Говорить не обязательно

Антон, конечно же, не заводит никакого будильника, поэтому, проснувшись, он снова понимает, что мог проспать долго, особенно после вчерашнего, после того, как его сморило сразу же, как он в отель вернулся, потому что устал день, что не удивительно. Поднимается и чувствует, что, хоть он и отдохнул, тело всё равно слегка гудит, и надеется, что совсем скоро это пройдёт. По привычке в первую очередь про Арсения думает, поднимается и в гостиную идёт, надеясь его там застать, но его там нет. Понимает, что пока рано панику включать, потому что тот явно не сидел всю ночь на месте, но в голову уже по привычке лезут неоправданно плохие мысли. Он телефон свой находит и на диван садится, одной рукой потирая висок, а другой разбирает свои уведомления, сообщения и пропущенные. От Димки нет, и это радует, — ничего за вчерашний день, ночь и утро не случилось. На часах — 12:03, и в голове почему-то возникает мысль, что Арсений мог бы его и разбудить, потому что в принципе спать долго он особо и не собирался. Видит непрочитанные сообщения от друзей и Иры вместе с двумя пропущенными, и внутри не по себе как-то становится ещё и от этого. Знает, что должен был предупредить хотя бы, несмотря на то что совсем не до этого было. И он действительно думает написать, действительно открывает сообщения и думает над ответом, но внезапно, снова слишком внезапно бодрый голос Арсения слышит сзади. — Доброе утро, засоня. — Блять, Арс, — Шастун дёргается и к Арсу поворачивается, думая уже высказать парочку претензий. — Ну просил же. — Ну сорян, что не могу надеть тапочки с колокольчиками. — Ага. Мог бы и разбудить, — он телефон откладывает, когда Арсений напротив садится с каким-то довольным видом, и из головы просто вылетает так и не написанное сообщение девушке. — Ты бы на меня потом собак за это спустил. Давай, собирайся и поехали в арт музей. — Чего, блять? Это не шутка вчера была что ли? — Арс головой качает, и Шастун понимает, что выбора у него и правда здесь будет не много, но всё равно не прекращает попыток отвертеться. Ему бы и в этом номере было достаточно просидеть весь день, потягивая пиво, а Арсению, как всегда, что-то делать нужно и куда-то идти. — Да ну, Арс, какой нахуй арт музей, я тебе кто? — Собирайся давай и не ворчи, а то над моей старостью подшучиваешь, а сам как дед. И у Антона даже от ахуя дар речи пропадает, он просто глаза вылупляет, глядя на Арса, но понимает, что даже сейчас отказать ему не может, а что ещё хуже, — не хочет. Он в душ идёт, а после надевает свои чёрные джинсы и чёрную футболку — ну точно, думает, на похороны, хотя в данной ситуации шутить на такие темы не разумно, поэтому он карточку вместе с телефоном в карман куртки пихает и выходит из номера, мысленно ставя себе галочку не забыть его продлить. Пока чёрт знает, насколько, чёрт знает, когда обратно домой поедет, но понимает, — как только он отсюда уйдёт, как только он вернётся обратно к Ире, у него больше не будет возможности проводить с Арсением столько времени, а внутри он чувствует, что действительно хочет этого, даже если ему придётся по музеям шататься. И все вопросы о том, почему, все непонятные причины этого желания он на второй план отодвигает, оставляет на потом, потому что этому просто не время, когда он Арсения слушает, идя по улице и изредка отвечая, когда людей вокруг не видит. До арт музея, — а Антон в душе не ебал, что это, — они доезжают на метро, хотя оба уже слишком давно на нём не ездили, но вариантов было не много, а антоновское: «может, нахуй?» Арсения никак не колебало. Они едут практически молча, за исключением изредких арсеньевских выскочек по типу: — А ты знал, что станция «Красные ворота» первая, на которой появились турникеты? И Антон молча смотрел на него всю дорогу и охуевал каждый раз от того, откуда в его голове вся эта информация, а тот улыбался, будто ему нравилось каждый раз вводить человека в ступор, а, возможно, действительно нравилось. По дороге к этому музею от метро они в кафе заходят, учитывая, что с утра Антон не завтракал, а поход, как обещал Арсений, будет долгим, поэтому Шаст берёт себе салат Цезарь и чёрный чай с сахаром, потому что ебал он в рот это кофе, который так любил Арсений. Он отказывается рассказывать что-либо об этом музее, даже когда Антон, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не видит, его об этом тихонько просит. Единственное, что говорит, это: «увидишь сам», на что Антон глаза закатывает и, честно, совершенно ничего не ждёт от этого похода, потому что не особо любил что-то такое. Максимум — посидеть в киношке или попить пива где-то, а его в музей тянут, и когда он туда заходит, весьма скептический настрой всё ещё находится с ним, но идёт минута за минутой, пока Арсений зовёт его за собой из угла в угол, и Антон уже забивает на то что его сюда притащили чуть ли не насильно. Забивает и честно пытается вникать в то, что происходит. Вглядываться в фотографии на белоснежных стенах, в понятные и не очень рисунки, фигуры, и какая-то часть на удивление ему даже нравиться начинает. Больше всего — фотографии, но не абы что, в чём он красоты не видит, а фотографии людей. Когда он подходит к очередной, то не проходит мимо спустя пару секунд, а останавливается, потому что его цепляет, а что именно, — он не понимает. Чёрно-белая фотография лица девушки под дождём, — вроде ничего необычного, а Шастун стоит чуть дольше, чем стоял до этого, а когда Арсений подходит ближе и начинает смотреть на неё же, Антон сначала уйти хочет, потому что ему непросто признавать поражение, но он всё равно стоять продолжает. Забивает на свою ненужную сейчас гордыню. — Когда люди говорят, что им не нравится искусство, мне кажется, они имеют в виду какую-то его часть, но не его в целом. Правда, Шаст? — проговаривает Арсений с улыбкой и вперёд идёт, оставляя Антона пока одного, но тот быстро в себя приходит и следом идёт. В голове мысль возникает, что Арсений опять, чёрт возьми, прав. Они ходят практически молча, и для Антона даже это удивительно, потому что ему казалось, что Арсений сейчас без умолку трещать будет, а тот ходит и