека, что позволить ему натянуть еще одну кофту и свитер. Она кратко шипит, переходит в оборонительную фазу, когда обнаруживает факт прямого агрессивного нападения — изголодавшиеся по человеческому вниманию сокти окружили одновременно с нескольких сторон, норовя уловить момент, чтобы подобраться немножко ближе и немножко оказаться рядом. Извиваются, вертятся, проявляя искристую жадность. Утробные вибрации и притупленные звуки внезапного штурма. Крошечное, с первого взгляда, хрупкое тело Лили становится настоящим воином и защитником, идущее в первых рядах, выступая на фронтовые полосы. Цвет голубой, значит, очень злится. Озлобленно смотрит на каждое выступающее вперед существо, позволившее себе разорваться контакт с Тэхёном. Каждой маленькой лапкой она толкается, отбивается и отгоняет гостей, которых здесь совсем не ждали. И кажется, что сокти ее злость ощущают, чувствуют. Поэтому отходят, проигрывают под напором чужого ожесточенного взгляда. Занято. Запрещено. Недоступно. Присвоено. — Вот же ж, — Лили, облеченная в гнев, меняет цвет на темно-синий. Гордая от того, что удалось отстоять присвоенное себе. Держится на уровне роста Тэхена. — Они были милые. Голова застревает в прорезях свитера, кудри путаются, лицо краснеет. — Тэхён. — Да. — Не все существа этого мира, этого пространства — с положительной энергией. Не все такие добряки, как я. — Почему? — попытки натянуть свитер поверх еще двух кофт — окончены успешно. Решение оставить чемодан кажется самым верным и правильным, тратить на них оставшиеся силы — глупо. Перекинув в рюкзак все необходимые вещи, под необходимо важным понимается несколько томов любимой манги и плеер с наушниками. Собрав все силы в ногах, Тэхен догоняет отошедших далеко вперед Кихена и Чонсу. — Вековое одиночество, многолетняя скука покоробят любое существо. Измотают, изломают. Поэтому они кусаются, придираются, язвят. — Значит, не всем здесь можно доверять? — Мне — можешь. Я защищу тебя от любого, кто попробует нарушить твой покой, кто попробует вторгнуться в твое пространство. Из-за скопившейся за миллионы лет отрицательной энергии сокти, их процессы работают иначе, в отличие от моих, например. Допустить таких сокти к себе — означает заполниться их энергией, изменить хорошее на плохое, запустить обратный процесс. — Остаться здесь вместе с нами навечно, звучит не так уж и весело, верно? Одинокие злые сокти стремятся полностью заполнить человека, переманить на свою сторону. Задержать, оставить у себя. Короткий подтверждающий кивок. — Мне бы в теплый душ и кровать. Хочется привычно перед сном пролистать несколько томов посредственной манги и отвлечься только ближе к утру, а потом с видом обреченного страдальца отправиться на пары японской мифологии. Хочется маминого тёплого супа. Хочется горячительных споров, подготовок к фестивалям и разговоров на горизонтах разгорающегося солнца. Хочется в пределы затвердевшей постоянности. Вместо этого — отсутствие солнца, каменистая дорога и бурлящая от злости Лили. Но чувство возвышенного любопытства переступают порог выученной каждодневной рутины. Здесь интереснее и заманчивее. Никак не идущее в сравнение с азиатской этнографией и всеми разговорами о новых комиксах. Отображение действительности круче любого даже самого фантастического екая, прописанного в манге. Над сюжетом здесь здорово постарались. Древняя мифология, зонтики, придуманные японцами и Аматэрасу, забравшаяся в пещеру — ерунда на фоне уже одной Лили. Ей не приходится вытаскивать себя из каменной пещеры, использовать зеркало, чтобы обернуться высокой стеной и верной защитницей. Лили обращается надежным оборонительным щитом для Тэхена. Выстроенный путь эхом доносит тихую и несложную песню: в мире мертвых, шагаем, идем. мертвые, мертвые, до самых костей. в мире мертвых, вместе с нами — живой идет. Из пустых, безжизненных и опустевших полей дорога выходит в город, выстилается короткими улочками, завешанные плотным туманом. Через него