разрушенная стена

По размытым дорогам и скучающим улицам мчится Тэхён; обращается гонцом, спешит рассказать о грядущем строительстве храма. Две противоположные стороны больших обрывов связываются канатами, объединяются надежными деревянными мостами — через них, на другую сторону. Ветви деревьев поднимаются с земли, обращаясь торжественными арками, пропуская дальше. Частые туманы рассеиваются, распадаются росой. Ямы, образовавшиеся в результате непрекращающихся ливней, покрываются плотными корками льда, и гонец с легкостью проскальзывает по гладкой поверхности. Ноги сбиваются в кровь, врезаются в булыжники, подаренная юката собирается у ступней, пресекая быстрый бег. Первостепенно — необходимо распространить известия. Донести до всех разом — здесь будет маленький храм, самый настоящий дом; Бога они придумают сами, а молитвы будут краткими и понятными для запоминания. С обеих сторон Тэхён окружен двумя колоннами сокти, тянущиеся за ним. Лили возглавляет торжественную церемонию. Он придумал. Он знает, что делать. И как всех спасти. В один голос ему твердят: не нужно, не вмешивайся, не давай надежду. Не меняй то, что было задумано задолго до тебя. Не нарушай мировой порядок. Твои идеи напрочь разнятся с тем, что лежит в основе нашего мира. Бог забыл про нас, перешёл на другую сторону. А возрождение храма — абсолютно противоположное тому явление. Тут непокорность и необузданный нрав караются по всем высшим законам. Пришёл — будь добр, соблюдай порядок, следуй правилам. Тэхён случайный и беспорядочный, нрав — обход всех установок. Не соблюдает, не следует. Порядок нарушается. Правила переписываются. Прислушивается и, вроде, даже что-то понимает. Но понимания хватает на короткое исчезающее мгновение. Оно распадается до мельчайших частиц, оседающее там, куда не дойти и не подобраться. Излишне красноречивые законы огибаются, кратчайшими путями — к другим выводам. Не считаясь с чужим мнением, по указам своего засевшего под корнями чудака решает поступить совсем иначе. Не привыкший следовать чужим идеям, берёт на себя ответственность возведения дома: из пепла и грязи соорудить храм. Проходи, забудь про свою прошлую веру и религию. Мы отменяем посты и правила. И прежде, чем зайти, отвергни все, чему был так верен до этого. Когда все стремятся к центру, внутрь, Тэхён шагает по окраинам. Сердце набатом, тебе символично — в другую сторону, из центра на обочины. Для всех Тэхён становится большим открытием, обескураживающим обретением. Все прежние архаические взгляды — к новым находкам. Самопровозглашенный управленец берёт под опеку множество существ. Для всех он становится верным правителем, чьё великодушное правление распространяется до самых границ, до отдаленных местностей; на всех узников камерного заключения. Откуда ты пришел. Кто тебя выдумал. И кто короновал, кто усадил на трон правителя. Он смотрит широко, грезит такими мечтами, о которых никто прежде не имел даже представления. Пространство Тэхёна не отрицает и не считает его появлением лишним. Допускает к своему разуму, выпускает прозрачные нити из безмерного сердца, оборачивая чужеродное тело. Они объединяются, срастаются, сходятся на почве идентичных смыслов. Теперь у них сердце, разум и многоликие идеи — на двоих. Штурмовик подчиняет измерение. Оно принимает, разрешает, поощряет. Впускает в свои владения, открывает двери, в которые так юрко проскальзывают, входят без приглашений и низких поклонов. На дно глубоких колодцев просачивается вода, заполняя доверху. Под храм выбираются пустые, непроходимые земли. Измученные жаждой; а местами противоположно покрытые льдами: где-то посередине, между домом Чонгука и лагерем. Измерение подстраивается, расширяется, раздвигает