how to save a life

Пуговицы рубашки упрямо не поддаются пальцам, проигравшим в битве с тревогой. Сугуру поджимает от досады губы, не расстегнув и половину пуговиц, остервенело стягивает одежду через голову. От приложенной силы ткань в руках натягивается, трещит у швов. Сугуру едва ли беспокоится. Мокрую от брызг воды, испачканную кровью детей, слишком рано познавших жестокость, с пятнами, оставленными крепкой хваткой маленьких грязных ладошек, эту рубашку хочется сжечь, чтобы в пепел обратить не только ее саму, но и воспоминания о сегодняшнем дне, заставляющие пальцы чудовищно дрожать и дыхание теряться еще на вдохе. Гето признал ненависть в своем сердце, но это не освобождение, не счастливый финал и едва ли даже подобие окончания бесконечных скитаний в бесполезных поисках. Осознание своих истинных чувств не излечивает сердце от скверны, может, наоборот, помогает ей распространиться по телу лишь сильнее — теперь он знает, что страшная злоба охватила его душу еще в тот день, когда увидел широкие улыбки людей, празднующих смерть Аманаи, и она крепла все эти годы, искажала чувства и его собственное видение мира — это ужасно, Сугуру понимает, но Сугуру также ужасно ненавидит не-шаманов. От этой истины не спрятаться за неискренним признанием ошибок, фальшивыми извинениями. Гето причинил людям боль, напал на них и собирался убить. Он не жалеет. Он мог убить их. Он собирался их убить. Может, даже тогда сожаление не посетило бы его душу. Шаман не знает — он теперь никогда не узнает, раскаяние или удовлетворение охватило бы его сердце, если бы Сатору не вмешался, и эта мысль, этот вопрос, лишенный верного ответа, обещает занять место тех, что сводили с ума еще совсем недавно. Если бы друга не оказалось в нужный момент рядом, чтобы удержать от убийства, где бы Сугуру сейчас оказался? Что бы делал? Чувствовал бы себя так же паршиво? Вопросы остаются неотвеченными. Сугуру не может перестать их задавать. Это не поиски ответа даже — самого себя хочется отыскать между правдой, с трудом раскрывающейся неподготовленному сердцу. Гето рассматривает отражение в зеркале: длинные волосы, собранные в пучок, покрасневшие глаза и крепко стиснутые губы. Потерявшийся в себе и потерявший себя, позволивший дьяволу в сердце победить. Стрелка на компасе его суждений расколота пополам, непригодна для использования и не подлежит починке. Сугуру тот, кто разбил ее, переступил границу —дыра в его собственном сердце уступила злости, ненависти, которая в убийстве жителей деревни нашла и смысл, и убедительную причину. Скрытое от учителя, старейшин и всего мира, совершенное преступление тяжелой ношей ответственности должно раздавить плечи, но безразличие, поселившееся в сердце, и чудовищная его жестокость по отношению к неугодным искренние настолько, что все сказанное и обещанное себе когда-то кажется ложью. Принял бы ответственность с покорностью смертника, шагающего к гильотине? Какая глупость. Сугуру не признает ее, он от нее отказывается. Граница между хорошим и плохим истоптана нерешительными шагами и едва уже различима, Гето балансирует на грани, ноги в страшной грязи, от которой не отмыться, но руки поддаются крепкой хватке грубых рук Сатору, тянутся к солнцу, что не сжигает, но греет нежно. Греет. Шаман не заметил даже, что мерзнет. Он сбрасывает брюки, оставляет их под ногами вместе с бельем, проходит неторопливо под душ. Волноваться незачем, торопиться тоже — о девочках позаботился в первую очередь, когда переступил порог комнаты с ними на руках, помог смыть грязь и кровь, обработал раны и разноцветными платками, с трудом найденными в шкафу со сброшенной в