проталкиваться и пробираться, руками защищать лицо. Мыльная непроглядная оболочка с трудом позволяет рассмотреть вырисованную картину, темными оттенками и цветами. Нечеткие силуэты многоэтажек выстраиваются в ряд и тянутся вдоль размытого, искаженного пространства. Огоньки мелькают на ряду с окнами домов, создавая иллюзию включенных торшеров и настольных ламп. На деле — погрязший в темноте безмерный город, который вдоль и поперек пересекают временно застрявшие здесь души. В ожидании своего финального приговора. Свитера не спасают. Шерстяной покров — пустяк, бесполезная вещь в оборотах минусовой температуры. Тэхен коротко усмехается. Его смешит фрагментарно сложенная ситуации: мертвые сейчас выглядят куда живее, чем он. Призвав всех своих драконов, догоняет ушедших вперед Кихёна и Чонсу, ответственно старается шагать вровень, больше не отступая назад. — Заблудился? — Чонсу треплет взмокшие волосы Тэхёна, и хлопком по плечу — жестом, пронизанным сочувствием, напрямую поддерживает затерявшегося в дорогах путника. — Немного задержались. Под слоями недолго и немного — обреченное долго и много. Целая вечность, сложенная из затянувшихся минут, часов, а, может, и долгих лет. Упрек обозначен правдивостью. Время неуловимая, неопознанная деталь. Не оправдывающаяся перед тем, кто категорично от него зависит. И пройденные минуты вполне могут сойтись с годами, прошедшими на внешних землях. Отсутствие всех статичных природных явлений для Тэхена очень заметно: тусклое солнце раскидывает безжизненные редкие лучи на песчаные тропинки. Порывы сильных ветров останавливаются, замирают, обращаясь в невидимую завесу. — И всё-таки как же замечательно отсутствие формальных ограничительных установок. Каков потенциал! — Вместо длинного, волочащегося под ногами платья — размашисто оборванная короткая юбка. Тонкие куски ткани замечаются в волосах, теперь завязанные в два длинных опущенных вниз хвоста. Тэхён завидует устойчивой выносливости и повышенной функциональности. Завидует чужой непоколебимости. Потому что он — это совокупность тяжелого дыхания, обесточенных проводов и пустого желудка. Станции работают в автономном режиме. Очень натянуто и очень не уверенно. Лили движется где-то у сгорбленной спины, пытаясь присмотреть и поддержать. Фактически у Тэхёна больше нет сил. Все исчерпано и истрачено. Потенциально он может пройти еще тысячи километров. Идти дальше, чтобы увидеть больше. Кихён оборачивается — а вместе с ним вживленное в глубину — лезвие, торчащее наружу. — Сдаешь позиции? — Да, — невнятно и неясно. — Тогда осядем здесь на какое-то время. Осядем здесь означает — перейдем пыльную дорогу, прошагаем еще несколько километров и присоединимся к палаткам, дождевикам и высоким резиновым сапогам. Истертые подошвы ботинок очерчивают горизонтальную линию финиша, тормозят у первой большой палатки, корни которой запущены глубоко в землю, уходят вверх и цепляются за торчащие наружу колышки. Чонсу и Кихён — в первых рядах, по пояс кланяются, приветствуя людей, рядами собравшихся на деревянных скамейках: они включенные элементы в массу иных подручных средств, из которых и построен лагерь, являющийся первой остановкой на их пути. Тэхён и Лили следуют примеру, поспешно кланяются, носами почти утыкаясь в землю. Здороваются, выражают благодарность. У Лили — это изменение цвета на оранжевый. Ярко-выраженный оттенок — один из высших уровней удовлетворения и спокойствия. Кихён с Чонсу уверенно продвигаются вперед, ровняются с толпой, заполняя собой остатки свободных скамеек: им уступают места, им предлагают пледы, им здесь определенно рады. Со спины Лили толкает своего человека, видит, что устал, что нужен отдых. Громко шипит — и окружность из сокти распадается на мелкие звенья. Лили, упираясь в высшие инстинкты — прикасается, защищает, минимизируя последствия длительно похода. Усердно смотрит белыми округлившимися месяцами на Тэхена. — Так лучше? — Гораздо. Удостоверяется, проверяет правдивость