стены. Говорит, шумит, пытается войти в контакт. Обволакивает приятным теплом. Ласково позволяет пользоваться собой во имя благих целей, для воплощения планов штурмовика. Тэхён окончательно становится похож на тех, кто бродит на этих землях. Усердно старается не выдать себя, своё случайное появление. Но несмотря на все попытки, кое-чем он категорично отличается. Здесь, на чужих землях — он не по собственной воле, а по чужому желанию. Сердце всё ещё бьется, душа — сплошной поток тёплой мягкой энергии, пробивается наружу. Она искрится и светится, выделяет своего владельца среди остальных, у кого не так ярко и не так броско. Его чистой, неоскверненной душой так заинтересовано пространство. Тэхён избавляется от статуса случайного и ошибочного. Входит в ряды полноправного жителя. Теперь пространство и человек сосуществуют на равных условиях, движимые внутренними желаниями и ожиданиями. Тэхён руководствуется идеей подарить оскверненным душам последнюю возможность освобождения; простить себя. Пространство эту идею точно также разделяет. Когда люди освободят себя от вины, станут свободными, положительная энергия заменит отрицательную. Мрачные земли жаждут свободы, желают сбросить тяжелые оковы, которыми окутаны с самого рождения. Обледенелые земли покрываются мягким покровом высаженной ярко-зелёной травы. Тэхён изучает каждый забытый уголок, заглядывая на все улицы, детально изучает мусорные свалки в поисках нужных и подходящих для строительства элементов: металлические балки, кирпичи и камни, пустые банки. Застрявшие в глубинах корни деревьев поднимаются наружу, освобождаются, подсаживают мальчишку, чтобы достать до высоких потолков и крыш. Оголённые ветви, как руки, протягиваются в знак знакомства, а во времена сильных дождей собираются навесом и не подпускают воду к Тэхёну. Новости о строительстве распространяются быстро, разносятся повсюду, и каждый узнает о том, что на месте древних пустынь возрастает крошечный храм. Известия воспринимаются с опаской, недоверчиво, насторожено. Не из-за того, что исходно не верят, а потому, что прежде ещё никто и никогда не касался самой основы. Со временем настороженность замещается слоем любознательности, позже искренним желанием помочь: поднести, поднять. Сокти со всех дальних уголков собираются в одном месте. Даже самые ленивые, даже самые недоверчивые. Существа в виде маленьких огоньков, простые по назначению, несложные по структуре, освещают территорию во времена, когда темнота выходит наружу. Они огоньками разбрасываются вдоль и поперек, излучая теплый свет. Высоким пламенем — вокруг. И те, кто сильнее, больше и выше, точно также подтягиваться, чтобы внести свой вклад. Способные от природы видеть текущий поток энергии, все они добровольно вверяют себя в чужие ласковые руки. Сокти-сплетники делятся информацией с хозяевами. Выстраивается каркас, основа, выстилается деревянный пол и стены. На треугольной крыше — красные фонарики, а всё те же сокти сверкают огоньками. Вокруг себя Тэхён собирает целую армию существ: большие и маленькие, вытянутые и плоские, яркие и бесцветные. Лили находится рядом круглыми условными сутками, болтает без умолку. По примеру своего правителя — она точно также пытается помогать. Тащит за собой груду абсолютно бесполезных вещей. И сама становится похожа на склад мусора, который так легко липнет к коже, цепляется, прячет глаза и рот, так, что её совсем не видно. Заколки, резинки, фантики, — все собирается на маленьком теле. Хвастается новыми нарядами, вертится перед Тэхёном, путается под ногами. И раз в несколько часов усаживается на пол, позволяя хозяину вытаскивать из себя листочки, бумажки и фантики. Послушной заставляет