how to save a life

And I would have stayed up with you all night Had I known how to save a life

Тени от мебели на пустых стенах собирают изображения монстров из кошмаров, и Сугуру закрывает глаза в сотый раз за ночь, не надеясь уже заснуть, но отчаянно желая убежать от отвратительных лиц, преследующих во снах и темными ночами, когда смотрит в зеркало и каждую секунду в одиночестве комнаты, что знакома со всеми его страхами и рисует их силуэты беспощадно на потолке, стенах и полу, на каждой доступной его взгляду поверхности. Комната, конечно, тут ни при чем, они всего лишь навсегда высечены на сетчатке его глаз — Сугуру знает, но Сугуру также ужасно хочет спать. Подушка, отброшенная в сторону дрожащими руками, забита камнями, лежать на ней невозможно ни секунду — голова болит так сильно, что можно сойти с ума. Без нее едва ли проще. Постель кишит тараканами, и они совсем не похожи на него: не знакомы со страхом, они бессмертны, так что их не отогнать руками и не убить, даже приложив все силы, заключенные в теле, которое не так давно с уверенностью, что принадлежит лишь безумцам и дуракам, называл сильнейшим. Не так давно. Прошел год, может, немного больше. В том адском замкнутом кругу, в который превратилась его жизнь, казалось, будто прошла вечность. Гето и чувствует себя так, будто груз сотни прожитых веков давит на каждую кость в его теле, и он похоронен под этим давлением, пока тараканы забираются на его замершее тело, на руки, будто гвоздями прибитые к матрасу, ползут по зажмуренным глазам, заползают в рот и спускаются ниже по горлу, выгрызают легкие, лишая его жалкое тело кислорода. Сугуру уже чувствует вкус крови на языке, он смешивается с мерзким послевкусием от поглощенного несколько часов назад проклятого духа, и тошнота, к которой невозможно привыкнуть, подкатывает так сильно, что верит, что в этот раз вместе с желчью вывернет и легкие, желудок, даже всю грязь, что толстым слоем налета обхватила слабо трепыхающееся его сердце. Сугуру не может дышать. Он не может, не может, не может больше. Его глаза крепко закрыты, а в комнате тихо, отключен даже вентилятор. Звуков, доступных только его слуху, так много, что чудовищно болит голова. Плач Рико и ее счастливый смех, разговоры шепотом, разделенные втайне от всего мира с Сатору, шум волн и радостные вопли дураков, гоняющихся друг за другом у берега. Выстрел был один — рука Тоджи, конечно, не дрогнула и он не оплошал, пуля прямо в голову, пять секунд от девочки с протянутой доверчиво рукой до ее трупа с широко раскрытыми глазами на полу. Выстрел был один. Сугуру слышит, как он повторяется каждые пять секунд. Снова, снова и снова. Глаза закрыты, но это едва ли спасает, прошлогодние события преследуют его во снах, в отражении зеркал, в тенях и даже так, сквозь крепко зажмуренные глаза пробираются вспышками воспоминаний, окрашенных красным. Выстрел. Жизнь покидает глаза Рико раньше, чем ужас пробирается в каждый уголок его собственного тела. Она плачет, но улыбка на ее лице — самая искренняя, это улыбка ребенка, что хочет жить и впервые верит, что может. Улыбка девочки, которая позволила себе мечтать, доверилась двум гордым дуракам, поверила в них и в свое собственное будущее. Выстрел. Слезы на детских щеках Аманаи все еще свежи, когда он, раздавленный реальностью и ботинком мужчины, проигрывает Тоджи и миру. Битву и себя. Выстрел. Сугуру чувствует, что с каждой секундой сходит с ума все стремительнее. От воспоминаний не спрятаться, от них не избавиться, лишившись глаз, слуха, может, даже рассудка. Гето заложник тела, что проклято всегда помнить. Оно не имеет права забывать. Страдания, которым нет конца, память, что убивает — это цена его высокомерия, цена слабости, скрытой за дешевой самоуверенностью и расправленными плечами, цена, которую он должен заплатить за то, что проиграл. За то, что обещал выиграть ее у всего мира, но проиграл ему даже самого себя. Слабак. Обманщик. Предатель. Идиот. Телефон, брошенный на полу в шаге от кровати, неприятно громко звенит, оповещая о входящем сообщении. Сугуру втягивает воздух в легкие так резко, что не может сдержать кашель секундой позже. Его плечи трясутся. Это стирает заклятие, наложенное на тело проклятиями, заполонившими голову под видом тараканов, и руки, сжатые до этого крепко в кулаки, наконец разжимаются. Телефон напоминает о себе еще одним уведомлением. Шум в ушах стихает. Гето все еще с трудом использует конечности, но упрямо тянется к мобильному, берет его в руки, зная наверняка, кто ему пишет так поздно ночью или рано утром (шторы в комнате не пропускают свет, а Сугуру