разрушенная стена

Из записей Кихена. Запись вторая: О связях. Обращаюсь простым рассказчиком, говоруном и болтуном. Во мне множество интересных историй, рассказов и повестей. Оставленных мной и другими. Собирал их долго. Путешествовал по молчаливым лесам, заглядывая в чужие края. Выкраивал и приклеивал. Свободными заплатками они ложись на изношенное тело. Лепил на себя, опуская на свободные промежутки, между родинками и шрамами. Их много. Едва ли умещаются на истрепанной коже. Она как стена, на которой каждый в праве оставлять свои краткие записи карандашами и маркерами. Незатейливые, пустяковые или, наоборот, — излишне серьёзные. Каждое исполнение особенное, каждый по-своему использует меня, чтобы оставить часть себя. Через него краткие и длинные письма передаются наружу. Некоторые очень карикатурные. Зарождаются глубоко под кожей, затем всплывают наверх: сначала контур, внутри — цвета, вокруг — кусачие буквы. Самые длинные — наиболее болезненные, наносят их вкрадчиво, усердно, с нажимом. Перебиваются с крошечными, вроде тех, что занимают не так много места. На эту стену смотрю редко. Будто она существует дальше, чем я, приобретая собственные очертания. Свои повадки и манеру поведения. Не имею привычки рассматривать и вчитываться. Они на мне. Но не для меня. Пустое серое полотно заполняется: буквами, строчками, рисунками и чертежами. Говорливые, иногда очень молчаливые. Не умеющие держать кисти и карандаши, вычерчивают контуры заостренными ногтями. Так тоже можно. Они тоже видны. На моём теле множество татуировок: чёрно-белых и цветных, вьются от шеи до самых щиколоток. Извиваются, иногда больно кусаются. Ощупывая себя, ощущаю, как они топорщатся наружу. Как стремятся показаться на глаза. Склеиваются, складываются. И ни одна кофта не способна скрыть и спрятать. Через них приобретаю форму настоящего посланника. Это традиция для тех, кто уходит. Обычай, которому следуют далеко не все. Проходя мимо, можно заметить, как ярко светятся татуировки, как просят о внимании. Во мне — самые длинные ночи, предсмертные исповеди, долгосрочные обещания, прощальные вопли. Пестрят, крошатся, если потерять веру. Безмерное пространство впускает в себя каждого, кто способен на то, чтобы вычерчивать и рисовать. Я принимаю каждого желающего: проходи, бери в руки карандаши и твори. Вы можете остановиться, прочитать, изучить. Трогать нельзя, это запретно. Некоторые думают, если разрешил такое, то можно дальше и больше. Длинные коридоры прерываются. Дальше нельзя. Чужакам не даюсь, они приносят вред. Для меня — это большая опасность. Я их не люблю. Для них остаюсь незаметным. Тусклым. Меня они не видят. К таким вещам они слепы. Подпускаю только тех, кто верил и воевал. Появляется ещё одна татуировка. Маленькая, тянущаяся вдоль костлявого плеча. После длинной ночи, бушующих ветров и топота уходящего. Появляется ранним утром. Ощущаю присутствие человека напротив, невидимые тонкие пальцы вытягиваются и тянутся к свободной, еще не заштрихованной поверхности. Проявляющиеся буквы слегка зудят и кусаются. Чувство привычное. Понятное. Кто рядом, не вижу. Но интуитивно понимаю, кто прикасается и острым ногтем чертит своё — я ухожу, твоя очередь присматривать за ними. На исписанной, измазанной стене появляется ещё одна надпись. Владелица исчезает, меркнет на ярких и звучных фонах тех, кто еще задерживается в этих краях. Босыми ногами — по мокрым пескам. Следы вытянутых ступней выкладывают тропинку, уводящую вдаль. Там она исчезает. Вместе со своей тенью. Не привыкшая к громогласным прощаниям со слезами и мокрыми от них щекам, уходит тихо и бесшумно. После неё — только отпечатки на мне. Знаю, что она ушла. Вяжущий туман опустился низко, тоскливо прижавшись к спинке влажной земли. Забрал Чонсу и еще кого-то, кого я совсем не знаю. Кого-то более далекого, чем она. И совсем безразличного мне. Мягким воздушным шагом отдаляется. Слежу. Недолго. До тех пор, пока это возможно, пока туман не перекрывает силуэт своим черным плащом. Потом надпись. Единственная, что не путается с другими, не прячется. Выйдя из-под руки Чонсу, блестит, стремясь выдвинуться вперед. Трогаю. Легко поддается моим рукам. Её запись — очень заметная. Выделяющаяся. Горит и искриться. Может, другие не поймут. Не прочитают и не распознают. Может, больше никто и не заметит. Сам заостряю