быть Тэхён, потому что неугомонное тело постоянно вырывается. Сидеть на месте, пока остальные работают, кажется абсолютно невозможным для маленькой Лили. — Подожди, вот так. Да, так гораздо лучше. В обмен на это Лили благодарит, по-своему, как привыкла, как умеет. Лапками — к огрубевшим от работы рукам, втягивая в себя чужую утомленность; после коротких манипуляций в самых укромных уголках отыскивается чрезмерная сила, нескончаемый поток упорства и усердия сквозит сквозь тело; оно становится легким и гибким. — Знаешь, — Лили пытается усидеть на месте, пока человек над ней пальцами цепляет очередной фантик, втянутый вглубь упругой оболочки. — Ты же один из тех, кто приходит на миг, а потом уходит на целый век. — Знаю. — Твоё появление очень фантомно. — Да-да, — Тэхён слишком сосредоточен на существе, которое трещит уже битый час. — И кто знает, когда тебя заберут. Всё-таки ничего в этих местах не проходит бесследно и не остается незамеченным. — Лили, говори уже всё, что хочешь сказать. Не томи. — Действия, подобные твоим, очень опасны. Нельзя войти в чью-то жизнь, полностью изменить её, дать надежду, а потом уйти, словно ничего не было. Выходит, это маленькое предательство. Выплывает на уровне глаз. Попытки Тэхёна тщетны: обрывок фантика наполовину торчит из тела. Но один только взгляд человека напротив заставляет вернуться назад, сесть и молчаливо принять помощь. Неусидчивость сменяется верной покорностью. — Я никогда и ни за что не предам тебя, моя милая Лили. — Обещаешь? — большими глазами — на хозяина, надежда — на поверхность, легкой вибрацией. — Мои клятвы — нерушимая крепость. Всем своим видом, цветами и словами: не бойся меня, пожалуйста, доверяй мне. Тэхён очень быстро привыкает к постоянному присутствию маленького существа, оно верным спутником следует повсюду, оберегает каждый шаг, защищает, охраняет стражем, только вместо металлических доспехов — мягкое тёплое тело. Над глазами, вместо фантиков, теперь маленькая заколка, цветок лилии, найденный в груде безделушек. Закончив работу, Тэхен выпускает Лили из рук. — Я тебе верю, — вдогонку, а потом — к остальным сокти-сплетникам. вот птичка сидит, песни поет, в клетке ей тесно, она хочет домой. у нас есть божок, он строит дом, маленький храм: домик для птички, домик для нас. Изредка Кихён напоминает о себе складными песенками, названные и помощью, и поддержкой. Звучат где-то на заднем фоне, потом деревянным полом оседают на землю. Изучающе бродит вокруг, настороженно всматривается в массу пришедших чужаков. С ними Кихён, в отличие от приветливой Чонсу, держит дистанцию. Неразборчиво бурчит под нос, короткие заметки — к своей еще сохраняющейся памяти. Но несмотря на настороженность и отдаленность, дальше очерченных границ не выходит. Следом за сокти приходят люди; сперва неловко стоят у выстроенных стен, наблюдая за тем, как гибкое тело проныривает в низины, чтобы подправить и исправить. На протяжении нескольких недель сокти и люди, объединившись, выполняют работу под руководством Тэхёна. На беспочвенных, мрачных землях возрастает маленький храм, шаг за шагом. Невысокие ступеньки поднимаются ко входу, в виде узкой металлической арки, украшенной разноцветными лентами, задумка, выдвинутая Лили. Порог с обеих сторон обставлен высокими глиняными кувшинами, покрытие многообразием узоров. Каждый, кто всем сердцем желал помочь, вспоминают прежние навыки, которым обучались на протяжении всей жизни. В руки опускаются где-то добытые кисти, краски — из смеси пепла и сока зеленой травы. Снаружи храм, названный и домом, и дворцом, обрастает ухоженным садом, его частью являются кустарные розы, обсыпанные завязывающимися бутонами. Небольшой водоём внутри