молча взглядом окидывает помещение. Антону спросить что-то хочется, но люди вокруг не дают это сделать, и он просто за другом ходит по пятам, то на большое расстояние отрываясь, то подходя ближе, и в какой-то момент действительно задумывается о том, что всё слишком странно, задумывается о том, что ещё всего неделю назад представить бы не смог, что будет гулять с Арсением по музею, а ещё страннее было то, что для этого должно было случиться, что случилось, должен был произойти такой своеобразный толчок, который нужен был Шасту большую часть его жизни. Не любит он это в себе, но слишком часто, чтобы совершить какое-то важное, серьёзное или необычное для него действие, принять какое-то решение, ему необходим был этот самый толчок, необходимо было что-то, что его подтолкнёт, но всю жизнь это не было так критично, а сейчас пиздец полный, и другого названия этому нет. Потому что если бы он только был смелее, если бы умел принимать серьёзные решения без чьей-либо помощи и внутренних терзаний, он бы ещё неделю назад мог бы пойти с Арсом в этот чёртов музей, и тогда, возможно, что-то было бы по-другому. А сейчас он только и может, что в душе постоянно надеяться на то что всё в порядке будет, молчать на людях и не иметь возможности даже положить руку ему на плечо. — Порядок? Антон думал, что Арсений вперёд ушёл, но тот каким-то образом рядом оказывается и вопрос задаёт, потому что сам Шастун завис, рассматривая фотографию женской руки в мужской крупным планом, пока мысли были совсем о чём-то отстранённом. Он коротко кивает пару раз, слышит от Арса: — Идём дальше, Тох. И правда идёт за ним вперёд. Так они несколько этажей обходят в желании Антона заговорить, изредких его остановок и поглядываний на Арса, который, кажется, летал абсолютно в каком-то другом мире. Они снова разделяются, потому что Арсений куда-то вперёд уходит и пропадает из антоновского поля зрения. Антон его замечает не сразу и даже не сразу находит, потому что тот уже в другой зал ушёл, но когда к проходу подходит, сразу же останавливается, потому что видит его. Стоящего неподалёку у какой-то фотографии, а что у него сейчас в голове — полнейшая загадка для Антона, которую он хотел бы разгадать. Вокруг уже было не так много народу, учитывая, что это последняя комната на этом этаже, поэтому Шастун отмирает и осторожно подходит ближе, вставая рядом. Думает заговорить первым, но Арсений делает это сам, не отрывая взгляда от фотографии какого-то мужчины, чьи эмоции видны и чувствуются уже с картинки. — Одна из работ моей хорошей знакомой. Мы с ней должны были встретиться сегодня, и это последнее моё дело здесь, в Москве, а завтра я уже должен был бы быть в Питере. — Подожди, ты же на неделю мою машину брал? — Я бы уже сегодня отдал бы её тебе, — Антон поворачивается к нему, улавливая взгляд голубых глаз практически рядом. — Арс, ты обязательно встретишься с ней в следующий раз. — Она переезжает в другую страну. Мы до её перелёта хотели увидеться, а она... скорее всего, даже не знает, что произошло и почему я ей не отвечаю. И Антон этот момент уловить и запомнить пытается, потому что редко, слишком редко Арсений рассказывал что-то про себя, боится сделать какой-то неверный шаг и этот момент испортить, но сейчас в его слегка опущенных глазах неподдельную грусть видит. Грусть, которая снова отдаётся чем-то неприятным внутри, потому что Шастун понимает, — жизнь Арса перевёрнута с ног на голову, и ничего теперь не исправить и назад не вернуть. Он пытается придумать что-то, пытается найти слова, чтобы приободрить, но в такой ситуации даже не знаешь, что сказать, и Антон себя корит за это, но на деле мало кто знал бы. Антон голову обратно поворачивает к картине и имя рассматривает. — Алиса... — Да. Она чудесный фотограф. — Арс... хочешь, я ей позвоню или напишу? Расскажу, что случилось? — Нет, Тох, последнее, что я хочу, это грузить её тем что случилось. Как-нибудь приеду в гости. Он улыбается и уходит вперёд, а Шастун за ним сразу же дёргается, и, наверное, именно поэтому Арсений рассказывать начинает. Про их с Алисой знакомство на мероприятии пару лет назад, про фотосессии, которые она ему устраивала, постепенно переводя разговор в другое русло, и Антон действительно слушает всё это, Антону действительно интересно, он вопросы задаёт, когда людей вокруг нет, или отвечает что-то на то, что рассказывает Арсений. Они даже два этажа не доходят, потому что идут на улицу и поворачивают в сторону дворов, где народу по минимум, даже не сговариваясь. Идут и разговаривают так, будто бы каждый день это делают, будто бы ничего необычного в этом нет, только изредка Антон задумывается о том, что опять фигню какую-то морозит, ему кажется, что зря он снова забывает о каких-то рамках, которые годами выстраивались, и слишком глубоко лезет, задаёт чуть более личные вопросы, не следит за языком, потому что понимает, что не хочет следить. Не хочет, потому что действительно всё сейчас по-другому, и он думает, что из-за этого их взаимоотношения тоже меняются. Хочет, чтобы менялись. Хочет стать ближе, и сейчас это кажется даже более возможным, чем раньше, потому что сейчас так сложились обстоятельства, и сейчас Арсений сам позволяет, даже в каком-то плане инициативу проявляет, чёрт знает, почему. Арсений далеко не на все его вопросы чёткий ответ даёт, потому что это всё тот же Арсений, но когда отвечает, — это уже оказывается чем-то важным и новым. — Порядок? — Антона из своих мыслей голос Арса вырывает, и он понимает, что несколько секунд шёл абсолютно молча, смотря под ноги и как-то погрузившись в себя. — Да, всё нормально, просто... ты раньше почти ничего не рассказывал. — А ты разве спрашивал? — Антон голову поворачивает, замедляя шаг и уставляясь как-то тупо на него. — А что? Вот ты всегда говоришь, что я скрытный, но в свою очередь... ты же ничего у меня особо не спрашивал. Или ты хотел, чтобы я на интервью о себе всё выложил или... или мне нужно было прийти к тебе и сказать: «вот, Антон, пять лет назад я побывал во Франции и угадай, кого я там встретил»? Так? Просто зачем что-то говорить, если тебе... неинтересно? — Ты