давно потерял счет времени в отчаянных попытках заснуть или хотя бы не задохнуться). Экран мобильного ярко светится, неприятно жжет глаза, но неприятно — это то, к чему шаману давно пришлось привыкнуть, так что лицо его даже не морщится. Он бросает взгляд на угол экрана — время едва перевалило за три часа. Открывает сообщения. На фотографии Сатору широко улыбается, солнцезащитные очки едва держатся на носу, но благодаря этому хорошо видно его глаза — кристально голубые, его глаза, что должны быть ошибкой природы или самым великим ее творением, глаза, что блестят озорством и даже сквозь плохого качества и ужасно размазанную, снятую дрожащей, наверное, от нетерпения рукой, фотографию предают безумных демонов, скрывающихся в их непостижимой глубине. Сугуру сохраняет фотографию, едва не упустив из виду тарелку с тортом, удерживаемую свободной от телефона рукой. Снова смотрит на часы. «Сугуру!! угадай угадай, кто практически освоил расширение территории и ест клубничный торт на завтрак!!!» Гето слабо улыбается, пусть даже из-за первой половины сообщения нечто темное в его желудке собирается тугим узлом, сдавливающим внутренние органы болезненно. Гето знает, как называется это мерзкое чувство, но он также не хочет признавать его так долго, как только сможет — оно жалкое, постыдное и такое нечестное по отношению к другу, к тому, кем они оба были когда-то. Годжо Сатору стал сильнейшим, и это совсем не плохо — шестиглазый прикладывает столько усилий и времени, чтобы день за днем совершенствовать свои способности, подобным нельзя не восхититься, и Сугуру восхищается. Восхищается по крайней мере небольшая его часть. Годжо Сатору стал сильнейшим, и это совсем не плохо, но та часть Гето Сугуру, та часть, которая до сих пор не может оставить позади времена, когда они оба разделяли это звание, все еще нещадно ноет каждый раз, когда друг становится хоть немного лучше. Это не вина Сатору, что Сугуру практически достиг своего потолка, когда он сам еще даже не был серьезен и едва ли действительно старался, не его вина, что теперь Сугуру загнал себя в замкнутый круг, состоящий из одних лишь изгнаний и пожираний проклятых духов, не его вина, что проклятия заполонили его, словно мухи, но Сугуру чувствует горькую обиду, смешанную с другим мерзким чувством, которому отказывается дать имя, и эта горечь накапливается во рту вместе со вкусом проклятого духа, что сводит с ума, собирается на кончике языка вопросами, которые не сможет, никогда не осмелится произнести вслух. Сатору не виноват, но разве не мог он… подождать? В своем становлении истинно сильнейшим не мог он найти секунду, чтобы хоть раз обернуться и заметить, что Сугуру остался далеко позади, потерялся в тропинках и следах, сбился… сбился с пути? Гето поджимает губы, торопливо набирает ответ. «Три часа утра — это время для сна, а не завтрака. И не ешь весь торт, хотя бы не сразу. Я серьезно, Сатору, бесконечность не спасет тебя от кариеса». Ответ Годжо — десятки глупых рожиц с высунутыми языками. Сугуру стонет раздраженно, но уголки его губ все равно предательски изгибаются в слабой улыбке. Дурак. Входящий звонок. Длинноволосый шаман подносит телефон к уху. — Я только понял, что не слышал твой голос уже почти неделю, — Сатору говорит громко и возбужденно, будто у него за окном и не ночь вовсе, — эти миссии отстой, меня продолжают отправлять из одной провинции в другую, но проклятия тут отстойные, с ними справился бы даже ребенок. Скука смертная, Сугуру, я уже не выдерживаю. Может, мне просто стоит бросить все это и вернуться обратно, пока не предложат что-нибудь интересное? Его голос полон веселья, он наверняка улыбается широко и злобно, однако Гето знает, что в вопросе, брошенном не более, чем забавой, нет ни единого процента шутки. Годжо не нуждается в том, чтобы ему объясняли очевидные истины, он не дурак и сам все знает, наверное, куда больше, чем Сугуру, пришедший в мир шаманов, в котором лучший друг родился и вырос, всего несколько лет назад, но он и спрашивает не ради правды. Сатору знаком с правилами, осознает их значимость, но в то же время не понимает. Не имеющий недостатков, разбирающийся в каждой теме, но с трудом в морали, он не понимает очевидных для любого истин или упрямо их не признает. В конце концов, Годжо Сатору — загадка одинокого гения, всю жизнь посветившего ее созданию, ребус, состоящий из бесконечного количества ответов — каждый верный, но ни один не безошибочный. Они смеются над одними и теми же шутками, не находят места комфортнее, чем рядом с друг другом, но все равно Сугуру совершенно на него не похож. Не одаренный