каменного ограждения проявляется прямо перед ступеньками. Подарок Тэхёну. Искажённое, уставшее пространство выпускает из сердца природную энергию, накопленную за многовековое ожидание. Она с легкостью опускается на ожившую часть земли в виде водного источника. Позже его заполняют цветные рыбки, золотистые и жёлтые, небольшие по размеру. Расцветают кувшинки, корнями уходящие к землям. Расплываются по всей поверхности. Над ступеньками — веранда, огражденная каменистыми колонами. В углах узкой проходной комнаты сложены деревянные таблички. Для тех, кто ушёл, и кто бы очень хотел, чтобы о них помнили. Тэхён меняет еще одно правило: отныне здесь принято помнить и запоминать. Внутри — пустая комната. Основа маленького дворца. В ней помещается не больше четырех человек: если нагнуться, если ненадолго задержать дыхание. Молитвы, посты, поклоны, — все отвергается, отклоняется перед входом. Со временем на пустых стенах появятся цветные рисунки: сокти, у которых никогда не было дома, облепят стены, расплывутся по всем комнатам. Лили часто упоминает везение. Крупное везение, с которым редко кто сталкивается. Оно едва уловимо, скользяще. Однако обладатели острого чутья и нюха, улавливают всю суть и важность момента. Сходятся. Связываются. Находят то важное, что не сумели отыскать на внешних землях. И поиски заканчиваются здесь. Потрепанная юката и отросшие волосы Тэхёна заставляют Чонсу звать его маленьким божком. Лили впервые за долгое время исчезает. Её любопытство не позволяет усидеть на месте, когда туда, ко входу, прибывают новые автобусы. Она уходит, но обещает вернуться, как можно скорее. После себя оставляет яркую вытянутую дорожку из блёсток и света. Предполагаемое грядущее спокойствие сбивается, когда в покои врывается новый громкий нарушитель. Чонсу настежь распахивает окно, впуская прохладный ветерок, и следом наполовину вваливается внутрь, повиснув на невысоком подоконнике. Руками — к длинным волосам, пропускает отросшие пряди сквозь костлявые пальцы, на которых виднеются слои вздутых венок. — Наш божок принимает первые подношения, — кивок в сторону разбросанных по полу вещей. — Уже чувствую себя повелителем мусорной свалки. Сокти, не знающие, как у людей принято выражать благодарность, тащили с улиц всё, что попадалось на глаза: найденные в чужих чемоданах книги, осколки разбившейся посуды, палочки для еды. — Для всех ты становишься великими добродетелем и спасителем. Во времена великих потопов строишь свой Ноев Ковчег. Всё время Чонсу упорно делала вид, что вносит свой вклад. Уверенно топталась где-то позади, с края, но никак не в центре. Вальяжно пробираясь между людьми, руководила процессом, хотя на деле ничего полезного не говорила. Она будто очень далеко и не со всеми, где-то поодаль. А если позвать, то оказывается, что близко. Тёмная бейсболка прячет хмурые уставшие глаза, натягивается на лоб, по привычке, чтобы скрыть и спрятать. Забывая, что теперь можно не прятать и не скрывать. Потому что шрамы исчезли сегодня утром, слившись с привычно светлым тоном кожи. Случайно Чонсу трогает пальцами лоб, не находя под ним выпуклых следов. — Теперь твоя очередь, — Тэхён на коленях оборачивается в сторону притихшей девушки: больше никаких громких споров с сокти, никаких заговоров и конспирологических теорий. — Чур — делать ничего не буду, — в знак отторжения чужих идей, поднятые вверх руки. — Нет же, расскажи мне свою историю, почему и как оказалась здесь. В автобусе ты косвенно упоминала об этом. Но, Чонсу, как ты к этому пришла? — Не то, что для всех — это большая тайна. Просто как-то не до этого было, — меняет положение тела, забирается на узкий подоконник. Поперек, коленями упираясь в противоположную