how to save a life

В замкнутом круге безумства даже природа сбивается с пути, изменяет привычным циклам. Времена года будто и не сменяются вовсе — сентябрь в две тысячи девятом году выдается жарче даже самых невыносимых весенних дней, и Сугуру чувствует, как дыхание его в очередной раз замирает в горле, пока кожа плавится под адским жаром беспощадного солнца. Проклятие, ответственное за таинственные исчезновения и странные случаи смерти, даже не первого уровня — шаман побеждает его, не вынимая руки из карманов брюк, но это и не сражение для него вовсе, так, лишь прелюдия к реальному препятствию. Преобразованный в черный шар проклятый дух — вот она, сегодняшняя битва, единственная действительная забота. Гето проделывал подобное сотни раз, это его техника и сущность, но именно потому, что повторял так много, сегодня его крепко сжатую челюсть сводит болью раньше, чем удается поднести проклятие ко рту. Ресницы на крепко зажмуренных глазах предают страх безудержной дрожью, губы кривятся в уродливом изгибе. Проклятые духи заполонили его, словно мухи, и заполнили желудок, легкие и горло, заменили даже душу. Сугуру не сопротивляется, стоит, будто одурманенный, проигрывая в битве с неизвестным самого себя. С трудом расслабляет челюсть, но не открывает глаза. Тянется ко рту рукой с зажатым в ней шаром, но не проклятый дух проглатывает — грязную тряпку, которой вытирали рвоту. Тошнотворный вкус, ставший измученному телу роднее, чем приготовленная заботливыми руками матери еда из беззаботного детства, заполняет рот. Шаман сжимает в руках рубашку у груди, успевает только наклониться — сегодня с подкатывающей к горлу тошнотой не справиться, проще сдаться в очередной битве и в очередной раз. Не ужинал вчера вечером и с утра пропустил завтрак — его тошнит, но тошнит только желчью. От жары кружится голова, спина промокает, будто после изнурительной тренировки в школе. Жара. Она в нещадно палящем солнце над головой и в пламени под кожей. Она везде. Сугуру вытирает рот рукой, выпрямляет спину. Не взял с собой воду, но от нее никогда и не было толка. Этот вкус — вкус проклятого духа, только ему одному известный, не смыть водой и не перебить даже сладкой газировкой. Достает из кармана школьной формы полупустую пачку сигарет, одолженную у Секо. Они, конечно, тоже не помогают справиться с мерзким привкусом, но благодаря сигаретам хотя бы руки трястись чудовищно перестают. На дрожащих ногах шаман отходит к ближайшему дереву, укрываясь от беспощадного солнца, и делает глубокую затяжку. Выдыхает дым и сплевывает горечь сигарет на землю. Хотелось бы сплюнуть желудок. Хотелось бы сплюнуть самого себя, раздавить ботинком и оставить не больше, чем тонким слоем грязи на подошве. Губы Сугуру снова уродливо изгибаются — в этот раз он улыбается. Не должен жаловаться, знает. Знает, и все же. Проклятая энергия — его благословение, главная сила, но каждый раз за несколько минут до и спустя долгие часы после поглощения духа она кажется не более, чем проклятием, наложенным за грехи, которых не успел еще даже совершить. Проклятие. Проклятия. Проклятые духи. Продукт отрицательных эмоций, объединенных в сгусток страшной силы. Вонючая тряпка. Рвота. Грязь, собранная прямиком из сердец людей, их страдания и страхи именно такими и должны быть на вкус, он хорошо это осознает. Почему именно он проклят собирать их в себе — вот чего шаман не понимает. В кармане брюк телефон вибрирует, оповещая о сообщении. Гето знает, кто ему пишет — не посреди ночи в этот раз, но точно он. Болезненная улыбка на лице деформируется, стекает в опущенные уголки губ неопределенной эмоцией. Телефон остается в кармане. Сообщение, отправленное лучшим другом, остается непрочитанным. Так же, как несколько других часами и днями ранее. Сугуру тушит сигарету, возвращает