серьёзно? — Да, Антох, я серьёзно. Если ты хотел что-то узнать... можно было просто поговорить. Арсений выдаёт это совершенно беззлобно, с улыбкой, и этими словами Антона в ещё больший ахуй погружает, потому что тот понимать начинает, что за столько лет они не контактировали так много, как хотелось бы, не разговаривали так, как сейчас, так часто, как ему бы хотелось, хотя Антон понимает, — они могли бы. Могли бы стать ближе уже давно, и сейчас таким простым кажется всё то, что сейчас происходит, всё, что могло произойти уже давно, но по какой-то причине этого не было. Но Антон хотел бы, — ему казалось, с этим человеком нельзя по-другому, ему казалось, что это нормально, — хотеть стать ближе, хотеть стать кем-то, кому доверяют, кем-то, кому доверяет Арсений, и Антон уже давно не знал, как это можно назвать. Он говорить об этом не хочет особо, потому что снова это чувство появляется, что он проёбывался столько лет, но Арсений и не продолжает эту тему, — переводит на другую, и за это Антон ему мысленно благодарен. После этого музея и брождения по улицам Арсений предлагает универсальный вариант — кино. Только вот когда Антон говорит, что теперь его очередь выбирать, тот уже в своём решении сомневаться начинает, а когда ему шёпотом в кинотеатре заявляют, что они идут на фантастику, Арс глаза жалобные делает, потому что не то чтобы он этот жанр не любил — просто смотрел чуть меньше, чем все остальные. Только вот Шастун гордо и уверенно заявляет, что «щенячий» взгляд здесь не проканает, и идёт к залу, понимая, что вот сейчас уже Арсению деваться некуда. Билет он, конечно же, покупает только на себя, и покупает место, проследив, чтобы вокруг было как можно меньше народу, потому что не нужны лишние глаза и чтобы была возможность поговорить, если вдруг захочет. Антон любит фантастику, так что смотрит фильм с удовольствием, порой кидая на Арса злобные взгляды, когда тот спрашивает что-то постоянно про героев или комментирует происходящее. Кидает взгляды, но совершенно не злится, просто по привычке, понимает, что Арсений по большей части специально это делает, и Антона это даже забавит, потому что постепенно складывается ощущение, что это не просмотр серьёзного фантастического фильма, а какой-то комедии, потому что Антон хихикать начинает от какого-то бреда, который городит его друг. — Я из-за тебя пропустил половину фильма, — шепчет ему Антон, как только те с кресел поднимаются. — Зато я, кажется, начинаю любить фантастику. Тот улыбается и головой качает, выходя из кинотеатра и доставая телефон, чтобы время посмотреть. Вспоминает про Иру, вспоминает, что он не должен, как мудак себя вести, поэтому Арсения подождать просит, в сторону отходит и звонит, хотя даже не представляет, что ей скажет, не представляет, как объяснит отсутствие, и тем более не представляет, когда вернётся обратно. В голове мысли возникают, что, кажется, надо бы уже к девушке своей вернуться и не поступать так, только вот, приложив телефон к уху и гудки слушая, он смотрит на Арсения, который к окну здания подходит и машет Антону с улыбкой, смотрит и понимает, что он, блять, не может так просто уйти, не сейчас, когда он единственный, кто способен быть рядом с Арсением, не сейчас, когда, кажется, они с каждым часом чуть ближе становятся. Только вот это Ире не объяснить, поэтому он за весь разговор извиняется раза два и говорит, что ему необходимо одному побыть какое-то время, извиняется ещё раз и кладёт трубку, возвращаясь к Арсению и отвечая на его: — Порядок? Улыбкой и коротким кивком. Антон еду себе в КФС берёт, потому что проголодался уже, а после на улицу идёт и с Арсением до вечера гуляет, чувствуя, как гудят ноги, потому что слишком давно не ходил за день так много, ему начинает казаться, будто бы прошёл по меньшей мере километров пятьдесят, потому что обошёл много красивых мест или каких-то дворов, где никогда не был, а пролетевшее время не замечает даже, потому что с Арсением оно, кажется, быстрее идёт, чёрт знает, почему. Они уличных музыкантов слушают, Антон с лёгкой улыбкой наблюдает за тем, как Арсений под эту музыку двигаться пытается, и сейчас это чуть проще было, потому что один Антон его видит, но ему кажется, что даже если бы все его видели, он бы всё равно забил бы и продолжил двигаться. Потому что это Арсений. Самый удивительный человек из всех, кого он встречал. Антон, безусловно, сначала головой покачал, глаза закатил, когда тот только начал танцевать, но взгляда тёплого от Арсения оторвать не может, и так каждый раз. Антон всегда мог поворчать, языком цокнуть или что-то ещё, когда тот чудить начинал, но всё это было больше для галочки, чтобы дальше с чистой совестью можно было за этими чудачествами наблюдать. С ноткой ахуя в глазах смотреть на какие-то трюки или со взглядом, наполненным только самыми тёплыми чувствами, пересматривать видео, как Арсений прыгает с подаренными ему крыльями, думая, что этого никто не видит, и много, ещё очень много всего. И когда музыка заканчивается, а Арсений двигаться перестаёт, Антон не говорит ему даже доброе «придурок» и не смеётся, просто поворачивается в сторону и молча идёт вперёд, уперевшись глазами в пол и понимая, — это выглядело красиво. Арсений не спрашивает, а Антон не говорит ничего, просто на ресепшн подходит и номер свой продлевает ещё на три дня, понимая, что эти три дня могут потом ещё растянуться на неопределённый срок, только на какой, — никто из них не знает. Антон опять не понимает, правильно ли делает, потому что не видит от Арсения никаких знаков «за» или «против», и поэтому приходится наобум действовать, так, как считает нужным, предполагая, что если бы тот был бы против, он бы сказал. А сейчас Арсений просто делал вид, словно так и должно быть. Шастун в номере по началу спать хочет завалиться сразу, но его на балкон тянет, поэтому он сигареты берёт из кармана куртки вместе с зажигалкой и выходит на свежий вечерний воздух, облокачиваясь локтями о перегородку и зажигая сигарету. Не понимает, действительно ли у него в голове сейчас так много мыслей, либо же все, скопившиеся за день, навалились. Все те, которые он