кучу одеждой, слабо перевязал темные синяки на худых запястьях, чтобы не бросались на глаза и не пугали сестер. С синяками на предплечьях и ногах заморачиваться не пришлось, даже футболки, которые носил на первом году старшей школы, для них слишком велики — девочки тонут в них, будто в мешках, и едва ли способны разглядеть что-то, кроме стоп. Выбор невелик: Сатору обещал привезти одежду, но Сатору также обещал перед этим взять с собой Секо и вернуться в деревню, чтобы вылечила нанесенные проклятиями травмы, помогла разобраться со всем, что манипулятор проклятиями успел натворить, чтобы ни одна душа никогда не узнала о произошедшем в деревне в этот день. (Будто Годжо Сатору, сильнейший и достойнейший, даже нуждается в чужой помощи). Сугуру распускает волосы, отбрасывает резинку в сторону. Трет глаза, подставляя лицо под горячую воду. Волноваться незачем, напоминает себе, торопиться тоже. Девочки — Хасаба Мимико и Нанако — не могли спать все те дни, пока их держали в клетке, и, когда в объятиях Сугуру нашли безопасность и покой, успокаивающий бешено бьющиеся сердца и останавливающий горькие слезы, уже в поезде с трудом держали глаза открытыми, так что принятие ванны и небольшой обед немного позже утомили их достаточно, чтобы сестры могли спокойно проспать весь вечер и, может, даже всю ночь. Он хотел бы так же. Сугуру прикрывает глаза, запускает руки в волосы. Горячая вода нагревает тело, напоминанием об одном из худших дней в жизни, ставшим в какой-то момент трепетным воспоминанием, греет сердце. Проклятые техники пробуждаются обычно в возрасте от четырех до шести лет. Гето с трудом вспоминает, сколько ему было, когда отмахивался испуганно от ужасающего тогда проклятия, поселившегося на чердаке, в действительности слабого настолько, что не способно было даже навредить — свисало с головы родителей или цеплялось к их ногам в дни, когда жаловались на головную боль или тяжесть в ногах. Сугуру тряс хаотично руками, пытаясь отогнать чудовище, но чем сильнее маленький шаман отмахивался от проклятия, тем ближе оно становилось, пока не обратилось у раскрытой ладони в черный шар размером с небольшую конфету. Не помнит, почему решился его проглотить, но хорошо помнит чувство тошноты и ужасную боль в животе. Его вырвало на чердаке, вырвало, пока бежал испуганно в комнату. Рожденный с проклятой энергией в семье не-шаманов, ни о чем не догадывающийся и ничего не понимающий ребенок, встретившийся с монстром, поселившимся в желудке, но неизвестной субстанцией черного цвета вырывающимся из горла, — это было страшно. Манипулятор проклятиями всхлипывал между рвотой и страшно плакал, забрался в ванную и до самого вечера, пока родители не вернулись с работы домой, не покидал душ. Когда пачкался, играя во дворе, мама всегда отправляла его умываться, но сама в конце концов проходила в ванную, брала брошенную без использования мочалку в руку и терла кожу, не жалея микробов, повторяла иногда со смехом, иногда с раздражением, чтобы мылся тщательнее — нельзя просто стоять пол часа под горячей водой, Сугуру, она очистит тебя, только если ты приложишь усилия. В тот день он впервые прислушался к ее словам, глупый до ужаса и наивный, тер кожу до покраснения, всем сердцем веря в то, что при достаточном количестве приложенных усилий отмоется и от рвоты на теле, и от всего того страшного, спрятавшегося глубоко в животе. Это так уморительно. Если бы вода действительно умела смывать не только грязь с кожи, но и вычищала все то, что живет под ней, он думает с улыбкой, если бы все было так просто. Это глупо. Шаман давно растерял свою наивность, но этим вечером он покидает