стену, босые ноги свисают по обе стороны, едва ли касаясь пола. — Все до крайностей банально, а мне скучные истории никогда не нравились. Вперед всех событий — знакомство с человеком, чьё влияние оказалось для меня значительным и важным. Мы познакомились еще в школе; мне было около тринадцати. Сразу было понятно: он сумасшедший, половинчатый человек; о простых понятиях морали никогда, наверное, и не слышал. И не то, чтобы до этого я была в полном порядке. Его взгляды на жизнь расфокусированы и размыты, до конца так и не собрались в единой точке. Его участь — это тропинки путешествий и сплошных иллюзий. Через пару лет я уже присоединилась к этому пути. Из наблюдателя — в полноправную участницу. Для меня он стал своеобразным учителем: показывал больше, открывал глаза на вещи, прежде на которые совершенно не обращала никакого внимание. Так я узнала, что мир чуть шире и выше нашего сознания. Все прежние установки в дребезги разбиты. Когда обернулась, осознала, что пути назад уже перекрыты. Правила, которые до этого я писала сама, отныне писались за меня и для меня. Через год после знакомства бросили школу. Подрабатывали, где платили хоть что-то, ночевали где-то или нигде, впрочем, жили как придется. Такое самовольство было по мне. Когда надоедали холодные полы, забирались дальше, искали крыши немного повыше. Для меня было понятно, он пытается отыскать другие, высокие смысли. Жизнь в общем её понимании совершенно не входила в его планы. А я просто шла следом. Звали за собой — я шла. Говорили гори — я и горела. Моей покорности хватило бы на то, чтобы создать три океана и поселить в них кашалотов. Он был слишком громким, непостоянным и несдержанным, всеми путями пришёл к тому, что жизнь ему не интересна и в ней он совершенно не заинтересован. Нашим обычными развлечением было опускать голову в воду и держаться как можно дольше, до судорог и воды в лёгких. Однако инстинкты взывали наружу. Самосохранение брало вверх. Так мы жили около семи лет: от случая к случаю. От бездействия до больших дорог. Бросаясь из крайности в крайность. В итоге всё изначальные надстройки сброшены, полностью заменились новыми и совершенно чужими. Я совершила большую ошибку — предательство самой себя, измена своей сущности. Осталось ли там что-то от меня, уже не помню. Тянулась туда, где меня никто не ждал. Но, как и все мы, интуитивно пыталась отыскать свой оплот, куда можно возвращаться после затяжных воин. Всё время твердил: в этом мире есть что-то ещё, то, что даже нам пока недоступно. Если не получится отыскать в этот раз — в следующий раз обязательно выйдет. Когда все цепи и оковы были сброшены с разума, ему показалось, что и наше тело стало таким же безграничным. Мы тренировали его много лет подряд: верёвками, лезвиями и таблетками. Нам ужасно везло, каждый раз возвращались к одному: надо дальше, выше, больше. Иногда становилось страшно, ужасно страшно, что мы больше никогда не увидимся. Но даже моя сильная любовь, повернутая преданность и привязанность не смогли его остановить. Как оказалось, во мне виделся исключительно спутник, разделяющий нездоровые стремления и идеи. А потом пистолет — очень услужливо. Подобранный со вкусом специально для меня. Мне говорили: он отказался, передумал, не смог, не решился. Но какая мне разница, когда я уже здесь. И вот тот, кто грезил вторыми мирами и широтой океанов, оказался не более, чем трусом. Многолетняя привязанность, шаг за шагом, раздробленно и беспорядочно, привела меня сюда. Связь, которую я выдумала, оказалась значимой только для меня. Конечно, я и представить не могла, где окажусь. О закрытом и неведомом рассказал уже Кихён. — Скорбят ли по мне? Скучают, вспоминают? Не знаю, да