разрушенная стена

Тэхён уже подумывает над тем, что следовало бы отправиться к друзьям, чьё присутствие весьма ощутимо: напоминание громкими криками и крайне нелепыми движениями рук. Назойливые движения чужого тела перекрывают пути передвижения, пресекают попытки дальнейшего продвижения. Существо, что ещё пару минут назад сохраняло усидчивость и спокойствие, становится катастрофически непокорным и слишком взвинченным. Маячит на уровне глаз. Соскакивает с плеч, оставляя после себя тягучую слизь, по форме напоминающую собственное тело. Время пришло — и сокти из пустоты и света превращается в язвящую фигуру. Объявляется для того, чтобы показаться новому человеку. Сначала — тусклый розовый свет, а в вслед за ним — сложенная форма из назойливости, повышенной заинтересованности и отчетливой решимости быть замеченной. Существо средних размеров. Короткие маленькие лапки, которых ровно семь, выскальзывают прямо из тела, движутся волнообразно, шевелятся резво. Тело и голова — всё в едином воплощении, вытянутый в несколько сантиметров упругий шарик с тонкой наружной оболочкой и серьёзным началом внутри. Большие белые глаза неглубоко врезаны в бледно-розовое тело, смотрят загоревшими месяцами. Длинные ресницы игриво движутся вверх-вниз и ярко-синие зрачки, с нескольких сторон изложенные крошечными пятнышками. Показывается. Смотрит. Изучает. Всем своим видом сообщает о том, что пора переходить к знакомству. Негласно подписанный акт о ненападении. Отсутствие попыток любого сопротивления. — О, — Тэхён удивленно тычет пальцем в розовое облачко, крутящееся вокруг него. — Осьминожка. Понятно становится сразу: оба заинтересованы в знакомстве. Человек и сокти разглядывают противоположные сущности, переполненные новыми чувствами, стремящиеся выскользнуть наружу. И в искренности обеих сторон ни сколько не стоит сомневаться. — Некрасиво так про девушку, — ресницы опускаются плавно, зрачки загораются ярко, лапки-щупальцы активно движутся — всё говорит о том, что ей человек этот очень интересен. — Извинения? — низкий поклон. Тэхён тут же убирает руки, чтобы не смущать незнакомку. Однако ему до жути хочется знать, какова она на ощупь. — Ничего, и правда же похожа. — А еще я могу так. Тэхён подмечает: перед ним натура самой настоящей девушки, будь она человеком, наверняка бы пнула. Исчезновение. Мгновенное появление. Цвет меняется на голубой. — Так бывает, когда я злюсь. Но сейчас я в общем-то не злюсь, поэтому вернем как было. Снова розовый. — И как же тебя зовут? — Лили. — В сочетании с твоим цветом выходит складно. — Одно очко в твою пользу. У Лили — абсолютно взаимное любопытство к Тэхёну. Продолжает крутиться вокруг, волнообразными лапками перебирается вдоль чужого тела, всё ещё оставляя после себе фантомные вязкие пятна — розовая сверкающая субстанция, которая сразу впитывается в шерстяную ткань пальто. Оно также блестит. Также светится. Происходит освоение территории. Тэхён в общем-то и не против на временное изменение своего цвета. Финально Лили занимает место на голове, подминая под лапки пышные кудри, забирается в них, крепко цепляется, и, выбрав наиболее удобное положение, впадает в безмолвную спячку. Одно из самых известных развлечений местных жителей. Не находя более интересного занятия, сокти большую часть времени проводят во сне. И просыпаются только в том случае, когда ощущают рядом с собой наиболее подходящую душу. Этап освоения территории пройден. Подобных Лили вокруг слишком много. С таким же увлечением они рассматривают людей, прибывших совсем недавно. Им отчаянно, до скрежета, хочется отыскать своего человека, свести себя с чужой душой, выйти из немого, глухого существования. Связать. Прикрепить. Предложить себя. Подчиниться. Для сокти подобный момент является наиболее ответственным. Выбор хозяина, с которым в последующем придётся разделить время и пространство. — Пойдём, нас уже ждут. Перед Тэхёном — драматически разыгранная сцена. Трагедия одного акта, с двумя участниками и посредственным сценарием. Подручные средства и заурядные актеры. Кан Кихён лежит на спине, крепко