с рождения, но трудящийся усердно, не добрый, но праведный, он перестает понимать, на что тратит жизнь и ради чего (ради кого?) ею жертвует, но знает и верит, что должен. Должен. Почему? Голова Сатору свободна от подобных забот, он существует не ради благих дел и повешенных на плечи «нужно» и «должен», подросток живет лишь для себя одного, не меняется ради мира и отказывается подстроиться под него упрямо — это привычные жизненные устои погибают вместе с его рождением, а Сугуру в этом огромном круговороте жизни только и существует, чтобы исполнять порядочно обязанности, не задавать вопросы и игнорировать дыру, что растет в желудке, полном страшных тварей, и все равно Сатору спрашивает у него, всегда у него. Гето не уточняет у друга, почему тот именно его выбрал, но не без усмешки догадывается — первой появилась причина, следом лишь родился мальчик с темными глазами, и она ведет его вперед по жизни, собирает на плечах только ему одному посильный вес ответственности и обязанностей, она раздает предопределенные заранее роли, выступает против бессмысленных решений и Сугуру тоже. Собирает, раздает, выступает. Годжо так не может. Годжо не хочет так. Сатору мог переступить границу — в тот раз, еще год назад он мог забрать жизни десятков людей, если бы дыра в сердце друга уступила злости, ненависти, которая в убийстве бесполезных культистов нашла бы и смысл, и убедительную причину. Белоснежные волосы, крепкие руки и школьная рубашка окрасились бы в этот раз кровью людей, что никогда больше не обрадуются смерти невинного ребенка, но ответственность за каждую отобранную жизнь они разделили бы вдвоем, пополам. Гето принял бы ее с покорностью смертника, шагающего к гильотине, но Сатору, даже целым миром объявленный преступником, отказался бы от этой ответственности, отказался бы с той же легкостью, с которой сейчас отказывается признавать тошнотворные правила и обязанности. Причина, по которой он выбрал доверять мнению друга заключается именно в этом их различном отношении к жизни, в непоколебимой уверенности Сатору в его правоту, в его правильность. Эта его уверенность — причина прежних улыбок, скрытых от чужих глаз, и еще один груз, о котором не задумывается, может, не догадывается даже Годжо, но который давит на плечи Гето вместе с сотней других. Сугуру — его личный моральный компас, но Сугуру проигрывает свое тело проклятым тараканам, он не может больше не задаваться вопросом, колеблется ли стрелка на компасе его суждений так же сильно, как его сердце вот уже целый год, и что произойдет с ними обоими, если однажды она повернется на сто восемьдесят градусов. — Ты не можешь, — Сугуру напоминает тихо. В этот раз слова лучшего друга не вызывают в нем бурю раздражения и недовольства, в груди шамана пугающе пусто, но он все равно повторяет то, что еще с первого года учебы в старшей школе привык объяснять другу. В конце концов, это то, что он всегда делает. То, что он должен делать. Его обязанность. Длинноволосый шаман говорит, что общество существует для защиты слабых, напоминает о главном их предназначении — защите обычных людей, повторяет все то же самое, произнесенное миллион раз раньше. Этой ночью все иначе. Может, он устал так сильно, что почти себя не чувствует, может, бессонные ночи дают о себе знать, но привычные слова, единственная истина, в которую всегда верил, во рту ощущается как нечто незнакомое, чужое настолько, что никогда будто и не было родным. Гето произносит их вслух, но не узнает предложения, не понимает значение и отдельно взятых слов. — И снова праведный Сугуру, и снова это дерьмо, — Сатору ворчит, имитирует рвоту. Сугуру его не слышит — разбирает слова на слоги, собирает заново в поисках их смысла. Об-щест-во. Слабые. Сильные. Шаманы. За-щи-та. Защита. Общество. Ша-ма-ны. Слабые. Лю-ди. Люди. Слабые. Слабые. Жалкие. Люди. Обезьяны. — Сугуру? Обезьяны. Люди. Слабые. Жалкие. Слабые. Слабые. Омерзительные улыбки, бесчеловечные сердца. Чертовы культисты. Обезьяны. Недостойные. Недостойные. Недостойные. Он не знаком с этими словами, но его сердце узнает их — страшная буря собирается в его груди, сильными ветрами сдирает болячки внутри, пока из не заживших до сих пор ран стекает гной, смешанный с кровью. Голова кружится. Гето чувствует подкатывающую к горлу тошноту. Что вообще… о чем он вообще думает? Сугуру осматривается по сторонам, едва различая хоть что-то в темноте. Книги на полках лежат в алфавитном порядке, его вещи аккуратно сложены и каждая безделушка лежит на своем месте, в комнате у него все устроено по полочкам и в голове тоже. Так должно быть, но произошедшее с