гнал за время нахождения с Арсением и которые теперь тараном дверь в голове пробивают. Его друг к нему выходит, становясь рядом и на дома впереди смотря, и Антон удивляется тому, как каждый раз ловит атмосферу, которая в воздухе витает, каждый раз примерно понимает, что вот сейчас пошутить можно или какую-то лёгкую тему развить, а в другой момент посерьёзнее нужно быть, и сейчас именно такая ситуация. Антону казаться начинает, что он перестаёт постепенно контролировать каждое своё слово. — Ты видел родителей? — Н-да, видел. — И как? — А ты как думаешь? Я ушёл тогда минут через пять, потому что не мог смотреть. Тогда это вообще первый день был, когда я очнулся и понял, что меня никто не видит, я ничерта не вдуплял, что происходит. — Блять, это так стрёмно, наверное, когда никто не знает, что на самом деле ты здесь. — Ты знаешь, — они глазами встречаются, и Антон понимает, что в такие моменты ему больно смотреть в эти голубые глаза и думать о том, что всё может пойти наперекосяк. Потому что не может. Не должно. — Но до сих пор не понимаю, почему. Почему я? — А разве это так важно? И Антону закричать на него хочется, что да, это важно, это очень важно, ему важно в этом разобраться и всё понимать, а сейчас он из того, что происходит, понимает примерно нихуя. Только он останавливает себя, потому что понимает, что будь ответ таким простым, Арсений бы его не задал, поэтому отворачивается и плечами пожимает. — Не знаю. Может, это из-за моего кольца. Хотя... чёрт его знает, по-моему бред какой-то. — А ты, кстати, напиздел тогда, — Антон к нему поворачивается с нахмуренными бровями, пока в руке сигарета почти докуренная тлеет. — Мне всё-таки идёт. И он на кольцо Антона на своём пальце смотрит, слыша тихий смешок друга, который тушит сигарету, кидает её куда-то вниз и под укоризненный взгляд Арса обратно в комнату уходит, где темнота полная, потому что свет он не включал. — Ну как, что у нас на завтра? Театр? Может, опера? — спрашивает Антон с сарказмом, заваливаясь на кровать. Чувствует, что с Арсом за эти пару дней устал намного больше, чем в обычные дни в офисе, но, несмотря на это, ему эта усталость по-странному нравится. — А вот это уже секрет, завтра узнаешь. — Ой, блять, опять эти твои тайны. — Тебе понравится. Давай, спи. — И тебе спокойной ночи, Арс. И тот уходит под взгляд Антона. Уходит, чёрт знает, куда, хотя Шастун не отказался бы от того, чтобы он остался, не отказался бы от продолжения разговора, несмотря на то что усталость напала и глаза закрываются. Ему снова не по себе, в голову мысли навязчивые снова лезут о том, что всё это в один момент закончиться может, но сейчас он просто не может и не хочет о плохом думать. Не хочет вспоминать все те сайты, которые ещё пару дней назад облазил, и ему, чтобы хоть как-то от этих мыслей избавиться, приходится телефон достать, полистать ленту, наткнуться на десятки комментариев от фанатов о том, куда пропал Арсений, и смотреть фотографии какие-то в инстаграме до тех пор, пока совсем не начнёт отрубаться. Для него это один из действенных способов был, чтобы хоть как-то перед сном от мыслей отвлечься. И только тогда, когда глаза уже чисто физически не могут находиться открытыми, он рядом с собой телефон кладёт и практически сразу в сон проваливается, ловя себя в очередной раз на мысли, что такая тишина без разговоров и смеха Арсения уже кажется странной. Нет, Антон вчера действительно много проспал и вроде как должен был выспаться, только вот почему-то он этого не чувствовал, несмотря на то что проснулся в двенадцать дня. А сегодня создавалось ощущение, словно проспал он от силы часа три, да и те просыпался вечно. И нет, он бы поспал ещё как минимум чёрт знает сколько часов, если бы не одно «но». — Антоха, просыпайся. У нас сегодня много дел. Арсений чуть ли не вбегает в его комнату и так резко говорить всё это начинает, что Антон просыпается, приподнимается на локтях и даже не успевает сообразить, что происходит, не понимает, почему его будят и с каких пор он оказался в армии, где «Рота, подъём» в пять утра. — Арс, когда я вчера с утра сказал, что ты мог бы меня разбудить, то я пошутил, — он снова на кровать плюхается, утыкаясь головой в подушку, потому что спать всё ещё хочется дико, а по ощущениям на часах действительно не больше пяти. — Вставай, говорю, и собирайся. — Куда собираться-то? — Мы едем в Питер. — Очень смешно. — Посмеёшься в сапсане, давай поднимайся, — Антон только мычит что-то и голову подушкой накрывает, надеясь почему-то, что это может помочь. — Это тебя не спасёт, давай вставай, Шастун. — Арс, ну какой нахуй Питер? Ты с ума сошёл? — Ну я же говорил, что сегодня уже там должен был быть? — Ну и? — Я приглашён на закрытый показ нового крутого фильма, который должен выйти через пару месяцев. — Поздравляю, конечно, но я-то тут при чём? — Ты со мной поедешь, — Антон поднимается и на него как на придурка смотрит. Создаётся ощущение, что завтра его действительно в какую-нибудь оперу потащат. — Арс, ну вот почему мы не можем хотя бы один день просто посидеть здесь, в номере? Почему обязательно надо куда-то тащиться? — Потому что сидеть на одном месте не интересно. Я жду. От этой наглости Шастун охуевает только, тянется к телефону, чтобы время посмотреть, и видит «8:46» на часах. Пора бы уже привыкнуть к этому, потому что Арсений всегда в турах вытаскивал их на улицу, и не сказать, что они особо против были, но всё равно ворчали, пусть и наигранно. Кому действительно было надо, — отказывался. Но сейчас Шастун совсем не был готов в такую рань тащиться в другой город, и несмотря на то что понимал, что Арсению уговорить огромного труда его не составит, всё равно одеялом с головой укрывается как маленький ребёнок, на что Арсений только улыбается и головой качает. — Я тогда без тебя поеду, — и у Антона в голове только мат проносится, потому что вот это был какой-то запрещённый приём. Не для этого он продлевал номер в гостинице и не для этого он Ире говорил, что один побыть хочет. Не для этого, а для того, чтобы с ним время провести, потому что в кои-то веки эта возможность появляется. Раньше они жили в