душ так поздно, что перед раскрасневшимся отражением в запотевшем зеркале становится стыдно. — Думал, ты там утопиться пытался, — Сатору, развалившийся на футоне, приветствует его ухмылкой. Сугуру перестает сушить полотенцем волосы, смотрит на друга удивленно. Часы у небольшой тумбочки рядом с кроватью ярко горят в темноте комнаты — время едва перевалило за десять. Гето не ждал его, был уверен, что одноклассники вернутся первым поездом с утра. — Как бы я утопился, если был в душе? — Он спрашивает вместо действительно важных вопросов. — Не знаю, — шестиглазый пожимает плечами, отвечает не то безобидной шуткой, не то неприкрытым обвинением, — от тебя ведь что угодно можно ожидать. Сугуру игнорирует очевидный намек в чужих словах, вешает полотенце на дверь ванной и проходит вперед, к кровати, на которой спят девочки. Поправляет сползшее с плеч одеяло, возвращается к футону, толкая длинные ноги друга в сторону, чтобы самому сесть. Сатору пинает его в ответ.  — Как ты вернулся? Секо тоже с тобой? — Телепортация, — Сатору объясняет, освобождая немного места на чужом футоне, только когда его владелец бьет своими мокрыми волосами по лицу, — я и Секо предлагал, но она отказалась, сказала, что не хочет только одной половиной вернуться в школу, — ворчит недовольно, — все не могло быть так плохо, просто к сведению, на тренировках с телепортацией небольших объектов у меня теперь никаких проблем не возникает, а Секо, она же крошечная. Гето мычит в ответ, не комментируя последнее высказывание (от разговоров о способностях просто тошно). Годжо поворачивается на бок, подпирает голову ладонью, рассматривая друга внимательно. Сугуру наклоняет голову, когда ловит взгляд его ищущих глаз, рассматривающих лицо так пристально, что неуютно. — Хочешь мне что-то еще сказать? — Может, хочу, — голубоглазый отвечает честно, — но ты слушать точно не захочешь. Пожалею тебя сегодня, так и быть. Это совсем не похоже на Сатору — он не выжидает благоприятного момента, выплевывает что-то скандальное или ужасно грубое, не спрашивая, он не заботится о чувствах других людей и едва ли действительно в них разбирается. Сугуру отмечает: — Очень великодушно. — Я великодушный, — Годжо сверкает улыбкой. Длинноволосый шаман скрывает собственную за рукой. — Ну хорошо, господин великодушный, если не собираешься ничего говорить, тогда свободен. — Почему? — приподнимается на локтях, — подожди, ты уже собираешься лечь спать? — Нет, не смогу, наверное, но просто ничего уже… — Почему не сможешь? — Шестиглазый перебивает. — Ну, я… — Ну, ты? — протягивает нетерпеливо. — Я плохо сплю, — темноволосый объясняет, — и все равно это не очень хорошая идея: девочкам может присниться кошмар или они могут проснуться посреди ночи и испугаться, если не поймут, где находятся. А если захотят воды? Они еще недостаточно мне доверяют и могут не разбудить, чтобы попросить помощи, я должен… Сатору присвистывает. Скалится. — Притормози на секунду, молодой отец, и успокойся: ничего плохого с твоими девочками не случится, — он дарит другу невпечатленный взгляд, и в ответ на это Годжо с трудом заглушает смех, чтобы не разбудить ненароком детей, — серьезно, даже не поспоришь? Ты их меньше дня знаешь, откуда все это взялось, Папагето? Папагуру? Сугуру закатывает глаза, вздыхает раздраженно. — Отвали, Сатору. — Иначе что? — Он дразнит, улыбается широко, — в угол поставишь или запретишь сладкое на завтрак? — Давай выйдем на улицу, и я тебе покажу, что сделаю, придурок! — Манипулятор проклятиями рычит, угрожая. — Снова одиноко стало? — Шаман с белоснежными волосами подмигивает, — сам иди, мне и тут хорошо! Сугуру