прижатый к земле чужим сапогом. Чонсу, увлеченная собственными чувствами, обхватывает рукоять призрачной катаны и, нагнувшись параллельно телу Кихёна, пытается вытащить глубоко засевшее лезвие. Она прикладывает так много усилий, будто действительно в силах сделать это. Будто пройдет одна решающая секунда, и человек под ней будет освобожден от металлического грубого материала. Все раны затянутся, шрамы растворяться и сольются с естественными оттенками кожи. В конце концов, Чонсу валится на землю с тяжёлым вздохом. Падает так, что платье задирается до самого пояса, яркие цветные волосы путаются, — она смеется. Тело содрогается от весёлого хохота. Искаженное чувство выполненного долга заставляет её смеяться до лёгких судорог в животе и выступающих на глазах слёз. В своих чувствах Чонсу совершенно искренняя. Её сердце — разожженный пожар, сумасшедший, самый страшный. Разгар самых честных чувства и эмоций. Те, что способны испытывать девушки на пороге открытия новых событий, мест и людей. — Кан Кихён, ты спасен! Ложь. Никто не спасен. Иллюзия. Самообман. Фальшивое видение неизбежного. Всё остается на своих местах. Лезвие — внутри. Рукоять — на поверхности. Пятна застывшей крови — повсюду, трафаретно накладываются друг на друга. На Чонсу последствия тоже заметны. Призрачный выстрел — у висков, тень которого обходит и лоб, и затылок, прячется где-то в глубине густых распущенных волос. Тэхен наблюдает. Изучает травмы, которые никак не сочетаются с жизнью. Но вот они. Смеются. Вздрагивают от собственных визгов. Вытирают скопившиеся слезы. Ничуть не похожие на мертвых. Их образы никак не вяжутся с типичным внешним видом стандартного мертвеца. Пистолет Катана. Веревка. Тэхен помогает подняться сначала Кихёну. Затем Чонсу, которая всё ещё находится в поверхностном истерическом припадке. Оба измотаны неподходящим для ситуации весельем. Чонсу руку Тэхёна не отпускает. Поднимается на носочки, чтобы дотянуться до сокти, мирно спящей на голове Тэхёна. Лили поддается исходящему от девушки теплу и урчит от удовольствия, так и не открыв глаза. Рядом с Тэхёном чувствует себя в наиболее безопасном положении. Она тянется к нему еще с момента обнаружения. Отчаянно охраняя парнишку в момент прохождения барьера. Отпугивала от нападающих, истощившихся, изголодавшихся сокти. Попросила Чонгука обойтись с ним наиболее осторожным способом: не причинить боль. Излишне прямолинейные взгляды. — У тебя, кстати, тоже есть, — Чонсу отпускает сокти, ступает на полную ногу, так чтобы оказаться вровень с Тэхеном и руками ведет вокруг шеи, в точности повторяя след, оставленный веревкой. — И все-таки лезвие подошло бы тебе гораздо больше. Было бы невероятно красиво! Хлопает в ладоши. Жёлтые глаза наполняются окружающим весельем, лицо — одна сплошная улыбка. Мечтательно скачет в сторону, когда осознает, что Тэхен не совсем понимает, о чем идет речь. В чужих глазах — смута противоречий, сотканное с непониманием чужих слов. Чонсу недолго роется в одной из своих вязаных сумок, вытягивает крошечное зеркальце и опускает в руки Тэхёна. В отражение виднеется сопящая Лили, благополучно подмявшая под себя чужие волосы, для неё новые запахи — безусловно интересная находка, откровенное присвоение чужой натуры. Ещё там: ожерелье застывших синяков и одна сплошная линия, глубоко въевшаяся в шею. Посмертная неудачная татуировка, злополучно въевшаяся в кожу. Бледные губы и смертельно искаженное лицо. Оно не свое. Какое-то незнакомое. Признаки удушья, сопротивление, нехватка кислорода. Тэхён за всеми этими жуткими последствиями едва ли может узнать себя. — Синий всегда был мне к лицу. Так что выглядит не так уж и дурно. — Но ты не делал этого, верно? — спрашивает Чонсу, когда опускается на место рядом с задумчивым Кихёном. Для него все обескураживающие события становятся крайне понятными, не требующие никаких разъяснения. Тэхён — живое движущееся тело и полноправно существующая душа. В полной мере Кихён не разделяет восхищение Чонсу. Сохраняет тонкое самообладание, спокойствие и совершенную невозмутимость, которая не