внимание на буквах, что торчат наружу. Кажется, что кроме меня ухода никто не замечает. Так иногда и бывает. Я удивлен. Крайне яркая и громкая личность, исчезает вот так, тайком, прячась в утреннем тумане. В обход, другими потайными путями. Глухими улицами. Чтобы никто не словил и не заметил. Вязкие стены и потолки бездны, облепленные чужими тенями, затягивают внутрь. Притягивают к липкому ядру. Оттуда не выбраться и не вернуться назад. Чонсу исчезла ранним утром. Тайком. На меня накладывается еще одна история. На стене остается множество почерков и знаков. Мне дозволено помнить чуть больше, дольше. Даже самое горестное и болезненное, свое и чужое. Вокруг громко. Повсюду звучные голоса, ныряющие под ступеньки. Непривычно для этих мест. Шумные сокти. Бродящие туда-обратно люди. Смазанные выражения лиц. Сложенные наспех песни. Кое-как слепленные стихи, читающиеся на ступеньках нового храма. Поверженная публика днями хохочет над Лили, которой так льстит проявленное внимание. Она выходит из своего бесцветного существования. Наблюдаю со стороны. В центр не вхожу. Узнаю новое, переплетаю со старым. Клянусь никогда не забывать. Но за клятвы не держусь. Здесь память — последнее, на что можно положиться. Меркнет со временем: сначала устойчивая, потом очень шаткая. К моменту, когда нужно уходить, от неё едва ли что-то остается. Тает, угрожающий Айсберг с грохотом рушится. Тэхён временно замирает. Молчит. Долго думает. Все, что он услышал и увидел, внезапно накатывается на неподготовленного человека. В основном болтаю я, на время выхожу из своей тени, покорно бродящей за мной. Таинственно. Иногда кажется, что она больше, чем я. Но выигрываю, так как она всего лишь краткосрочное явление. Пробует брать власть. Не разрешаю. Когда удивление мальчишки спадает ниже, к пяткам, на уровень сердца вздымается настороженность в виде сползающих ногтей. Их кусают до корня, почти до мяса. Кромсают. На губах — слой новой кожи, потому что старый безжалостно лишён возможности задержаться на посту. Лили напрямую, внаглую таращится на хозяина. Так она прозвала Тэхёна до того, как был заключен контракт. По своему желанию. Рассказываю о том, что теперь в нём нового больше, чем было в какой-либо момент его существования. — Лили делится собой. По невидимым заряженным проводам, от лапок — к шершавым ладоням, переливается поток ее внутренних природных сил, обращаясь в чужом теле плотными, устойчивы связями. Надежный мост, по которому проходят первопроходцы. В крошечном, маленьком образе Лили множество веков подряд таилась огромная сила, доставшаяся ей от наших земель. Огромным ядром — внутри. В прошлом, не находя нужного применения, ядро становилась меньше, исчерпывалось застоявшимся бездействием. Потом Тэхён. Потом первое прикосновение. Сила обращается уже в другом существе. Увеличивается в размерах. Собранная за годы энергия готова перейти к человеку. Лили — обладательница огромных сил, способна лечить человеческое тело: во всех возможных направлениях. Внутри и снаружи. Но её дар не для всех, только для тех, кому доверяется. Исправляет внутренние и внешние несовершенства. Смахивает скверну, усталость. Перечеркивает грусть, разочарование и тоску. После — начинается настоящий переворот. Шумные сборы. Крики чужих недопониманий. Уборка храма и высаживание откуда-то взявшихся цветов. Подготовка проходит с размахом. Вешаются фонарики, разбираются груды хлама. Мусор выметается на улицу и делается невидимым. Суматошное состояние всех присутствующих. Подолы плащей — под ногами, над головами — гудение докучливых сокти. Затем затишье. Небольшая передышка. Подготовка занимает немного времени, потому что к тому моменту обе стороны уже почти слились воедино, осталось только подтвердить связь. Тэхён нервничает, но не отступает. Лили терпеливо ждет. Бам насторожен, говорит, что связаться с этой девчонкой — большая ошибка. Чонгук многозначительно молчит, один из первых, кто поддался влиянию зарождающейся силе штурмовика. Я, по-прежнему всего лишь наблюдатель, слежу со стороны, из-за стен и полов. Второстепенный повествователь. К вечеру суматохи уже нет. Заключение контракта проходит в храме. Внутри всего несколько существ. В центре, в главной комнате с окнами, на коленях, покрытыми волочащейся вниз юкатой, молчаливо сидит Тэхён. Напротив, также на полу, смиренно