тянется вперед, чтобы толкнуть друга, но рука его замирает в жалком сантиметре от чужого плеча — вечность тянуться, но никогда не приблизиться. Шестиглазый высовывает язык. — Ты и твоя дурацкая бесконечность, — Гето бормочет, сжимает руку в кулак. Широкая улыбка на чужом лице смягчается по углам, остается тенью приподнятых уголков, когда Сатору движется ближе, головой утыкается в плечо. Сугуру мстительно дергает несколько прядей чужих растрепанных волос. — Я сейчас понял, что очень скучал по этому, — Годжо поворачивает голову, шепчет ему в ухо, будто сокровенной тайной делится, — навевает воспоминания, да? Приятно. Будто все снова так, как должно быть. От слов друга морщится так, будто проклятие проглотил. — Ничего уже не будет как прежде, — улыбается в ответ безрадостно, отвечает грубо, — даже если мы продолжим притворяться, что сегодня ничего не произошло и нам не о чем говорить. Грубость в чужих словах не задевает, сильнейший смотрит задумчиво, будто считывает с лица длинноволосого шамана что-то только ему одному известное. Гето отводит глаза, чувствуя себя не больше, чем тараканом, на котором шестиглазый собирается экспериментировать со своими способностями. Неуютно. Отложение неугодных ему разговоров и легкомысленное игнорирование проблем и будущих последствий, будто противостояния в деревне никогда не случалось, нетерпеливые вопросы и глаза, что не перестают искать неизвестное на лице, — Сугуру кажется, что он на самом деле оказался невольной жертвой очередного эксперимента друга. — Ты действительно хочешь поговорить? — Нет, — Сугуру отвечает искренне, — нет, не хочу. Годжо хмыкает. — Тогда не нужно, продолжим притворяться. Все в порядке. Можешь лечь спать, — освобождает еще больше места, толкает его в грудь неожиданно и с силой. Темноволосый валится спиной на футон, — Сатору Великолепный обо всем позаботится, так что не переживай и спи. Отложение разговоров, к которым Сугуру не готов, попытки воссоздать безопасное пространство хотя бы сегодня вечером и хотя бы в этой комнате, безусловная поддержка, о которой не просил. Словно Сатору старается его пощадить, проявляет… проявляет эмпатию? Нетерпеливые вопросы и глаза, что не перестают искать. Словно Сатору, слепой до чужих чувств и с трудом в них разбирающийся, отчаянно пытается уловить их эхо в ответах друга и на его лице. Это странно. Это… это много. Сугуру поджимает губы. Смотрит на детей, мирно спящих на кровати, переводит взгляд на шестиглазого. Сатору кивает уверенно, широко улыбается, лишая темноволосого выбора. — Но если они проснутся… — Спи, Сугуру, — он накрывает глаза лучшего друга ладонью, и Гето успевает только заметить, как улыбка на его идеальном лице начинает рушиться, — я же здесь. Последние слова Сатору произносит так, будто собрал ее заново, но Сугуру не доверяет своему слуху. Накрывает чужую руку своей. — Я здесь, — Гето повторяет неуверенно. Он засыпает так быстро и легко, будто сотни бессонных ночей, проведенных в темной комнате, никогда не случались. Он засыпает под мелодию чужого искреннего смеха — едва слышимую, трогательную, согревающую замерзающую душу так, как ни один горячий душ не смог бы. В комнате пусто, когда Сугуру просыпается. Он поднимается с футона, собирает волосы в пучок, поднимает сброшенную в кучу на полу одежду, складывает ее на краю постели и выходит за дверь. Комната лучшего друга заперта, и в длинных коридорах звучит лишь эхо его собственных торопливых шагов. Гето выбегает на улицу, осматривается по сторонам, пусть глаза его и слезятся от яркого солнечного света. — Эй, преступник, — Сугуру резко поворачивается. Сигарета в руках