чужих слов, и затем излишнее бурлящее и нервное тело, собрав в себе всю усталость своего правителя, падает в открытый рюкзак и засыпает, попутно цепляя на себя цветные резинки и пластмассовые заколки. Первостепенные задача выполнена. Тэхен временно исцелен. Ему выдают плед, который удивительно сочетается со свитером, сплошь состоящий из заплаток. Ему протягивают жидкость, косвенно напоминающую чай. Ему отчетливо кажется, что это зовется заботой. Еще Тэхен наблюдает крайне заметную разницу между темными, бездушными улицами и палаточным лагерем, над которым всходит уставшее солнце, освещая занимаемую территорию. Тут ярче, громче, оживленнее: самые обычные разговоры, мимолетные споры, здесь пледы и традиционный китайский чай. Здесь отдаленно пахнет выпечкой. Здесь сокти и люди, пришедшие на миг, оживленно разговаривают, оседая на головы, колени и животы, чувствуя защиту в виде человека и разлитую повсюду свободу. Значительные отличия между тем, откуда они пришли и тем, куда в итоге попали. Чонсу оживленно болтает ногами, свободно вливается в чужие беседы, собирает вокруг себя растормошенных новыми событиями сокти. Вокруг — такие же отпечатки и отметены, как у Тэхена. Только способы и формы друг от друга отличаются. — А у меня двойное самоубийство! — она поднимается, опускает руку в области сердца и гордо выкрикивает свое объявление. Подросток, отдаленно напоминающий жителя китайской провинции, огибает Тэхена и восхищенно улыбается. — Крутяяяк! — Ага. — Утопленник. — Тоже недурно, — от Чонсу легкий кивок и подбадривающей жест «окей». Окончательно ныряет в толпу из людей и сокти. Любительница публики, сплетен и интернет-заговоров, незаметно исчезает с глаз. Никаких намеков на акты въевшегося самобичевания, никаких символичных знаков о будущей ненависти к себе. Она горделива, безнравственна и ужасно самолюбива. Ветер крепчает, лелеет остервенелый нрав и вязнет в волосах. Дальнейшие напутствия — простые: доживай свой остаточный век. С разных углов, обведенного невидимыми границами пространства, раздаются чужие голоса. Тэхен юрко скользит в сторону молчаливого Кихёна. Он диаметрально разнится с фоном взвинченной Чонсу. Он — это целая кладезь интересных историй, прочитанных книг; наблюдатель второго десятилетия и участник поколения альтернативного панка. Склад новаторских идей и чудаковатых умозаключений. Сбритые под корень виски, на затылке — черно-белый рисунок в совокупности с японскими иероглифами, проколотое крыло носа и левая бровь со шрамом из-под собственной руки. Представитель неправильных и неисправимым. — И все-таки мне интересно, — Тэхён шепчет. — Почему здесь все иначе? Ожидаемо, следуют пояснения: — Пространство — живой организм, обладает сознанием, всеми заложенными установками. Чувствует, понимает, входит в контакт, подстраивается. Изменяется в зависимости от внутренней наполняемости. Дальше — незамысловато, простыми словами: В самом начале оно было пустым, без никого и ничего. Пространство, окружающая действительность складывается из воспоминаний и опыта, плохого и хорошего. Оно чувствует, а иногда эмоционально нестабильно. — Прямо как человек. — Верно. У Кихёна — размеренный, спокойный голос. Он рассказывает только Тэхену, но незаметно для себя привлекает внимание остальных, все источники разговор замыкаются и обращаются в сторону рассказчика. — Если присутствующие несут в себе исключительно плохие и тяжелые воспоминания, то пространство подстраивается, воспринимает и сужается до узких коридоров, через которые нужно пробираться, пробиваться. Обратные сигналы отображаются точно также. Светлые, положительные частицы просачиваются, впитываются в сердцевину, взамен — пространство снова масштабируется, развивается, изменяется. Отсюда — нынешнее тепло и солнце. Накопленная за все время энергия является сердцем и сущностью. Движущим рычагом. — Мы — это причина его существования, создаем и трансформируем. Оно опосредованно зависит от нас. Детали, встроенные