одной гостинице, ездили на мероприятия и вдвоём по городу гуляли, но, кажется, сейчас абсолютно всё по-другому. И Антон просто не хочет, не готов Арсения сейчас отпускать, но несмотря на это застывает на месте и под одеялом только глазами бегает. Пытается дать понять, что его этим не напугать. — Антон Шастун, если ты сейчас же не встанешь с кровати, я начну петь, а ты знаешь, что пою я ужасно. — Нашёл, чем шантажировать. И Попов действительно петь начинает отрывок из какой-то песни, которую Антон не знает даже. Поёт, ноты тянуть старается, так что Антон вспоминает ненароком, как они на студии союз с ним вдвоём были, где последнее задание было связано как раз с пением. Вспоминает, и улыбка на губы налезает, а сам он решает, что если всё равно ехать придётся, потому что выбора, кажется, снова немного, то лучше прекратить всё это сейчас. — Да встаю я, встаю, — он вылезает из-под одеяла и на довольное лицо смотрит. — Заказывай билет на ближайший сапсан и собирайся. Говорит Арсений и выходит из комнаты, пока Антон садится на кровати, берёт в руки телефон и в миллионный раз удивляется, — как дошло до того, что Арсений Попов будит его с утра и говорит напрямую, что они едут в Питер? За все эти дни произошло так много, что в голове не укладывается, а, что самое удивительное, произошло не только в реальном мире, но и внутри самого Антона. За эти пять дней с того момента, как Арсений в больницу загремел, внутри слишком многое поменялось, так что вернуться назад и сделать вид, будто ничего не было, уже нельзя. Он никогда не сможет забыть всё это, никогда не сможет забыть столько эмоций, которые испытал за такой маленький срок, и почему-то ему кажется, что ещё испытает, потому что даже сегодня его какого-то чёрта в другой город тащат, и он понимает, что всего неделю назад всё происходящее было бы невозможным, он бы даже на такую спонтанную поездку не согласился бы. Понимает, что ни он, ни Арс не позвали бы друг друга даже погулять, и ему не хочется осознавать, что ради того, что сейчас происходит, должно было случиться, что случилось. Он и правда берёт два билета на ближайший сапсан, который через полтора часа будет, — а два, потому что чёрт его знает, будет ли занято место рядом с ним, а теперь Арсений гарантированно сидеть рядом будет, и от этого внутри как-то по-странному становится чуть спокойнее. Ладонью по своему лицу проводит, поднимается и в гостиную плетётся, где Арсения и находит. Времени хватает только на то, чтобы Антону в душ сходить, позавтракать наспех минут за десять, и, захватив с собой пару вещей по типу паспорта и зарядки, он вместе с Арсением уже из номера выходит, когда до отъезда чуть меньше часа остаётся. Арсений по виду пиздец какой энергичный, рассказывает по дороге из такси, каким образом познакомился с тем, кто его на этот показ записал, когда они вместе выпивали, рассказывает про сам фильм, пока Антон мысленно едва за ним успевает, потому что тот с темы на тему скачет. Он путается, но всё равно, идя уже из такси в нужную сторону, слушает молча, потому что полно людей вокруг. Только сейчас до Антона полноценно доходит, что они с Арсом действительно в Питер собрались, вот так вот просто и внезапно, что Антон очень редко делал, потому что любил когда всё чётко и спланировано, а Арсений не такой. Арсений скажет «секрет», как и сказал вчера вечером, а ты потом гадай, что это значит, что он имеет в виду и понравится ли тебе этот секрет. Но Антон жаловаться-то в принципе не собирался, потому что смысла этого делать не было никакого. То, что всё это для него в новинку, ещё не значит, что это плохо, — наоборот. Ему такой темп даже нравиться начинает, особенно с этим человеком, с которым не страшно было всё это проворачивать. С Арсением не страшно, — с этой мыслью он в вагон заходит, оглядываясь в поисках своего места. Ехать до Питера четыре часа, — Арсений говорит, что они вполне успевают, потому что сам закрытый показ фильма в пол четвёртого вечера начнётся, и Арсений эти четыре часа решает не ждать, — сразу же поговорить с ним просит, а Шастун только смотрит на него злобно, потому что вокруг люди, и его явно не совсем нормальным посчитают. И тогда Арсений телефон его достать просит. Антон хмурится сначала, но достаёт и только тогда понимает, — прикладывает его к уху и разговаривать начинает, пока улыбка на губы наползает. Только ещё смешнее, но одновременно и неловко становится, когда этот телефон звонить начинает, и тогда Антон дёргается от испуга, на смеющегося друга грозный взгляд кидает, а потом в телефон смотрит. Дима. У Антона снова, как и всегда, сердце в груди ёкает, потому что чёрт знает, что он сейчас скажет, но в итоге Дима не говорит практически ничего. Только лишь, что в больницу к Арсу ездил вчера, но никаких изменений, как сказал врач, не наблюдалось. И чёрт знает, хорошая это новость или нет, потому что с одной стороны хуже не становится, состояние стабильное, но с другой улучшений тоже нет. Дима погулять предлагает, на что Антон только отмахивается обычным: «как-нибудь», спрашивает, что за звук на фоне, а тот отнекивается глупо тем, что находится у проезжей части, потому что вряд ли своим «я еду в Питер» он не вызовет у друга лишних вопросов. По итогу говорят они не больше пяти минут, только в конце Антон слышит что-то по типу: «надеюсь, у тебя всё в порядке, не пропадай», и это в ступор его какой-то ставит, потому что ни черта не в порядке, потому что в порядке будет, когда Арсений из комы выйдет, — вот тогда точно всё будет в порядке. Только Антон не говорит этого всего, отвечает тихое: «хорошо» и разговор заканчивает, поворачиваясь к Арсу, который с улыбкой спрашивать начинает, что сказал Дима. И улыбка Арсения сейчас как будто бы кричит, что всё нормально, всё хорошо, хотя Антон понимает, что это не так, Антон не забывает ни на минуту о том, что происходит, просто не может забыть. И сейчас, сидя в сапсане, ему хоть и кажется, что Арсений всеми силами отвлечься старается этими делами и поездками, но знает, что внутри всё равно об этом думает. Только вот давить на больное не хочет, точно не сейчас. Антон просто снова телефон