располагается Лили. Стою сбоку. Бам — на плечах у задумчивого, но заинтересованного Чонгука. Спинами прижаты к ледяным стенам. Приходят по приглашению Тэхёна. Сокти маленькими огоньками крутятся по окружности, освещая контракторов. Они долго молчат, может, на протяжении нескольких часов. За временем не слежу, оно как всегда неусидчиво и расплывчато. Лили прозрачными сетями, усеянными множеством мелких отверстий, обволакивает своего владельца. Доверяется, вверяется. С первого дня не видел ее такой спокойной и серьёзной. Багровеет, сосредотачивается, переходит в фазу переправления своих возможностей. Движется вперед, по полу, протягивает лапки к коленям, запрыгивает всем телом. Опускается неощутимым воздушным облаком. Пересекая границы чужого разума, делится всем, что накопилось внутри. Тэхён в оболочке её ауры, светится тускло-голубым пламенем, свергая с себя все ограничительные знаки. Скидывает кожицу человеческого обличия, вместе с ней снимаются все ограничения. Цепи, вяжущие руки, спадают и растворяются. Глаза Тэхёна загораются ярко-розовыми, туманными огоньками. Внутри — по-прежнему чёрные пятнышки, выделяющиеся на броском фоне. Отросшие волосы связываются лентами. Цвет переходит в русый. Из витиеватых длинных пальцев — растущие наружу заостренные коготки. Кончики ушей сужаются. По пульсирующим под кожей венам узловато течет тусклый свет, выливаясь на поверхность. Линейно подплывает ко всем присутствующим. Разукрашенный чужими огнями, кажется неподобающе красивым. Такая красота слепит. От нее хочется спрятаться. Невообразимое существо изумленными глазами смотрит на нас. Я вяло киваю. Он быстро привыкает к новому обличию. Пространство вокруг принимает прежние формы. Успокаивается. Прекращает бушевать. Потому что один из его подопечных обретает глубинный покой. Второй, смотрит на существо в новой форме. И тоже успокаивается. Тэхён легкий и невесомый. В юкате, обшитой золотыми цветами кем-то из жителей, отдаленно напоминает эльфийца. Выдвигает руки вперед, осматривает, думает, что выдумал самого себя. Выходец из племени благородных эльфийцев. Выбрался из сказочных царств. Его родословная не опознана. Наверное, предшественников еще не было. Он первый. Вот-вот запоет свою эльфийскую песнь. Но с песнями — здесь только я. Лили, освободившись от тяготящей силы, облегченно вздыхает. Обряд оканчивается радостной улыбкой. Нежным облаком проскальзывает под размашистые края юкаты, прячется, липнет к груди и засыпает. Руки Тэхёна оборачивают надрывно сопящее существо. Оседает на пол. Рухнул так, будто с ним обрушились каменные стены, а вместе с ним и весь стоящий храм. Слежу за выстраивающейся тропинкой из чужих взглядов. Чонгук настороженно наблюдает за истрепанными телами, направляется в их сторону. Бам говорит, что не стоит. Обоим необходим отдых. Коснувшись распаленного светового источника можно обжечься и изрезаться. Его не слушают. Чонгук сгребает Тэхёна и Лили, оттаскивая к стене. Укрывает тремя пледами, найденными сокти в свалке, собранной во дворе. На протяжении трёх дней храм будет недоступен для посетителей. Чонгук и Бам следят за входом, обустраивая пункты наблюдения. Контракт заключен. Подписан в присутствии нескольких свидетелей. Связь укореняется глубже, с этих пор объявляется незыблемой. Человек и сокти накрепко срастаются, предаваясь наивысшему уровню связей. С давних времен в моем мире существует несколько видов связей, корнями уходящие в самое начало истории. Таких, кто им поддается немного. Но вклинивших в проволочные клетки навсегда обязаны придерживаться договора. Не имея права на расторжение. сокти и человек: Первые видовые связи — самые простые. В них я не сильно заинтересован. Под собой предполагают только совместное существования человека и сокти. Наивысшим уровнем считается тот, когда сокти и человек обмениваются своей энергией. Проникая в глубины друг друга, забирают то, что изначально не считается своей собственностью. Пересекают границы и пункты проверок. Становятся одной неделимой сущностью, разделяя поток сознания. Вкраиваются в раковину чужой ауры. Следуют друг за другом на протяжении остаточного времени. Такими связями обзаводятся Чонгук и Бам. После обряда — Лили и Тэхён. Наивысший уровень позволяет призвать вторую сущность, где бы она не находилась. Во всех случаях они сходятся в единой точке, которая