свойственна для тех, кто попадает в подобные места. — Разве это возможно? Пройти, избежать видимых результатов? Закрепиться здесь? Вопрос за вопросом исходят от Чонсу. В лёгкой степени она осведомлена обо всем происходящем. Кихён успел рассказать во время долгосрочной поездки: кто они, куда едут, кто такие сокти и что ждёт их дальше. И Чонсу не то, чтобы не испугалась, она ни капли не удивилась, продолжая задавать наводящие вопросы. С каждым последующим словом — восхищение на ее лицо только возрастало, лисьи глаза сужались до тонких, плоских линий. — Теоретически, это возможно. Живая душа никак не может преодолеть барьер — это правда. Но это возможно в том случае, когда начинает граничить с частицами мертвого мира. — Кихён поднимает глаза на Тэхёна, давая понять, что сейчас все это он объясняет конкретно ему. Лили. Она — часть мира мёртвых. И прицепилась к Тэхёну еще до того, как он смог почувствовать ее наличие. Осела на нем уже в автобусе, просто молчала о своем присутствии, не подавая никаких признаков. Лили — это первая причина. С помощью нее Тэхен смог безопасно для самого себя перейти барьер, сохраняя свою истинную первоначальную сущность человека. — Вторая причина накладывается на первую. Во-вторых, Тэхёну посчастливилось временно разделить тело с чужой душой, с той, которая изначально и должна была оказаться здесь. Редкое отличие — отпечаток судьбы смертника. Отсюда — веревки, синяки, прорезь в шее. — Вероятнее всего, твоё тело стало временным вместилищем одновременно для двух душ. Живое и мёртвое. — Вау! Интересно-то как, — Чонсу шепчет, сидя с открытым ртом, внимательно слушает все пояснения, — то есть у Тэхёна сейчас две души? На одну больше, чем у нас? — Но я никого в себе пока что не ощущаю. На всякий случай Тэхён изучает собственное тело: осматривает ноги, считает пальцы, хлопает себя в области бедер. Ничего не обычного. Никого чужого в своем теле. — Думаю, эта душа просто растворилась в тебе, — щелчок пальцами Кихен производит слишком громко, Чонсу непроизвольно дергается. — Бам! Бам! И ты в выигрыше. Король сильнее дамы, живой существеннее мертвого. — То есть я сумел отстоять своё тело и власть надо мной никто не взял? — Кажется, что кто-то все-таки взял, — Чонсу занимающая одновременно три чемодана, вскакивает. В целом она привычно занимает слишком много пространства, всё что вокруг, — исконно ее. Указательным пальцем тычет в сторону дремлющей Лили. — Тэхён, я имею в виду, что ты — это всё ещё ты. Остались, печати, следы, отпечатки. На фоне тишины и устоявшегося спокойствия — внезапный оглушающий крик выбивает из колеи. Почти торжественный вопль, будоражащий компанию, заставляет замолчать одновременно всю компанию. Истошный крик, косвенно напоминающий визг забитого зверя, никак не похожий на отчаяние живого, дышащего человека. Человек не может так кричать, в силу своих данных. Во время угрожающей опасности внутренние системы автоматически отключаются. Базовая защитная реакция. При поражении психики такого уровня задействуются автономные структуры для избежания жутких последствий. Процесс, когда все фонарики замыкаются, а запасы временно истощаются. Тот самый случай, когда процессоры перестают выполнять некоторые заложенные функции. Прежняя работа нарушается. Временно останавливается. Истошный вскрик ударной волной разносится до самых крайних границ, переходя в сумбурный скулеж, а дальше — тихое сопение. Люди так не кричат. Вопят. Воют. Валятся с ног. Из последних сил заставляют работать процессоры. Воют в противовес собственной выгоде, чтобы ушло и исчезло, прекратилось, сошло на нет. Но не так. Так люди не кричат. Еще не научились. Навык не освоен. Первым в себя приходит Кихён, в отличие от остальных, кто все еще не может оторвать глаза от скопившихся где-то в центре людей. Возле кого-то, кто очень отчаялся, у кого очень болит и кто не знает, что делать дальше. Гул стоит еще долго, замыкается где-то в ушах, у самых корней. — Значит, — Кихён встает с импровизированных сидений, надевает рюкзак на плечи, — произошло исчезновение, отбытие в бездну, пространство