окурок обратно в упаковку. Годжо, наверное, злится из-за такого отношения, обижен страшно или вовсе не заметил ничего странного в том, что его сообщения вот уже несколько дней остаются без ответа. Гето не уверен. В последнее время кажется, будто он ничего уже не знает — ни о себе, ни о друге, украденном из жизни проклятой техникой и расстоянием. От неприятных мыслей отмахивается. Передышка и без того заняла много времени, дополнительная минута может стать решающей. Нужно отчитаться о выполненной миссии перед жителями деревни, оповестить сэнсэя и отправиться обратно в Токио ближайшим поездом. Получить новое задание. Повторить все снова, с небольшими погрешностями, но ни за что не выпадая из привычного цикла жизни. Пара деревенских жителей встречает его уже на дороге. Сугуру замечает, как десятки других женщин и мужчин собираются безмолвной кучей на противоположной стороне дороги. — Чего же вы так долго, — женщина выходит на встречу, причитая беспокойно, указывает дорогу к небольшому домику, рядом с которым собралась группа шепчущихся стариков, которые расходиться начинают только с его приходом, — проходите вперед, проходите, они там, в доме. Гето хмурится. Убедился уже, что проклятие в деревне всего одно, но подобная уверенность жителей деревни в собственной заставляет усомниться. Шаман послушно шагает следом за парой, проходит в пустой дом. Мужчина отпирает старую дверь замком, распахивает ее и кивает головой, чтобы заходил первым. Длинноволосый закатывает глаза, но подчиняется. Один шаг в комнату (один взгляд вперед), и следующие — на автомате. Сугуру опускает голову, с тяжелым выдохом его грудь опускается тоже. Должен дышать. Помнит. Должен дышать. Не может. Сугуру поднимает руку к лицу, трет лоб растерянно. — Что именно это такое? Буря поднимается в его сердце. Уверенные в своей правоте, они не затягивают с ответом. Отвечают быстро, громко, перебивая друг друга. Слова пары деревенских — назойливое жужжание под ухом, шум от неисправного телевизора посреди бессонной ночи. Гето не может разобрать ни слова из всех ими произнесенных, любое объяснение, вылетающее изо рта, теряет всякую цену, какое-либо значение, когда ими произносится. Женщина вскидывает руку, кричит что-то озлобленно. Жужжание. Мужчина широко раскрывает пасть. Жужжание. Шумные. Жужжащие. Испуганные, но беззащитных детей заставляющие от страха дрожать. Безжалостные чудовища, невинных детей в собственном уродстве обвиняющие. Жалкие обезьяны. Люди. Слабые. Жалкие. Люди. Обезьяны. Обезьяны. Обезьяны. Обезьяны. Омерзительные улыбки, бесчеловечные сердца. Чертовы культисты. Нет, не они. Люди. Обезьяны. Недостойные. Недостойные. Недостойные. Недостойные. Недостойные. Искусственная тишина беснующегося сердца заполняет легкие отравленным кислородом, и он дышит им полной грудью. Это возвращение украденного спокойствия. Это спасение. Это исцеление старых ран, скрытых глубоко под кожей, но исцеление в самой отвратительной форме. Сугуру понимает. Он не хочет больше бороться. Обязанности. Правила. Причины. Смысл. Бесчисленное количество ночей, проведенных в сомнениях и поисках, бесконечное количество вопросов. Это просто смешно. Напуганные глаза на побитых лицах совсем еще крошечных девочек следят за проклятием, выплывающим из указательного пальца, не моргая. Все будет хорошо. Это обещание. Это клятва. Сугуру собирает на лице улыбку, оборачивается к обезьянам лицом. — Эй, ребята. Можно вас на минутку? Теперь они послушно идут следом, выходят из комнаты с заключенными в клетке девочками, не закрывая за собой дверь, проходят всего на несколько шагов вперед. Вызванное проклятие змеей обвивается вокруг тела мужчины, сдавливает крепко и медленно, чтобы перед неминуемой смертью каждым сантиметром тела почувствовал боль. Женщина рядом с ним кричит