к уху прислоняет и говорить начинает. Чувствует себя немного глупо, но только так действовать приходится, по крайней мере в данный момент. Когда они доезжают, когда Антон из вагона выходит с Арсом, он ловит себя на мысли, что почему-то даже не подумал о том, когда они обратно будут возвращаться, насколько они здесь и, если что, снимать ли номер в гостинице ещё и в Питере. Понимает, что сейчас его это совершенно не волнует, потому что улыбку эту ясную видит, когда Арсений вперёд пробирается и параллельно рассказывает что-то. Антон действительно не думает о причинах, по которым от этой улыбки всё щемит внутри, просто потому что сейчас есть о чём подумать и без этого, и поэтому он только в ответ улыбается и осторожно, чтобы никто не слышал, спрашивает, как доехать. Арсений отвечает, — не больше получаса на такси, и Антон в телефон лезет, чтобы его вызывать, параллельно спрашивая у друга адрес. В Питере Антон бывал не так часто, ездил сюда только ради концертов, ему Москва была больше по душе, и он категорично не понимал любви Арсения к этому городу. А когда спрашивал, получал в ответ что-то по типу: «здесь не нужно говорить о каких-то плюсах, здесь важно чувствовать», махал на это рукой и продолжал не понимать, но ему в целом это и не обязательно было. Он на друга поглядывает, который смотрит в окно такси на шикарную архитектуру и понимает, что да, здесь красиво, но что особенного, — знает только сам Арсений. Точнее, чувствует только Арсений. А Антону быстро надоедает на эти здания смотреть, поэтому он лезет в телефон и в очередной раз зачем-то про кому читает, хотя и так уже в голове куча информации, которая пиздец как не радовала. А потом впервые залезает на сайты про призраков, — ужасно странное слово, а ещё страннее было применять его на Арсения. Читает он недолго, потому что друг уже оповещает его о том, что они подъезжают, но в голове отпечатывается одну фраза, на которую он усмехается и которая на удивление ему запоминается. Такси подъезжает к какому-то зданию, которое нельзя было назвать супер красивым, и оно не особо так смахивало на здание, в котором проходят закрытые показы кино, несмотря на то что Антон в принципе не знал, как они выглядят, потому что ни разу не был. Но когда Попов направляется как раз к нему, Шаст понимает, что да, — оно. И только сейчас почему-то в голову врезается осознание того, что, если Арсений есть в списках, потому что его пригласили, то самого Антона никто не приглашал, и он даже мысленно охуевает от того, как Арсений это упустил, потому что, как он сам и рассказывал, иначе туда никак не попасть. — Арс, — шепчет ему в спину Антон, стараясь не привлекать внимание людей вокруг. — Чего? Шастун не отвечает, потому что улица достаточно оживлённая, и вместо того, чтобы снова прислонить телефон к уху, он выбирает поговорить где-то, где никого нет, поэтому молча идёт в сторону закоулка между двумя домами, пока Арсений также молча идёт за ним. Шаст на время смотрит, — 14:11, заходит за угол, по сторонам осматривается и останавливается напротив Арсения. — Тебе придётся одному идти. — Почему это? — А ты забыл, что меня-то в списках нет? — Я знаю. — И что? Похуй, пляшем? — Знаешь легенду про Троянского коня? — Чего? Ты меня в коня засунуть хочешь? — Арсений на это только смеётся, глядя на охуевшее лицо Антона, который его радости не разделяет. — Да я шучу, расслабься. Короче, помнишь наши эфиры в стерео? — Ну. — А ты помнишь историю о том, как девушки бесплатно прошли на концерт Меладзе? — Это под видом каких-то людей для рассадки мест? Арс, по-моему здесь такая хуйня не прокатит. — Ну ты что, даже не попробуешь? Пошли, проведём тебя, я всё придумал. — Да блять, Арс, сходи один, у нас нихера не получится здесь с этим. — Шастун, меньше слов, больше дела, пошли. Антону скулить хочется от того, как ему не нравится эта затея, потому что придурком себя чувствовать будет, но Арсений опять делает так, что он просто не видит другого выбора, и поэтому просто за ним плетётся, всё ещё не понимая, что ему говорить и как действовать. Но когда он ко входу подходит, в голове мысль мелькает, что Арсений ведёт его не чтобы дураком выставить, а значит, кажется, нужно попробовать довериться и просто плыть по течению. — Подходишь к этому мужику, который списки проверяет, и спокойно представляешься, дальше скажу, что делать, — говорит Арсений, когда они заходят в здание, проходя через металлоискатель, и говорит какого-то чёрта тихо, будто его услышать могут. — Господи, и почему я в это ввязываюсь, — шепчет Антон, но тут же берёт себя в руки после слов Арсения: — Успокойся и доверься мне, — и мысленно отвечает «ладно», доверяясь. И в эту секунду они подходят к взрослому мужчине, который с бумагой в руках проверяет всех по паспортам и спискам. — Добрый день, имя, фамилия, отчество. — Антон Андреевич Шастун, — мужчина кивает и в список смотрит, пока Арсений говорит Шасту: — Он сейчас тебя не найдёт, и ты скажи, что не в курсе, почему, и что тебя лично Кирилл Олегович приглашал, — Антон молча на мужчину с бумагой смотрит, который, пробежав по ней глазами пару раз, поднимает взгляд обратно. — Вас нет в списке. — Как это? Меня лично Кирилл Олегович приглашал. — Но вы не записаны. — Стой на своём, проси тебя к нему отвести, — продолжает Арсений. — И что, что не записан? Мы с ним договаривались, как я могу не прийти? Отведите меня к нему тогда. Мужчина задумчиво смотрит на Антона несколько секунд, на Антона, у которого в голове только: «какого чёрта?» и «если это блеф, то очень хуёвый», потому что мужчина с бумагой просит показать паспорт, после чего зовёт какого-то парня и действительно просит отвести его к Кириллу Олеговичу, так что у Антона два пути, — извиниться, развернуться и уйти или пойти чёрт знает зачем за каким-то парнем, ведь было очевидно, что его не приглашали. Он кидает на Арса взгляд, который только кивает с улыбкой, и понимает, что кроме второго варианта выбрать сейчас ничего не может, поэтому проходит медленно вперёд с абсолютным непониманием того, что Арсений решит делать дальше, но по дороге он Антону быстро это объясняет. — Я же