и лукавая улыбка на усталом лице — Секо машет рукой, присаживаясь на ступень лестницы впереди него, — огоньку не найдется? Гето разводит руки в стороны, улыбается слабо. — Извини, не в этот раз, — подходит ближе, опускается рядом нерешительно, — привет. — Выглядишь не очень, — она замечает с усмешкой, будто не сама провела бессонную ночь на вокзале небольшой деревни. — Устал. Иери хмыкает. — Устал, — она повторяет, — как скажешь. Они сидят в молчании несколько ужасно долгих минут. Секо затягивается сигаретой, рассматривает небо апатично. Сугуру нечего говорить, он едва ли может объясниться так, чтобы не осудила, но и уходить не торопится, покорно ждет вопросов. Должен ей хотя бы это. Сатору звонил ей в поезде — подруга не просила объяснений, не ставила условий и не думала ни секунды перед тем, как согласиться им помочь. — Мне просто одно интересно от тебя услышать, — она начинает внезапно, — могу спросить? — Сугуру кивает, — ты правда собирался их убить? — Ага, — он улыбается, — к сожалению, да. Иери смотрит задумчиво. Не говорит больше ни слова. Гето начинает уставать от таких взглядов. — Ты очень спокойна, — отмечает неуверенно. — А чего ты ждал от меня? Удивления? Может, слез? Криков и обвинений? — Не знаю, — пожимает плечами, — реакции? Любой реакции? — он усмехается, — такое чувство, будто я домашнее задание не сдал, а не попытку убийства совершил. — Если хочешь реакции, то нужно идти к сэнсэю, — Иери улыбается, — хотя будет обидно, мы столько сил потратили, чтобы он ни о чем не узнал. Ты уже виделся с Годжо? — Кивает, — наверное, он все же не говорил с тобой об этом, так что расскажу, что вчера произошло, — она замолкает на секунду, вспоминая, — переданная тебе информация была недостоверной, проклятие в деревне обитало не одно, так что в то время, пока ты изгонял одно, другое напало на двух жителей деревни. Ты среагировал так скоро, как смог, и сразу же после изгнания связался со мной, чтобы я помогла двум пострадавшим. Про девочек мы решили особо не рассказывать, так что займешься этим сам, когда с учителем будете решать, что с ними теперь делать. Самое главное — на пострадавших не осталось ни одного шрама и следов подчиненных тебе проклятий тоже. Если кого-то отправят проверить, они заметят на них только следы прелестной Иери Секо. — Это… спасибо. Ты не должна была… Секо отмахивается. — Тебе, кстати, очень плохо после поглощенного проклятия, и ты не хочешь никого видеть, может, даже весь сегодняшний день, — она подмигивает. — Спасибо. — Если тебе будет от этого проще, то я действительно удивилась сначала, — Иери произносит спустя минуту молчания, — узнать, что самый правильный среди нас пытался сделать что-то настолько неразумное и неправильное… конечно, это шокирует. Вчера я задавалась миллионом вопросов, но чем больше думала, тем больше смысла обретало то, что случилось. Такое чувство, знаешь, будто даже если не в этот раз, то обязательно в следующий. Думаю, я понимаю отчасти. Смотрю на тебя даже сейчас — и это имеет смысл. Сугуру чувствует, как страх заполняет его легкие вместо кислорода. Нужно дышать, он помнит, просто это очень тяжело. Секо смотрит на него и понимает, что подобного нельзя было избежать, говорит, что рано или поздно это бы случилось. Секо смотрит на него и видит то, к чему не подготовлены его собственные глаза, вечность выискивающие истину в отражении зеркала в ванной. Секо смотрит на него. Что она видит? Кому в глаза заглядывает? С кем говорит? Гето не думал, что способен на подобную жестокость до той секунды, когда увидел, как его проклятия сжимают пару деревенских в тисках, он проглатывал злость и