Аманаи Рико вихрем прошлось по его душе, искалечило самую ее глубину, оставив за собой беспорядок и раны, что со временем не излечились, как обещано, а загноились страшно. Одежда разбросана по комнате, и пусть беспорядок едва ли его теперь беспокоит, но раз в несколько недель, когда злость на самого себя достигает пика, он собирает тень себя из прошлого и вещи с пола, среди ночи занимается стиркой, складывает все аккуратно в шкаф. Книги не лежат так, как он привык, некоторые брошены на полу, некоторые неделями остаются у него в рюкзаке, но это уже не имеет смысла — подростку больше не интересно. Это не страшно. В голове Сугуру разрастается ад — поглощенным проклятиям недостаточно места в желудке, они пробрались в голову, устроили в ней себе убежище, самый настоящий проклятый ад, полный гнили. Его мысли нецикличны, порой он не способен трезво оценить ситуацию или найти ответ на простейший вопрос, его видение мира уже даже не черно-белое: оптимизм, вера и надежда запачканы мазутом, растеряли свою чистоту, и он сходит с ума в оттенках черного, захвативших его разум и раненое сердце. Должен быть смысл, он знает, он должен быть у всего в этой жизни, и это знание единственное, за что он все еще держится. Каждое событие, каждое решение и поступок должны иметь смысл и определенную цель, но Сугуру растерял все, что ему было известно, в его голове не осталось ничего, кроме одних лишь вопросов без ответов и поисков, поисков, поисков. Почему общество так устроено, почему сильные должны адаптироваться под слабых, почему плохие вещи происходят с хорошими и почему тех, кто этого не достоин, спасают? В чем заключается смысл шаманизма, к чему вообще ведет этот марафон? Ради кого он и почему должен существовать? Почему мир для людей строится на крови шаманов? Почему Рико должна была умереть? Ради чего она умерла? Почему она? — Сугуру? Сатору. Знакомая интонация, родной голос. Это Сатору. Гето уже давно потерялся в собственных мыслях, зашел так далеко в поисках смысла существования, что самого себя потерял, но в эту секунду вдруг не так страшно — адское пламя в голове смывает волнами чужого беспокойства, и он следует к их истокам, будто впервые учится ходить, не торопясь, осторожно ступая вперед, находит выход, наслаждается секундами покоя, подаренными неосознанно лучшим другом, его единственным и неповторимым. — Извини, — он произносит сдавленно, с трудом собирая слова на языке, — извини, так задумался, что чуть не заснул. Сатору слабо смеется. — Устал? Если бы он знал. Если бы он только знал. Мычит в ответ, не доверяя собственному голосу. — В последнее время ты всегда уставший, — Годжо бормочет задумчиво. — К сожалению, я не Сатору Великолепный и не могу использовать обратную технику на своем мозге, чтобы справляться без отдыха и сна. Он только надеется, что глупая обида прямиком из раненого сердца не отражается в голосе, когда он отвечает другу со смешком. Шестиглазый смеется. Сугуру не может заставить себя посмеяться в ответ, даже если знает, что должен. Быть Сатору. Должно быть здорово. Сильнейший, способный и талантливый. (Едва ли похожий на него). Сильный не только телом, но и душой. (Совсем на него не похожий). Тоджи нанес ему смертельные раны, намного хуже тех, что получил Сугуру, и все еще он поднялся, победил в сражении и победил у мира. Жизнь и звание, свое величие. Существует ли для него что-то невозможное? Только для него? Годжо Сатору сильнейший, во всем мире он единственный достойный. В этом есть смысл, конечно есть, но в чем причина? Это сила сделала его тем, кем он является сегодня, или же Сатору так силен именно потому, что это он? Сугуру привык задавать себе десятки вопросов, на которые у него нет ответа, но что-то в этом заставляет его сердце сжатья. От страха? От предвкушения? Он не знает. Вопрос собирается на языке. Шаман сглатывает. Проглатывает слюну, но вопрос ускользает вперед, щекочет кончик языка. Гето открывает рот. — Ложись спать, Сугуру, — Сатору говорит, — спокойной ночи. Гето сжимает губы. Открывает рот снова. — Спокойной ночи, Сатору. Добавляет с паузой:  — Не ешь весь торт сразу. — Я тебя не слышу, — друг напевает, его веселый смех звучит в ушах Сугуру даже после того, как он откладывает телефон в сторону, снова прикрывает глаза. Этой ночью тараканы не возвращаются и даже камни пропадают из подушки, которую давно отбросил в сторону. Он все равно не спит. Сатору. Годжо. Ты сильнейший, потому что ты Годжо Сатору? Или же ты Годжо Сатору, потому что сильнейший? Вопрос, так и не заданный другу, не покидает его мысли и после того, как будильник звонит в четвертый раз.