говорил тебе, что мы с ним выпивали, когда он пригласил меня, и к концу он уже в дрова пьяный был, так что можно сыграть на том, что он тебя просто не помнит. Главное, чтобы с ним сейчас администратора не было, потому что он был вместе с нами, но почти не пил. Антону идея не нравится, Антону кажется, что она не сработает, он к любой бы идее сейчас отнёсся скептически, но, по всей видимости, выбора у него сейчас не остаётся, потому что парень уже в какой-то кабинет стучит, открывает дверь и пропускает Антона вперёд. И когда Арсений, пройдя следом, говорит про единственного мужчину в кабинете: — Это он. Антон понимает, — пришла пора импровизировать. — Кирилл Олегович, добрый день, рад вас снова видеть, — Антон с улыбкой руку ему протягивает, и мужчина лет сорока на вид ошарашенно её пожимает. — Вы представляете? Меня не хотят пропускать, говорят, что нет в списках. — Что? Вы о чём, вы, простите, кто? — Антон недоумевающий вид делает, пододвигая стул и садясь за какой-то рабочий стол, с другой стороны которого сидел мужчина. — Как это? Я Антон Шастун, мы же с вами недавно... — он два пальца к шее прикладывает, изображая выпивку и вгоняя его в небольшой ступор. — Подождите, стойте... когда именно? — Скажи, две недели назад. — Да кажется... около двух недель назад где-то так. — Про меня скажи и про то, что ты позже пришёл. — С вами ещё Арсений Попов был, помните? — Да, Арсения я помню, а вас... — Я просто чуть ли не под конец пришёл. А с Арсом мы коллеги, в импровизации работаем вместе, вот он и предложил, вы не против были. — Ах, точно, в импровизации. Я-то думаю, лицо у вас знакомое. Так... И я пригласил вас на показ фильма? — Да, — мужчина кивает несколько раз, опускает взгляд и задумывается, — пытается вспомнить. И Антон в ахуе от того, что это действительно может проканать. — Спроси, как нога у его жены, Надежда зовут. — Как, кстати, дела с ногой у Надежды? — Моей жены? Да... да всё хорошо уже. Сходили к травматологу, выписал уже, всё в порядке. — Ну слава Богу, перелом это всегда жутко. — У неё было растяжение, — поправляет его мужчина, после чего Арсений смешок издаёт. — Да, точно, всегда путаю эти два понятия, — отмахивается Антон с улыбкой, а самому внутри тоже смешно уже становится, так что он всеми силами не засмеяться пытается. — Так, ну... хорошо. Раз я вас приглашал, вы простите мою память, к концу я уже плохо соображал. — Да всё в порядке, я вас понимаю. — Миш, — мужчина зовёт паренька, который привёл сюда Антона и который всё это время у двери стоял, — Скажи, пусть Антона пропустят. Шастун своё удивление скрыть пытается, когда руку ему пожимают, поднимается со стула и идёт за парнем, замечая довольную улыбку Арсения, которая говорит всё за него. Что бы ни было, — он умел выкручиваться из разного рода ситуаций, это было не отнять, но сколько бы раз он такое ни проворачивал, — Антон всегда охуевал как в первый, потому что всё это каким-то сверхъестественным казалось и потому что его только что самым диким обманом провели на закрытый показ нового фильма. — Там, кстати, будут актёры и режиссёры на показе, может кого-то узнаешь, если смотришь что-то кроме своей фантастики, — говорит Арсений, когда они к какому-то большому помещению подходят, и Антону честно хочется ответить ему с сарказмом, съязвить, но вокруг люди, поэтому он держит свой язык за зубами до лучших времён, когда они окажутся наедине. В гостином зале было уже достаточно народу, которые переговаривались между собой, фотографировались и Шасту даже неловко как-то стало по началу, потому что хоть он и видел большое количество знаменитостей благодаря своей работе, но скопом в одном месте — очень редко. Он не знает, что ему делать, не совсем знает, как себя вести, потому что среди актёров, которых он знал и которых не знал, чувствовал себя где-то на нижней ступени, но это только первые несколько секунд. Он даже на Арса взгляд кинуть не успевает, когда к нему какой-то парень подходит с радостными возгласами: — Да это же Антон Шастун! А ему честно казалось, что его тут в принципе никто не узнает, но проходят минуты, когда его в разговор всё больше людей завлекает, и он уже больше успокаивается, потому что знали, потому что смотрели, потому что людям нравилось, и нравилось не только обычным людям, а, как оказалось, и довольно известным актёрам, на которых сам Антон в кино ходил. И сейчас, несмотря на создавшуюся атмосферу вокруг него, несмотря на приятную обстановку, из-за одного Антон всё-таки парился, — Арсений. Арсений, который снова смылся куда-то, Арсений, которого Антон глазами найти не может, и ему не по себе становится от того, что он сам сейчас здесь, разговаривает, смеётся, а Арсений где-то там, один, но чёрт знает, где сейчас его искать, поэтому он остаётся здесь до самого показа, и уже когда они всем скопом в зал заходят, где фильм будут показывать, он уже активнее оглядывается по сторонам в поисках е г о. Но находит только когда на одно из мест усаживается. — Приятного просмотра, — раздаётся над ухом, да так неожиданно, что Антон дёргается и голову назад поворачивает. Попов на ряду повыше сидит и с лёгкой улыбкой взгляд на огромный экран переводит, пока мужчина, сидящий сбоку от Шаста, спрашивает: — Порядок? — А? Да, да, всё хорошо. Он успокаивается, — Арсений рядом, значит всё в порядке. И спустя буквально пару минут начинается фильм. Зал практически умолкает, но вот сам Попов — нет, потому что моментами к уху Антона наклоняется и что-то комментирует, и Шастун в такие моменты отвлекается от фильма абсолютно, потому что голос его слушает и потому что слишком, сука, близко находится Арсений. Антон уверен, что если бы Арс имел возможность до него докоснуться, он обязательно опёрся бы своей рукой о его плечо, потому что так было бы удобнее говорить о каких-то сценах в фильме. Вокруг достаточно людей, а у Шаста создаётся ощущение на несколько секунд, что они здесь одни, но он пиздец как жалеет, что не может ему ответить, не может обсудить, и всё это в арсеньевский монолог превращается, который изредка вызывает у Антона тихие смешки, но подтверждает, что тот рядом находится, только