ненависть, вместо слюны заполнявшие рот, душил гниль мыслей еще в голове — каждый раз, снова и снова терял значения слов в попытках избежать раскрытия собственных чувств и встречи с ними лицом к лицу. Все это не имело смысла. Приложенные усилия, отрицание чувств и отравляющих душу мыслей, — все было бесполезно, потому что этот яд — это он, это часть его сущности, которую только от себя скрыть и в состоянии. Сугуру, который смотрит на обычных людей сверху вниз, желает смерти и всем сердцем ненавидит. Сугуру, который ненавидит себя за то, что так к ним относится. Сугуру, который понимает, что не должен себя так чувствовать. Сугуру, который знает о своих обязанностях и выполняет их покорно, ведомый единственно верной моралью. Сугуру, который собирает собственную мораль из правил, обязанностей, смысла и причин. Сугуру, который собирает себя из того, во что верит. Сугуру, вера которого растоптана чужими ногами. Сугуру, который боится потерять себя, но никогда на самом деле даже себе не принадлежал. Не был своим. Не был собой. Сугуру. Кто он. Кто он, кто он, кто. — Почему? — выдавливает с трудом. Иери делает глубокую затяжку, отвечает задумчиво, бормотанием под нос, будто на секунду или две забывает, где находится и о чем говорит. С кем. — Не знаю, насколько я права, но даже когда мы только начали учиться вместе, мне казалось, — она осекается, замолкает резко. Молчит. Что-то в ее лице неуловимо меняется, Гето не смотрит, но чувствует, и еще до того, как Секо снова открывает рот, он знает, что подруга собирается солгать, перевести тему, скрыть от него правду, о которой почему-то не желает проговориться, — ты не просто наслаждался компанией Сатору, но стал его лучшим другом. Сомнительный выбор, сомнительное решение. Так что убийство? — она дразнит неискренне, — я не должна так удивляться. Во рту Гето собирается горечь. Секо выдыхает дым, поднимаясь на ноги, отряхивает юбку. Спускается по оставшимся ступеням. Сбегает. Просит, не оборачиваясь.  — Не теряйся, хорошо? Не теряй себя. Не теряй себя. Не теряй себя. Не теряй себя. — А если я уже? — Сугуру — потерянный и потерявший — спрашивает шепотом, не надеясь быть услышанным. Она останавливается. Значит, слышала. Иери переводит на него взгляд, встречается с ним глазами — ее изучающие снова так очевидно ищут что-то в нем, но его голова и без того полна вопросов и сомнений, так что он отводит глаза стыдливо в сторону. Ему интересно. Он хочет знать. Ему страшно. Он не хочет знать. Секо возвращается обратно, протягивает руку, но и сама вперед тянется, наклоняется так близко, что Гето назад подается неосознанно. Ее руки по сравнению с его большими совсем крошечные, но хватка на затылке крепкая настолько, что не двинуться. Иери притягивает его ближе за голову, прижимается к чужому лбу своим. Сугуру закрывает глаза. Улыбка в ее голосе и сигаретный дым из приоткрытых губ. — Нет, — она шепчет тихо, едва произнося слова, скрывает правду от всего мира, но уже не от него, — я не думаю, что ты потерялся. Она смеется, отступая назад. Стук каблуков, с каждой секундой разносящийся по двору все тише, и разделенный на двоих секрет, чудотворной мазью накрывающий полное трещин сердце. Он прикасается пальцами ко лбу. Сугуру тоже смеется, но это вовсе не смех, облегчение вырывается из горла. Даже если не навсегда, даже если только на пару минут. Даже если это обман. Даже если манипуляция, которую усталый разум не может различить. Он смеется. Он дышит. Секо смотрит на него и видит то, к чему не подготовлены его собственные глаза, вечность выискивающие истину в отражении зеркала в ванной, смотрит и понимает, что его