и время забрало душу, а кричащий, наверное, очень не хотел чтобы этот кто-то вот так ушел. — Кихёнушка, а что это всё значит? Чонсу поспешно хватает свои вещи: рюкзак, вязаная сумка и сумочка поменьше — всё самое необходимое. Спешит догнать друга. Тэхёну ничего не остается, кроме как пойти за ними. — Понимаешь, исходя из социальной сущности человека, нам свойственно обзаводиться связями. Это явление неизбежно: присматриваться, привыкать, в конце концов, привязываться, крепко держаться. Даже здесь. Казалось бы, что может сделать мертвец. Однако всё ещё есть возможность приобретения кого-то или чего-то, — Кихён уверенно шагает вперед, полностью исследовав территорию ранее, он свободно ориентируется в пространстве. — И всё-таки способность это крайне опасная. Наверное, ты знаешь, Чонсу почему. И в чем заключается опасность. Прописанные наставления. Перманентно. Вязко. Пеплом и грязью. Избитые верные правила. Не примыкать. Не подчиняться. Не подчинять. Сигнальные ракеты. Красные флажки. Запрещено. — Время здесь странное. Нелинейный, непропорциональный механизм, работающий исключительно по внутренним законам и понятиям. — Пространство тоже. Искаженная фантастическая реальность. Изломанная изогнутая линия. Массово иллюзионное восприятие действительности. — Исходно, мы знаем, что будет в конце, на финишной прямой. Процесс запущен и неизбежен. Однако сколько времени он займет, никто не знает. День, год или полвека. Все зависит исключительных от судей, кто выше, больше и значительнее. Тэхён наблюдает за парнем, он говорит слишком уверенно, слишком самозабвенно. И, по большому счету, он прав. Попытка самосохранения, включенная в базовый механизм. Но Тэхён думает иначе. Обходя сторонами все вышесказанное, приходят к другим выводам: принимай, примыкай, подчиняйся всем своим крупным я, а в случае ошибочных действий, встроенный механизм запустит программу самоликвидации, потушит все фонарики и еще некоторое время проработает на накопленных за долгое время запасах. Какова вероятность ошибки, когда сверху уже все задумано и запланировано, прописано до кротчайших деталей. Так думает Тэхён: все ошибочные действия заранее предусмотрены, то есть, по своей сути, ошибками уже не являются. — Пойдемте, нам нужно где-то обосноваться, — Кихён выступает направляющем. Выдвигаются изломанным строем. Кихён, взявший ответственность за троих существ, исчезает где-то на отдаленных линиях горизонта. Чонсу, со всеми своими сумками, на отвратительно неудобных каблуках, едва ли успевает догонять. А Тэхён, до всех крайностей заинтересованный сложившейся ситуацией, беспрерывно вертит головой, пытаясь уловить каждую ускользающую деталь. Пристально всматривается в искаженные непониманием лица чужих людей: одиночкам, вероятно, труднее всего, они самые напуганные, прячутся в собственных вещах или сбегают в отдаленные места, чтобы до конца оставаться не замеченными. Все этнические и национальные признаки смешивается в одно единое и сплошное, языковые и межэтническое различия, религиозные несходства больше не являются основным отличием мировых жителей. Смешиваются, из яркого и цветного — в однотонную массу, которую вполне можно распознавать, не предпринимая никаких попыток воспользоваться теми частями, которые отвечают за способность распознавания чужих языков, религий и традиций Среднего уровня посредственность разбегается в разные углы, задевая каждого, без обратной возможности возвращения на свои места. Безразличие, испуг, увлеченность и равнодушие — разнообразная, но в то же время классическая реакции на происходящее. Выраженная различными способами и действиями. Пунктирные кривые линии промежутками складывают траекторию, по которой Тэхён начинает двигаться. Угловатыми проходами и невнятными направляющими она выводит на темные площади, на которых: и шум, и предательское отчаяние и изможденное дыхание существа, что переступает крошечными шагами вдоль нескольких деревьев и безликих кустарников, лишенных верхних слоев листвы. Любопытство образуется где-то в области головы, там, где положено зарождаться