испуганно, взмахивает руками, но животные звуки, исходящие из ее мерзкого рта, Гето разобрать не способен. Ему и не нужно больше. Кости мужчины трещат под чудовищным давлением, нечеловеческий крик вырывается из его горла, когда пальцы на руках, один за другим, неестественно изгибаются в разные стороны. Возмездие не приносит ожидаемого удовлетворения, но отступать уже некуда — темнота глубоко в душе, созданная поглотившими его самого поглощенными проклятыми духами, просит большего. Гето вызывает еще одно проклятие, наблюдает безразлично за тем, как оно хватает неугомонную женщину. Рыдает она страшно. Сугуру слышит ее плач, но не слушает. Думает о том, как ничего не понимающих детей однажды схватили за крошечные ручки и потащили на убой, будто животных, заперли в клетке, обвинениями и кулаками вбивали в их сердца и не запятнанные еще души страх и боль. Они плакали. Звали родителей. Умоляли отпустить. Из последних сил мужчина взывает к помощи шамана. Даже перед лицом смерти не опускается до просьб — брызгает слюной, словно безумный, кричит о том, что спасти должен от лап чудовищ. Потому что это его обязанность. Потому что долг. Сугуру не слушает. Не чувствует к нему и капли жалости — в соседней комнате маленькие девочки плачут так громко, что слышно даже сквозь вопли обезьян. Измученные, плачущие девочки. Вот кому он поможет. Вот кого он должен спасти. Вот за кого он мстит. Женщина не так глупа, а, может, просто жалкая — молит дьявола о помощи, плачет душераздирающе. Так искренне, так несчастно. Это досадно. Досадно, что у самой души нет и не было, наверное, никогда. Досадно, что Сугуру сегодня от своей отказаться готов. Благословенное онемение, проклятое онемение. Отступать уже поздно. Проклятия, одоленные чужой проклятой техникой, выпускают людей, пеплом распадаясь в воздухе. Гето вскидывает голову вверх. Не заметил даже, что в какой-то момент перестал наблюдать за пытками, предпочитая рассматривать узоры на оторванной от школьной формы пуговице. Когда только одежду у груди оттягивать начал так сильно, что оторвал? Не помнит. И чувствует себя так, будто выплывает из транса, с трудом справляется с пеленой, темным ночным небом поглотившей глаза. Сфокусироваться на чем-то конкретном даже сложнее — Сугуру хмурит брови, напрягает глаза. На чужой груди замечает пуговицу, идентичную той, что держит в собственных руках. Белоснежные волосы и солнцезащитные очки замечает следом. — Ох, — выдыхает рассеянно, — привет. — Сугуру, — срывает с лица очки, будто шести глаз недостаточно, впивается в него взглядом голубых глаз, что холоднее ледников и острее осколков, — что ты творишь? Годжо проходит вперед, надежной стеной встает между Гето и потерявшей от невыносимой боли сознание парой, тратит всего несколько секунд на то, чтобы осмотреться вокруг, но в голове, темноволосый уверен, проанализировал уже каждую доступную взгляду деталь. Шесть глаз еще у входа, а, может, намного раньше оповестили о проклятой энергии каждого в здании, так что Гето не удивляется, когда друг бросает взгляд на широко распахнутую дверь, точно зная, кого ищет, заглядывает в соседнюю комнату, и морщится. Сугуру шагает вперед. — Не вмешивайся, Сатору. — Что значит не вмешивайся?! Они бы погибли, если бы я хоть немного опоздал! — Годжо кричит свирепо. Гето рассматривает свои потертые ботинки, — долго еще собирался стоять и смотреть? Ты с ума сошел?! Сугуру! — Ты уже должен был понять, что эти проклятия принадлежат мне, — длинноволосый шаман отмахивается, сокращая между ними расстояние в попытке обойти друга, — я собираюсь убить их, пропусти. — Что?.. — Не заставляй меня повторяться, ты же слышал, — вздыхает раздраженно, — я собираюсь убить их. Пропусти. — Я слышал, поэтому и спросил, — голос друга срывается, наверное, от кипящей в груди злости, — Сугуру, какого