падение должно было однажды случиться. Секо смотрит на него и думает, что он не потерялся. Секо видит его лучше, чем он сам, и все еще она улыбается ему, говорит с ним так, будто он никогда не проигрывал. Гето улыбается, когда поднимается с места, когда ходит по дорожкам и осматривается вокруг в поисках детей, улыбка на его лице становится только больше, когда замечает пропажу под широким деревом на другой стороне сада. Девочки, увлеченные странной игрой с шаманом, уже переодеты в привезенную для них одежду. Мимико носит черную толстовку и белую юбку, а Нанако, наоборот, белую толстовку и черную юбку. Кроссовки у них одинаковые. Сугуру закатывает глаза, представляя, каким довольным себя чувствовал Сатору, наряжая так детей, но себе признается, что сделал бы так же. Он не спешит здороваться — Годжо, конечно, уже заметил его присутствие, но не отвлекается от спора с Нанако, так что Гето пользуется возможностью посмотреть на них со стороны, подходя бесшумно. — Не можешь? — Сатору спрашивает с широкой усмешкой, подпирая лицо кулаком, пока Нанако хмурит брови, безуспешно пытаясь дотянуться до руки парня, — ты просто не стараешься. Я же могу, — в подтверждение своих слов он накрывает вытянутую руку девочки собственной. Нанако — покрасневшие щеки и надутые губы — оборачивается к сестре, произносит расстроенно: — Я стараюсь, Мимико, я правда стараюсь. — Мимико-чан, — Сатору выпрямляет спину, протягивает вторую руку темноволосой девочке, терпеливо ждет, пока она, неуверенно оглядываясь на сестру, осторожно сжимает чужой большой палец в своей крошечной руке. Рот Нанако широко раскрывается. Годжо подмигивает, — ну вот, легко и просто. Нанако-чан, просто признайся, что даже не старалась. — Я старалась, — блондинка бормочет под нос, тянется снова к руке шамана, но встречается с невидимой стеной. Мимико хихикает. Глаза Нанако начинают подозрительно блестеть, и Гето решает, что пора вмешаться. — Сатору, хватит издеваться над ребенком, — Сугуру произносит строго, но подходит к детям с нежной улыбкой на губах. На лицах девочек нерешительные улыбки расцветают раньше, чем они успевают обернуться на его голос. — Доброе утро, Гето-сан, — произносят одновременно, опуская глаза вниз. — Доброе, — он подходит ближе, приседает напротив них, — вы давно проснулись? — В ответ только пожимают плечами,  — нужно было меня разбудить. — Годжо-сан сказал, что вы поздно легли спать, и мы согласились подождать, — Нанако шагает вперед, отвечает взволнованно, — это плохо? Слишком взволнованно из-за обычного вопроса, даже не обвинения. Сугуру притворяется, что не замечает, как Нанако встает перед ним таким образом, чтобы скрыть Мимико за спиной, словно готовая принять удар на себя, потому что это не вызывает в сердце ничего, кроме свирепой злости, и он должен отказаться от этого чувства — не ради себя, но ради раненных детей. Это совсем не то, в чем они нуждаются, он напоминает себе. Все хорошо. Все будет хорошо. — Нет, конечно нет, — нежно треплет ее по голове, и, когда напряженные плечи девочки расслабляются, она отступает, позволяя ему протянуть другую руку к Мимико — ребенок вздрагивает, но охотно тянется к ласке, — спасибо, вы большие умницы. — И я? — Сатору дразнит, привлекая внимание. — Нет, никогда, — усмехается, — как давно вы тут сидите? Ты уже отвел их на завтрак? На одну единственную секунду веселая улыбка на чужом лице дрожит. Страх не успевает поселиться в глазах, но его блеск проскальзывает в них так отчетливо, что у Сугуру начинает болеть голова. Сатору улыбается вновь как ни в чем не бывало, но Гето уже знает. Догадывается. — Нет, — отвечает так уверенно