всем чувствам и движущим эмоциям, предсказуемо скатывается чуть ниже. Занимает все тело, разливается чем-то теплым в области сердца, и оседает в промежутке между желудком и коленными чашечками, придавливая к земле. Излишнее любопытство губит людей. Тэхён знает, но совершенно ничего не может с этим поделать. Оно гораздо сильнее, в несколько раз мощнее попыток не глазеть и не рассматривать. Еще больше хочется подойти, спросить, узнать. Вместо этого, Тэхён — незаметный, маленький мемориал в честь отчаяния чужака. Не дышать, не двигаться, унять грохочущее сердце — попытки того, кто самым наглым образом нарушает чужое пространство, того, кто наблюдает за чем-то сугубо личным. Тэхёну невероятно сильно хочется предложить свою помощь, поддержать и успокоить теплым словом, чтобы тому, кто движется из последних сил, стало немножко легче. Кажется, Тэхён его видел. По услышанным рассказам, исходя из краткого экскурса, в нескольких метрах распознается человек, проводник на противоположную сторону. Черные смолянистые волосы выбиваются из-под массивного капюшона и спадают на уровне глаз, прилипая ко лбу. Руки вольно свисают, цепляясь за ткань тянущегося вниз плаща. И, кажется, что каждый шаг — это хождение по острым камням. Скрывающийся человек идет напролом, через ровно стоящие деревья, звон ломающихся веток — резкий. Вполне внятный для того, чтобы понять простую и незамысловатую истину: каждый шаг отдается болью, а усталость разбивается на фрагменты, занимая всю территорию искалеченного, избитого тела. Тэхён смотрит. Любопытства больше нет. На смену приходить повышенный уровень сопереживания. В собственном теле становится тесно, наколенный воздух кусается и громко трещит. В тени деревьев, едва ли держащийся капюшон окончательно спадает, открывая полупрозрачное лицо, искрящееся мелкой сверкающей чешуей. Она образуется где-то у лба и меркнет в области дрожащих пальцев. Оборонительный слой. Защитная реакция на происходящее. Змей, покорно и подчиненно ползущий рядом, волнительно поглядывает на хозяина сверху-вниз. Мгновенно останавливается, когда чужая рука соскальзывает с очередной ветки — банальная попытка удержаться на ногах. Проводник, не удержав равновесие, падает на колено, а затем — и все тело прислоняется к земле. Лоб касается влажных песков, западает в глаза и рот, прилипает к иссохшим губам. Он — это безмолвная статуя, из хрупкого материала, который со временем начинает распадаться. Тэхёну тесно, неудобно, некомфортно. Хочется сойти с поля чужих боевых сражений. Фальстарт. Тэхён с места не сходит. Ошибочный ход. Наблюдение продолжаются. Навязчивые идеи подойти и помочь. В нескольких метрах, глухое едва ли слышимое: Бам, я устал. Устал. Устал. Устал. Не хочу. Не могу. Все механизмы разом дают сбой, выдают глобальную ошибку. Обрывается. Снова звон ломающихся по пути веток. Снова многозначительные тяжелые шаги вперемежку с попытками продержаться до следующей остановки. Тэхёну кажется, что это была самая жутка война из предполагаемых мировыми узурпаторами. Одна единственная жертва, перенимающая потери и гибель — на тело. Оно — испепеленное пространство. Сплошной, болезненный ожог. Меня исчерпали. Измучили до оголенных костей. Сильно ссутулившиеся плечи, опущенная голова, и никаких догадок о том, что кроме них, здесь присутствуют сторонние наблюдатели. Силуэт, почти разбившийся на отдельные элементы, прячется во мраке. Исчезает, цепляясь за ветки деревьев. Тэхёну хочется исчезнуть. Избавиться от собственного тело, в котором места слишком мало. Тэхён думает над тем, что такое глубокое отчаяние не совмещается с жизнью, и является напрочь противоположным явлением. На территории шахматной доски предпочитает взять еще несколько минут перед тем, как сделать ход. Уязвленный собственной эмпатией и поверхностной жалостью к чужим страданием, по выбранному не им пути, направляется в сторону Кихёна и Чонсу, поглядывая на место битвы и сражения. Там — запахи испепеленного выжженного поля, сломанных барьеров и весомой безысходности. Сопротивление. Трусливое отступление. Отвод внутренних войск.