черта? Ты сам себя хоть слышишь? — Молчание становится его ответом, — этого просто не может быть. Это не правда, это не ты, блять, подними голову и посмотри мне уже в глаза! Сугуру смотрит. Сатору тот, кто отводит взгляд в сторону уже две секунды спустя. Сугуру успевает увидеть достаточно. Это не злость — не она заставляет чужой голос срываться, не она источник дрожи, овладевшей чужими руками. Не злится, ему плохо, Гето догадывается с удивлением. Ему… ему больно. Это неправильно. Сатору не должен выглядеть таким раненным. Не должен смотреть так, будто падение Сугуру ему боль причиняет физическую. Не должен, но все равно смотрит. И выглядит. Выглядит так, будто за ничтожные секунды, минутами проведенные в голове, привычный ему мир на глазах рушится. Гето друга не жаль — на себя уже ни черта не хватает, но выставленное настолько беззащитно страдание болью отдается в собственном теле даже там, где со временем потерялась всякая чувствительность. Благословенное онемение, проклятое онемение с сердца слетает так стремительно, что дыхание теряет еще в горле, и больше не находит. Гето… он пугается. Уже слишком поздно. Отступать нельзя и теперь просто некуда. — Пропусти, — рычание вырывается из горла, Сугуру приказывает и умоляет, — пропусти, я должен их убить. Годжо не двигается, не отвечает. Просто смотрит. Беззащитно, откровенно, так преданно, что у обоих под ребрами ноет. Сугуру замахивается. Не желает даже ударить, но от отчаяния голову теряет. Между ними меньше метра и проклятая техника, в столкновении с которой только проиграть можно. Сугуру привык не встречаться с Сатору даже при встрече — натыкаться на разделяющую две души бесконечность в редкие дни вместе всякий раз, когда по привычке тянется потрепать по плечу, прикоснуться к рукам и головой прижаться к спине. С тех пор, как освоил обратную технику, Годжо Сатору не отключает свою бесконечность, сквозь которую не пройти ни человеку, ни предмету. Даже рукам единственного друга. Не пройти. Так всегда было с тех пор, как на втором году старшей школы переродился в одиночку, но сегодня свирепый кулак едва задевает чужое плечо. Гето опускает взгляд на крепко сжатую руку. Не верит. Должно быть, действительно сошел с ума. Замахивается снова. Сугуру бьет лучшего друга в грудь — прямо над сердцем, чтобы обязательно болело, и когда беловолосый шумно выдыхает от удара, Гето тот, кто всхлипывает. Бьет снова. Опять, опять и опять. Сатору перехватывает его руку — сжимает крепко, до стиснутых от боли губ, и Сугуру вдруг легко поверить, что бесконечность между ними действительно стирается, перестает иметь какое-либо значение перед его прикосновениями, причиняющими страшную боль, но успокаивающими дрожь напряженных конечностей. — Что с тобой случилось? — Шестиглазый спрашивает испуганно, — что случилось? — Я больше не могу, — Сугуру хрипит, вцепляется в чужую руку ногтями, — ради таких ублюдков погиб Хайбара? Шаманы умирают, чтобы люди могли жить, но кто сказал, что они этого заслуживают? Ты же видел, что они сделали, Сатору, они монстры, я ненавижу их, Сатору, я хочу, чтобы эти обезьяны умерли, я должен убить их, это невыносимо. — Это говоришь не ты… — Я даже сам больше не знаю, кто я, — Сугуру отталкивает его с силой, — с чего ты решил, что знаешь меня, Годжо? — Выплевывает фамилию, выплевывает обвинения, — тебя никогда нет рядом, ты занят тренировками почти все часы, пока тебе подбирают новое задание, так с чего ты решил, что хоть что-то обо мне еще знаешь? Голубые глаза смотрят оскорбленно. Смотрят потерянно. — Не знаю, — выдавливает, поджимая губы, — может, не знаю, но это не значит, что ты можешь стоять тут и решать, кто имеет право на жизнь, а кто… — Не могу? С каких пор? — Сугуру смеется, — помнишь тех культистов? Это ты предложил их убить, ну же, не