и честно, будто не каждому шаману известно, что Годжо Сатору патологический лжец и последний негодяй. Сугуру ему не верит. Не верит, потому что знаком с ним не первый год. Не верит, потому что Сатору его лучший друг. Не верит, потому что на его вопрос отвечает не только шестиглазый — девочки хором говорят «да», а секундой позже испуганно прикрывают рты ладошками. — Сатору, — Гето поднимается с колен, опасно нависает над другом, глуповатым взглядом упорно посылающим детям сигналы, щелкает рукой перед носом, — смотри мне в глаза. Чем ты их кормил? Широко раскрывает глаза, смотрит невинно и моргает часто. — Ну знаешь, здоровая еда… полезная… Сугуру отмахивается от чужого ответа, будто от назойливой мухи. Переводит взгляд на девочек. — Не беспокойтесь, я не злюсь, — он начинает с улыбкой, — мне просто очень интересно, что он купил вам на завтрак? Дети молчат. Сугуру скрещивает руки на груди, не позволяя доброй улыбке дрогнуть. Нанако хорошо держится — избегает его взгляда, стискивает зубы, чтобы не проговориться, и поправляет юбку невинно. Мимико, славная наивная девочка, сдается в ту же секунду, когда встречает с ним глазами. — Торт, — она шепчет драматично, будто приговор выносит, прикрывает глаза и выглядит так страдающе, что стыдно смеяться, — он принес нам торт, — девочка опускает голову, бормочет невнятно, — простите, Годжо-сан, я не сохранила наш секрет. В ответ голубоглазый прячет лицо в руках, стонет, разыгрывая страдание. — Теперь Нанако-чан моя любимица, — вздыхает, будто с ним приключилась трагедия, — Нанако-чан, иди сюда, можешь взять меня за руку, я не буду тебя больше дразнить. Сугуру вздыхает. — Сатору, мы об этом еще поговорим, — он выносит вердикт, — но за руки правда нужно взяться, мы идем завтракать. В этот раз нормальной едой. Мимико опускает застенчиво голову, но берет Гето за руку. Годжо поднимается с земли, отряхивается и тянется к блондинке, но она смотрит так, будто чужая протянутая рука — самое сомнительное, что ей когда-либо предлагали, и резво обходит его, несмотря на небольшую хромоту, чтобы схватиться за свободную руку длинноволосого шамана. Сатору оскорблен так сильно, что руку не опускает, не двигается с места и, может, даже не дышит. Сугуру же смеется, довольный настолько, что подхватывает девочек на руки, и идет вперед, не оборачиваясь на преданного друга. В конце концов, он сам виноват. Шестиглазый догоняет их у тропинки немного впереди. — Я не заслужил такого отношения! Это несправедливо! — Во-первых, да, заслужил, — Гето фыркает, — во-вторых, зависть тебе не к лицу, Сатору. — Я не завидую, — ворчит в ответ, — хотя знаешь? Может, это ты будешь завидовать, когда я тоже найду себе двух детей, которые будут любить меня больше, чем тебя! — Сатору, — Сугуру напевает сладко, — больше, чем меня? Тебе повезет, если они вообще будут тебя любить. Шестиглазый вздыхает оскорбленно, но обижаться долго не решается — все равно Сугуру профессиональное страдание игнорирует. Придурок. Голубые глаза загораются озорством. Сатору сокращает расстояние между ними, обвивает руками чужую шею, грудью прижимается к спине друга, повисая на нем тряпочной куклой. — Ну и ладно, кому вообще нужны дети? Зато мой лучший друг меня любит! — Ты тяжелый, отцепись. — Ни за что, — скалится злобно, — несите меня в столовую тоже, Гето-сан. Нанако вертится в руках длинноволосого шамана, стараясь повернуться лицом к Годжо. Мимико оборачивается тоже, спрашивает заинтересованно: — Ваш лучший друг? Сатору широко улыбается. Перестает виснуть на шее, но руки не убирает, обнимает Сугуру только крепче. — Да, — он смеется, — мой один единственный.