и какая уже разница. Чонсу соскакивает со места, обнаженными ступнями в направлении чужой тени. Не осевшие заносы колются и пробиваются сквозь кожу, внутрь. — Прости, что так коротко и обрывками, память уже подводит. Память действительно осаживается на дно. Девушка касается лица Тэхёна, пальцами пробегает по щекам, обводит силуэт бровей и обветренными губами оставляет легкий поцелуй. Тэхён почему-то ничего из этого не ощущает. — Может, воспользуешься моментом? — бросок в сторону задуманного молитвенного уголка. Чонсу указательным пальцем тычет в области оставленного поцелуя. — Нет уж, Тэхёнушка, в этот раз своим идеям я останусь верна, дойду с ними до конца. Легким прыжком — через окно, на обратную сторону, на улицу. Неспешно вливается в толпу тех, кто недавно прибыл на автобусах. Они колонной проходят мимо храма. Разоренное тело тускнеет, меркнет на фоне окинутых яркой листвой деревьев. Прежний запах застоявшейся крови сходит, за ним — шрамы, все последствия и признаки, которые выделяли Чонсу среди всех остальных. Шею и плечи облепляют тёмные мутные пятна. Слишком безответственная Чонсу, с поверхностным отношением к жизни, теряется в собственных навязанных ожиданиях и масштабных иллюзиях. Там, на наружных землях, решение об уходе было принято слишком быстро, необдуманно. Владелица оскверненной души никогда не относилась к жизни слишком серьёзно, наскоро принятые решения отводят её в группу тех, кто уходит слишком рано. Приговор не требует длительного рассмотрения. — Божок, кажись, в твоём храме первые посетители, — в полуобороте края юбки под напором ветра вздымаются вверх. Тэхён становится на колени, выглядывает в окно, провожая отдаляющийся силуэт. Поднятая рука с привычным жестом «окей». — Увидимся позже, Тэхён. Босые ноги оставляют свои следы. Обо мне не переживай. Моя история уже дописана. Избегая заурядности, я уткнулась в неё носом. Пожалуйста, помолись за меня, если найдешь в себе силы, потому что твоя душа все еще способна на это. И, может быть, в осколках своей или чужой памяти ты сумеешь меня отыскать. — До скорого, Чонсу! Пока Тэхён вдогонку бросается словами, на дорожке уже появляются первые посетители. Скромно, в прорезь двери проскальзывает голова зелёного змея, с торчащим наружу языком. Обследует новые территории. Бам насторожен и крайне обеспокоен. Антенна на голове вздернута вверх, суженные глаза плещут волнением. Его встречают яркой улыбкой, неглубокий поклон с прямой спиной — принятая услужливость перед первым гостем. Бам к ласковому приветствию совершенно равнодушен. Часть чешуи сползает с тела, оставляя вместо себя оголенные непокрытые участки. Страж в первые за долгое время руководствуясь высоким положением, идёт к тому, чьи способности восходят по силе его собственные. Скользит вверх, по телу Тэхёна, оседает на плечах, устало сложив голову. Напуганные глаза светятся в тёмной комнате, указывают в сторону входа. Пространство, до этого пребывавшие в спокойствии, переходит в прежнюю форму, начинает искажаться. Земли бушуют. Солнце, привычно торчащее на небе с момента построения храма, прячется, скрывается. Вместо него на небе восходят красные гигантские облака. Вода в водоеме поднимается вверх, выходит за границы, выливается на поверхность. Толчками наружу выходят глубинные вибрации. Если одна часть пространства в виде Тэхёна сейчас в полном порядке; другая, диаметрально противоположная, находится в опасности. Там, внизу, узнаваемый силуэт. Привычно изломленный, израненный. Еще пытается стоят на ногах, выходит — только на одном колене. На согнутых локтях упирается в каменистую дорожку. Голова опущена. Руки, торчащие из-под свободных рукавов юкаты, до самых плеч покрываются