делай сейчас вид, будто у тебя святая душа, мы оба знаем, что это не так, — Годжо поджимает губы, смотрит так, будто хотел бы никогда не видеть. Гето пристыженно глаза опускает, качает головой, — нет, извини, я просто… я не должен был тебя останавливать, тебе следовало убить их. Мы должны были убить их. Нет никакого смысла в том, чтобы позволять этим обезьянам жить, мы должны были… — Тогда в убийстве есть смысл? Это то, что ты пытаешься сказать? — Длинноволосый шаман открывает рот, но друг не позволяет ответить, — за твоим желанием не стоит ничего, кроме злости, и ты это знаешь. Сожалеешь, что не убили культистов? И что, теперь ты просто убьешь этих двух, может, каждого человека в этой деревне? В этом нет смысла. Ты же был против бессмысленных убийств! — Бессмысленных… но он есть, верно? В убийстве есть смысл. Я спасаю детей. — Ты безумен, — Сатору громко смеется, — блять, ты действительно не понимаешь. Поверить не могу. Блять! Годжо сжимает руку Сугуру крепче, тянет его за собой. Хватка на запястье причиняет невыносимую боль. Он не пытается вырваться. Ноги ужасно дрожат, едва справляясь с весом тела и чего-то страшного, давящего на плечи, но шестиглазый едва ли заботится — тянет его с силой вперед. Гето спотыкается на пороге комнаты, не успевая поднять ногу, валится на пол, больно ударяясь коленями. Сатору позволяет ему упасть. Опускается рядом, не выпуская запястье из жестокой хватки. — Посмотри на этих детей, — сжимает пальцами подбородок, заставляет поднять голову. Жители деревни давно покинули комнату, но дрожи крошечных тел нет конца. Прижавшиеся к дальней стене и еще крепче — к друг другу, девочки не поднимают даже головы, ожидая боли с закрытыми глазами, — так выглядит твое спасение? Давай, ты не можешь быть настолько тупым. Убийство деревенских ничего уже для них не изменит — это не то спасение, в котором они нуждаются. Это не спасение даже, не помощь, просто дерьмовое оправдание твоей собственной злости! Сугуру открывает рот, но не произносит ни слова. Ответ должен быть — должна быть причина, даже цель, Гето просто потерял их из виду и не может найти. Его злость? Нет, было что-то еще. Должно быть что-то еще. Он найдет. Придумает. Он должен найти. (Должен, должен, снова что-то и кому-то должен). Гето заглядывает в глаза лучшего друга с надеждой, будто между волнами неконтролируемой злости в них мог скрыться и потерянный им самим ответ. Его нет. Злости тоже. Снова. Только боль, жалость в глубине и преданная бесстыдным откровением забота. В глазах собираются слезы. Сугуру тот, кто злится. Тот, кто злится, это он. Так сильно, так, так долго. Выступление Годжо не может продолжаться вечно — не рядом с Гето, не с сердцем, что не может лгать единственному родному, и напускная злоба стекает в ослабевшие плечи и ниже — Сатору перестает крепко сжимать чужую руку, но не выпускает ее из своей — гладит костяшки пальцев, тыльную сторону ладони, худое запястье. Нежность, на которую навсегда потерял право, он дарит так легко, что физически больно — куда страшнее проклятых техник и ада в голове — любящие руки крошат едва уцелевшие остатки его души, но Сугуру не чувствует и капли страха — только ему позволено делать с ней что угодно и только он способен собрать ее заново. Даже если Гето, оставшийся далеко позади и почти сбившийся с пути, того не стоит. Особенно потому, что Годжо отчего-то решил для себя иначе. — Сугуру, — он спрашивает шепотом, — как давно… когда ты начал ненавидеть людей? Его вопрос — ответ на каждый из тех, что вечность изводят душу шамана. — Я ненавижу людей? — переплетенную с лучшим другом руку он прижимает к груди, будто сквозь одежду, кожу и кости, гниль мыслей и поступков сердце может поделиться с ними страшной правдой, — я ненавижу людей. Сатору, — он плачет, — я их всех ненавижу.