в четко работающий механизм. Элементы продуманной, прописанной программы. От самых истоков оно развивалось, подобно биологическому организму, от юного и неокрепшего до эмоционально зрелого. Выбрасывает наружу все, что однажды попадало в его сердце. Все, что когда-либо присутствовало на землях мертвых, сейчас вполне вероятно возможно отыскать в какой-то из ее частей. — А необходимость нашего объединения — временное избегание скуки, — Чонсу выкрикивает откуда-то из толпы, от нее — только оглушающие звонкие крики. — Выходит, сейчас мы там, где скопилась любовь? — Выходит, что так. — Заключением. — Во временном прибежище, пристанище для непостоянных и заблудших нас. Все идет своим чередом, вяло течет по установленным законам. Извилисто обходя выше прописанные правила — здесь тоже можно находить, приобретать и присваивать. Тэхёну больше не тесно. Не душно и не жарко. Наколенный воздух больше не цепляется к оголенной коже. Его зовут, привлекают, просят о помощи. Ускоренно оборачивается. Никого. Отчетливый шепот. Никого. Притягивают. Приглашают. Сознание Тэхёна обращается огромным лабиринтом, со множеством входов и только одним единственным выходом: с быком, который застревает в узких стенах, торопит, просит поскорее выходит, поскорее найти верный путь. Выбирайся, твое место не здесь, проходи дальше. Пространство самопроизвольно складывается гладкими стенами, выстилает дорогу — туннелями и короткими бесцветными улочками. Оно подталкивает, провожает, протягивает руки, чтобы вывернуть в нужных местах. И, кажется, что путается само. Случайно — не туда и не к тем. Оборванная часть дороги, обочина, почти окраина местности, одетая в туманные развилки, каменистые дороги и низко свисающие над головой ветви деревьев. Цепляются, царапаются. Оставляют в волосах частички себя. Отправная точка Тэхёна — окраины безмолвного леса, обезглавленный сильными ветрами, избитый вековыми ливнями. Тэхен мокнет, — до самой основы, вода стеной скатывается — с волос, одежды, глубокие лужи леденеют в ботинках, превращаясь в огромные одинокие моря. А ближайшее пристанище — безлюдный одноэтажный домишка, зловеще смотрит в упор на промокшего человека. Это он источник и дождя, и усилившейся бури, и туманных проходов. Хрупкий деревянный навес — в досках большие прорези, не спасает ни от холода, ни от от дождя. Горят огни, сверкают молнии. Блеск чужой искристой чешуи отсвечивается в глазах крошечными бликами. — Остерегайся, когда рядом с тобой змей. Дважды знакомое, притягивает внимание чужака. Тэхен сгибается, чтобы поприветствовать знакомого. Бам не поддается, отползает и проскальзывает в щелку приоткрытой двери. И Тэхен пугается грядущей перспективе снова остаться одному в момент разгорающейся бури. Но поднятая вверх антенна снова виднеется в прорезях деревянной двери, потом черные глаза и надменный тихий полушепот. — Мне здесь трупы не нужны, — отблеск иронии. — Так что, заходи. — Значит, это ты меня позвал сюда? — Тэхен пролазит вслед за змеем, оказываясь внутри источника ураганов и дождей. В сердцевине бурь и ливней — отрешенное спокойствие. — Зачем ты мне здесь нужен. — А мне откуда знать? Тэхен замедленно, тенью норовит пробраться к камину, в котором разгорается стрекочущее пламя. Стаскивает свитер, бросает на огромное массивное кресло, а сам усаживается напротив огня, пытаясь согреться, но мокрая одежда барьером не позволяет обратить все планы в жизнь. Здесь темно, странно неуютно и слегка тревожно. Бам забирается на кресло, сворачивается калачиком и в упор смотрит на дрожащее, насквозь промерзшее тело. Исконно сюда не побирались живые, вот такие тела, которые и мерзнут, и дрожат, и едва ли стоят на ногах от навалившейся за все время усталости. Лили хорошо постаралась. Но контракт не заключен. Договор не подписан. Процесс окончательного присоединения сокти к человеку — не завершен. Бам лениво касается Тэхена кончиком длинного хвоста, подбирая под себя мерзлоту, дрожь и усталость. И