является отправным и конечным этапом. Здесь оставляю краткое примечание: В таких случаях связь не ограничивается исключительно вышеупомянутым. Она многогранна. Во всех своих проявлениях очень непредсказуема. Не только сокти способны одарить человека своими способностями. Явление двухстороннее. В редких удивительных случаях, когда все точки соприкосновения складываются в единую линию, в промежутках между двумя сознаниями, выстраиваются коридоры. По которым человек передает частицы своей телесности выбранному сокти. Это значит только одно — сокти способен приобрести человеческий вид, переодеться в другой облик. Похожих сочень мало. Они опасны. В любом из предполагаемых вариантов каждый находящийся здесь человек, изначально обречен на исчезновение, несмотря на то, как надолго задержался. А сокти, приняв через владельца иное обличие, человеческий вид, приковывается к нашим землям, обрекая себя на одиночное существование без своего хозяина. Не достигая такого уровня, в других случая, когда сокти остаются в своей оболочке, исчезают вместе с хозяином. Грань между этими явлениями неуловимая и очень тонкая. Где она нарушается, не знаю. Как и в какой момент переступается точка невозврата — неизвестно. Человек и пространство. Представим наше измерение в виде крайне сварливого старика. Очень уставшего и очень старого. Накрепко и посмертно связанный с людьми, а точнее, с тем, что находится внутри них: отрицательным восприятием действительности в момент смерти. Сполна переполненный негативными эмоциями. Он копит их, а затем выплевывает обратно. Отсюда собранные горы мусора, неустойчивая погода и тянущиеся грустные мелодии. Его существование безыдейно и бессмысленно. Наш старик имеет жутко склочный характер, существует отдельно. Со скрежетом в песочных зубах наблюдает за нами, но не взаимодействует. Сторонится, потому что очень боится. Повторяющиеся из раза в раз картины запредельно надоели. Он очень устал. Громко дробящиеся изношенные кости ложатся на нас пугающими грозами. Чонгук — его первый ребенок. Кое-как усмиряет нрав ворчливого старика, помогает справиться с нашим правителем. Но он не в силах одолеть его в одиночку. И появляется Тэхён. Будто ожидаемый веками. Старик видит в нем второго ребёнка, рожденного не здесь, а чуть дальше. Радостно подпускает к своим владениям. Недостающая деталь вклинивается в подготовленное место. Правитель передает управление в чужие руки. Отыскав достойных заместителей, старик заслуженного уходит на покой. Больше нет причин бунтовать и возмущаться. Пост занимают его последователи. Он засыпает. Теперь вместо него — двое мальчишек. Наше существование укладывается в рамках их правления. Неосознанно объединяются раньше времени, до того, как сами успели осознать. И благодаря их соединению, наш разрозненный и взбудораженный мир приходит в порядок, усмиряется. Строптивая натура укрощается. Чонгук — начало. Тэхён — окончание. Они соприкасаются. Они складываются пунктирами. Теперь правление в их руках. В промежутке между ними — темнота, пустота, отголоски храпа дремлющего старика и немного других людей. Но основами все-таки являются эти двое. Эти мальчишки, честно, они удивительны. Абсолютно разные и не схожие. Один — крикливый до ужаса, способный пересказать истории дословно, разузнать все сплетни и образовать новые; второй — спокойный, усмиренный, чаще всего молчаливый, без желаний выходит на диалог с чужаками. Я, падкий на интересные истории, с удовольствием за ними наблюдаю. Любопытен, хоть и не всегда показываю этого. Сговорчив не со всеми. В поле моего зрения — путешественники и странники. Отсюда — кладезь моих устных и письменных запасов. Кан Кихён, постоянный житель этого мира. Временно ухожу на сторону живых. Затем — обратно. По исхоженных знакомым путям — в этот мир. На моём веку пройдено бесчисленное количество таких вот кругов. Живу на внешних землях до тех пор, пока не позовут назад. На стене присутствует и статистика моих собственных смертей. К таким вещам я подхожу с особым упоением и страстью. Выбираю новое и неизученное. С каждым разом все кропотливее готовлюсь к своей смерти. Придет время и не останется мест, где бы я ни побывал. Вещей, которых не пробовал. Больше являюсь сторонним наблюдателем, чем участником. И рассказываю обо всем, что вижу. О выстраиваемых связях. Запись вторая.