скверной. Синими, фиолетовыми пятнами. Заползает дальше, выше. Удушливо заполняет собой свободные участки. Пояс свободно висит по обе стороны, открывая изрезанное тело: наискосок — от плеча до нижнего левого ребра, глубокая кровавая рана. Мутная жидкость стекает, оседает лужами прямо под ногами. Лицо скрыто под деревянной чёрно-белой маской. И только обеспокоенные глаза — сквозь неё. В укор своей слабости, взглядом приковывается к Тэхёну. — Сегодня через него прошло слишком много людей. Бам шепчет слишком тихо, чтобы его слова не достигли хозяина, чтобы не спугнули. Потому что и без того Чонгук до последнего не соглашался идти в храм. До тех пор, пока скверна, медленно расползающаяся по организму, не сбила с ног у всех на глазах. Вот же чертов слабак. — На верху случилась какая-то неразбериха. Сегодня прибыли все автобусы, что стояли на границах около недели. Тэхён интуитивно, как заложено внутри, движется в сторону Чонгука. Маленькими неуверенными шагами, потому что взбудораженные, слишком обеспокоенные земли, волнами сбивают с ног. Ухватившись за стены, шаг за шагом проскальзывает наружу. Протягивает руки, чтобы подхватить ослабленное тело. Не усмиренные звери рычат, отталкивают. Тэхён валиться на спину вместе с Бамом, но не теряя драгоценных минут, тут же подскакивает на ноги. Возвращаюсь к исходному положению. — Вот глупый, сам же пришел! Тэхён пробует подобраться снова, закидывая руку на свои плечи, а свои просовывает под юкату, обхватывает обнаженную талию. Пальцы свободно проскальзывают в рану. Случайно, потому что слишком близко. Звери рычат громче. Потому что прутья клеток со скрипом ломаются. Почти ползком добираются к ступенькам. Чужеземец, вытащив пальцы из раны, вместо крови обнаруживает чёрную тягучую смесь: она извивается на ладони, кусается, расползается и соскальзывает с рук. Скверна, почуяв новую энергию, незнакомые запахи, желает новое тело и новые силы. Но кожа, покрытая защитной оболочкой, не подпускает. Отвергает. Бам усаживается по правую сторону от Чонгука, пока левую занимает Тэхён. С обеих сторон поддерживают осевшее тело. — Знал бы ты, сколько интересных историй мне удалось узнать за последнее время. Чужеземец улыбается. Сдвигает деревянную маску в сторону, пальцами обводя заостренные скулы. Я уверен, твои истории, безусловно, очень интересные. Но, пожалуйста, расскажи, из какого племени ты вышел? К какому роду примыкаешь? Пожалуйста, расскажи мне, с каких пришел земель? Кто твой создатель, кто выдумал и составил тебя? Из чего состоишь? По каким законам живешь? Расскажи мне. Потому что я — из другого рода и других племен. Схожу с других планетарных систем. Покажи мне: и я буду, как ты. Наблюдать и следовать. Потому что таких, как ты, еще не встречал; одиноких, одинаковых, обезличенных — множество, подобных тебе — ни одного. Тебя не понять, потому что, на самом деле, ты сложнее. С тобой только смириться. И если ты из тех, кого быстро забирают назад. Тогда я прошу, отыщи способы задержаться. Перед тобой — мой внутренний страж складывает ружья, склоняет голову. А твой корневой чудак смотрит. Ему нравится. На пороге моей безысходности. Ты очень вовремя: исторически верно, хронологически точно. Возроди свое древнее племя на этих землях. — Эй, — очень тихо, упираясь на Тэхёна. — Да. — У тебя есть ещё эти штуки? — Какие такие штуки? — Там, где человечки двигаются на белом фоне. — А, манга, конечно, есть. Я целый чемодан упаковал. Где, где — а здесь я настоящий старовер и предпочитаю бумагу — электронике. И в том, что ты настоящий поклонник манги, я тоже ни сколько не сомневаюсь. Ты видишь, мои стражи уже привыкли к тебе. И мои, усмирённые звери, Вы передайте наружу: Он вернулся домой.