возвращается в прежнюю позу, наконечник хвоста недолго пульсирует. Вокруг — истинные признаки въевшегося аскетничества. А рядом — заключенный узник этих стен. Темно-синяя юката прячет худощавое тонкое тело, слегка обтянутое полупрозрачной кожей — там извилистые чешуйчатые рисунки, а выше — желтые глаза, с узкими черными зрачками. Точно как змей. Талия перевязана широким белым поясом, обволакивая тонкую талию. Волосы завязаны в недлинный хвост, обнажая чуть заостренные уши. Дрожащие руки протянуты вперед, в них — юката иссине-черного цвета. Прямо над Тэхеном нависает суровое лицо. Статуя, сплошь исполосованная погасшими шрамами. — Переоденься. Угрожающе и напористо. В первый раз Тэхену не удалось рассмотреть чужака. Теперь — смотри, сколько влезет, со всем корневым любопытством, упрямо, как умеешь. Сейчас хочется исчезнуть, отойти на второй план, стать крошечным и незаметным, слиться со стеной, сказать до свидания и убежать. Тэхен из привычного наблюдателя обращается в наблюдаемого. Он — сходящий айсберг. Медленно тающий ледник. Сжигающая заживо лава. Пробужденный вулкан. Он — от и до. От корней, до верхов — чувствует на себе все. Две пары глаз. Пожалуйста, помни, нужно дышать. Изредка, но нужно. Голос, тот, что звал еще недавно, прямо сейчас леденит сознание. Ледники. Вулканы. Тэхен, вообще чувствует себя камнем. В полуприсяде наскоро скидывает мокрую одежду, меняя ее на юкату больших размеров и резиновые черные тапки, открывающие носки и пятки. Условия — одна сплошная неразбериха, путаница, непроходимый лабиринт. Ситуация, их которой необходимо выйти с высоко поднятой головой. Давай же, все пути открыты — проходи, присаживайся, располагайся. Проявляй себя. Ты же можешь и умеешь. Бам настороженно дергается, когда чужие руки ползут в карманы штанов, вытягивая оттуда изжеванные дождем листы. Они разочарованно перебираются, перелистываются. — Ну вот, а я даже не успел ее прочесть, — сострадания к самому себе больше, чем нужно. — Последние деньги отдал на нее. Можно мне немного проявленного сочувствия? Бам надменно вздыхает, отворачивает голову, всем своим видом показывая: ему скучно и неинтересно. — Мы впустили тебя, позволили согреться и все еще держим здесь. Неужели с нашей стороны недостаточно проявленного сочуствтия? Чонгук — это маленькие острова, разбегающиеся по океану. Проводник, пальцами выхватывает белые листы, обрамленные размытыми черными буквами и рисунками, опускает на пол в нескольких сантиметрах от пламени: своим языком оно обволакивает, окружает, но не сжигает. Тэхен пищит от того, что с его любимой мангой обращаются настолько безжалостно. — Высохнет — уйдешь. Уйду. Конечно уйду. Еще немного — и обязательно исчезну. — Твой голос! Ты позвал меня? Безлюдные острова принимают первых поселенцев. — Я? — указательным пальцем в собственную грудь. — Тебя? — повторные движения, но уже в противоположном направлении. — Ты! Меня! Сюда! — неуклюжие движения Тэхена толкают вниз, приклеивают к полу. — Не я. Излишне грубо и прямолинейно. Тэхен не привык обращать внимания на подобные грубости, опускается в собственные тягучие мысли; ему же так интересно, кто же-все-таки так напористо и отчетливо выкрикивал его имя, среди всей толпы, среди все говорящих — он уловил и прислушался. В итоге пришел сюда, где пламя так и спешит укусить за пятки. Нарушитель спокойствия и тишины продолжает вторгаться в зоны заражения. Красные ленты: не входит, запрещено, опасно. Зона отчуждения, Зона карантина, История крушения одного корабля. — Значит, — тягуче и спокойно, — ты здесь совсем один? — У меня есть Бам. — Значит, вы здесь совсем одни? Нарушение. Вторжение. Нападение. — Еще ты здесь. Временно. Непостоянно. Ненадолго. — Вот же ж, — узколобый какой-то; любитель манги аккуратно касается насквозь промокшей обложки, бережно поглаживает и самонадеянно пытается выпрямить загнутые внутрь и наружу уголки. Там же любимые персонажи, там же сюжет, там же история на сто баллов. Тэхен — это это пласт взъерошенной неусидчивости и прямолинейности. Чонгук — обратно статичен, спокоен и непоколебим. Стойко выдерживает наглое вторжение. — Почему не уходишь отсюда? — вопрос двойного смысла. — Мог бы — давно бы исчез. Предпринятые попытки — безуспешны, бесполезны, пути перекрыты. Тэхен в силу природным данным, лишенный способности усидеть на месте больше пяти минут, встает и обходит стороной натянутые красные ленты. Не входить, запрещено, опасно. Нарушено. Помимо людей, на острове — корабли, лодки: устанавливаются торговые пути. Тэхен двойным маршем вышагивает вокруг Чонгука. Капитаны выходят на сушу. Вшитые инстинкты, перевязанные с любопытством — толкают руки, направляют в сторону частично чешуйчатой кожи. А там, раннее, обесточенные провода, пускают ток сразу по всем узлам. Капитаны напрочь не видят пределов любознательности. Потому чаще всего и гибнут. Руки скинуты. Глаза сужаются до узких щелей, через них — ожесточенный, озадаченный взгляд. Здесь нарушителей не принимают, их сторонятся, их очень боятся. Тэхен заостренным кинжалом — туда, где положено быть сердцу. Он много думает, обследует, анализирует. Чонгук хромает сразу на две ноги, каждый шаг сопутствуется повышенной настороженностью. От него, как от маленького управленца острова, — шторм, дожди и бури. Тэхен двигает темные занавески, открывает деревянные ставни и выглядывает наружу, все тело выныривает на улицу. Удостоверяется в том, что не показалось, что не ошибся. — Дожди закончились! Вода с крыши все еще льется, опрокидывается на торчащую наружу макушку. Тэхен заползает обратно. Смеется, отчего-то так широко улыбается. — За все время, что я здесь провел, мне удалось кое-что понять, — у дверей, напоследок, Тэхен улыбчиво бросает в сторону Чонгука. — Ты понял, что? — извилисто приподнятая бровь, нога, выступающая вперед — прежняя оборона. — Вам скучно и одиноко. — Вот тайну открыл. — Я построю храм! Создам такое место, куда каждый из нас сможет вернуться, чтобы замолить свои грехи. Отдать честь мертвому телу и еще живой душе. У каждого должно быть такое место, куда необходимо возвращаться! Тэхен, не считающий себя чужаком и исключением, самовольно причисляется к мертвецам. Добровольное вступление в ряды обезличенных. — Ну, — рука — к вискам, краткое прощание, — до новых встреч! — Я благодарен за, то, что пустили погреться. Но Ваш огонь — пальцем в сторону дома, — видимо, не испытывает ко мне никакой симпатии. По глубоким лужам, по размытой земле и грязи — отдаляющийся силуэт в резиновых тапочках, уверенно шлепающий вперед, к горизонтам. Протянуть рукой и выйдет не дальше, чем четыре километра. На шахматной доске, территории грядущих ожесточенных битв; несущественная, несерьезная фигура оборачивается полководцем и выводит вперед ранее трусливо отступившие войска. Солнце впервые за долгое вековое отсутствие гордо расправляет лучи и бросает к земле, кусает кожу, сводит застоявшиеся шрамы и заставляет щуриться. — Это чертовка Лили уже объявила свои права на мальчишку, — Бам выходит из тени и сползает на крыльцо, под руки своего хозяина. — Он еще не понял. Пока что не догадывается. — Чонгук смотрит туда, где уже давно никого нет. Исчез также внезапно, как и появился. — Пару часов назад у тебя не было сил на то, чтобы подняться, а сейчас посмотри, сидишь тут со мной; даже дожди закончились. Такими темпами, стану для тебя бесполезным. — Бам, — Чонгук кладет руку на извивающееся под солнцем тело, — контракт был подписан около трех веков назад. Во мне слишком много чести, чтобы разорвать его. Утешающе. — И все-таки, зачем ты его позвал? Просто больно. Очень. Одному тяжело и страшно. — Я не контролировал. Едва ли выскользнуло наружу, а он уже тут. Своим появлением пошатнул многолетние устои. Оно задумано очень давно. Соразмерное с тем, когда появились первые наброски. Еще в самом начале: в процессе возникновения и строения, зарисовок и архитектурных чертежей. Тэхен предполагаемо в них заложен.