руку протянуть нельзя было, — всё равно прикосновения не почувствуешь, и в один момент почему-то это начало даже раздражать. Антону нравится фильм, он всё-таки улавливает суть и смотрит внимательно, но ему всё равно больше сейчас хотелось бы остаться с ним вдвоём, хотелось бы что-то обсудить, смотреть. Смотреть на то, как улыбка появляется на его губах или как сверкают глаза, и как бы это ни было странно, — а для Антона было странно признаться в этом, — он жалеет, что сейчас только слышит его комментарии, но не видит в эти моменты выражение его лица. В голове почему-то слишком много мыслей сейчас возникает, мыслей, которые даже не могут формулироваться в нормальные предложения, потому что в какую-то кашу превращаются, словно он хочет выговориться, но не знает, что сказать. И под конец фильма чуть ли нить происходящего не теряет, но всё равно до конца досматривает, а когда титры начинаются, сидит неподвижно ещё несколько секунд до тех пор, пока его не зовёт мужчина, который сидел с ним рядом. Только тогда Антон приходит в себя, поднимается с кресла и ищет глазами Арса, который стоит уже в проходе около рядов и ждёт. Антон выходит следом за ним. В зале он неосознанно быстро старается закончить разговор со всеми, с кем успел познакомиться. Прощается, отмазывается, что ему уже пора, но кто-то всё равно говорит, что пройдётся к выходу с Антоном, и ему только кивнуть с улыбкой остаётся и постараться не потерять из виду спину Арсения, который идёт впереди. В коридоре по пути к выходу его перехватывает уже знакомый ему мужчина, — Кирилл Олегович, они немного отходят и останавливаются в коридоре, чтобы поговорить о фильме, а Шастун, хоть и вникнул в фильм, сейчас ему было немного не до этого, но он всё равно отвечает, обсуждает, пока Арсений рядом встаёт и слушает. — Безумно рад, что этот фильм наконец-то выйдет, его и так из-за некоторых обстоятельств задержали. Вы ещё раз извините, Антон, что так со списками получилось, — он руку протягивает, и Шастун уже мысленно выдыхает, пожимая её и отвечая: — Со всеми бывает, ничего страшного. Но, кажется, выдохнул он зря, потому что мужчина кого-то замечает в другом конце коридора и кричит ему, подзывая к себе. — Это, кстати, администратор мероприятия, вы, наверное, его помните, он вместе с нами в тот день был, — объясняет мужчина, дожидаясь, когда тот подойдёт. В голове Антона воспоминания слов Арса всплывают: «почти не пил», воспоминания, которые подтверждаются словами Арсения: — Уходи, — и Антон реагирует быстро. — Ой, я телефон, кажется, в зале забыл, сейчас вернусь. И он не дожидаясь ответа, поворачивается и уходит быстрым шагом в другую сторону от двух мужчин. Его перестаёт волновать, что Кирилл Олегович увидит, что свернул Антон вовсе не в ту сторону, ему просто побыстрее смыться нужно, и он, не обращая внимания на брошенное удивлённо в спину: — Антон! Уже на лёгкий бег срывается, слыша рядом смех Арса, который не отставать пытается. Срабатывает пиздец какой эффект неожиданности, и Антону просто не хочется стоять и видеть, как его раскрывают, потому что администратор его явно не помнит, не хочется объясняться, поэтому свалить — единственно верное решение, которое он видит. Его самого уже на смех прошибает, когда он проходит между людей к выходу и на улицу выбегает, а внутри только адреналин чувствуется, который заставляет сердце биться ещё быстрее. Только забежав за угол этого здания, он останавливается, чтобы перевести дух, слыша смех Арсения, который останавливается рядом. Антон даже не злится, просто не может, Антон всего лишь смеётся в ответ и пытается отдышаться, глядя в яркие и весёлые глаза. Е г о глаза. И именно в этот момент Шаста прошибает на осознание. Адреналин в крови смешивается с радостью и прошедшим провалом, с мерзкими чувствами из-за произошедшей аварии и чувством вины, с желанием обнять легонько толкнуть в плечо и сказать, что эти дни были самыми необыкновенными за последнее время, с чувством беспомощности и пониманием того, что он не хочет, чтобы это заканчивалось и одновременно с желанием, чтобы всё закончилось. Смешалось всё в одно осознание, которое, если оглянуться назад, станет до жути очевидным. Если взглянуть назад на всё, что происходило. Если взглянуть назад на всё, что он чувствовал. Если взглянуть назад на всё, от чего отнекивался. Если взглянуть назад на всё, от чего так старательно бежал. В одно, единственное осознание. Он в Арсения влюблён. И это такая же реальная вещь, как и то, что у Антона бьётся сердце. Он действительно замирает, уже не смеётся, просто смотрит на него и мысленно на прошлое оглядывается. Антон давно уже понял. Но признался себе он только сейчас. А причин этому было множество. Но только сейчас он осознал, — даже если есть множество поводов, чтобы сказать: «нет», всегда найдётся один, чтобы сказать: «да». И порой этот «один» пересиливает остальные противоположные. Сейчас Антон чувствует, — пересилило. — Ты чего? — спрашивает Арсений всё с той же яркой улыбкой, потому что Шастун взгляда не отрывает и не двигается, просто смотрит с какой-то нежностью на него, улыбается уголками губ и, когда понимает, что ему почему-то абсолютно похуй на то, насколько то, что он сейчас чувствует, ненормально, коротко мотает несколько раз головой и произносит единственное, что может, из-за всего, что нахлынуло: — Ничего, Арс. Они несколько секунд стоят молча, как будто общаются друг с другом мысленно, как будто оба понимают всё, хотя на деле Антон не знал, понятия не имел, что чувствовал Арсений и чувствовал ли хоть что-то, но почему-то сейчас, в данный момент это становится совсем неважно. Антону хватает, сейчас хватает того, что чувствует он сам. — Ну что, на сапсан до Москвы или где-то здесь заночуем? — Арсений всё-таки прерывает затянувшееся молчание. — Сегодня лучше уж здесь, кажется, после всего мне просто необходимо выпить. «После всего» звучит так, будто после всех сегодняшних приключений. «После всего» на самом деле значит — после того, до чего внутри только что дошёл Антон. Они больше ничего не придумывают. Арсений не тащит Антона ни в какой театр, кино, музей, больше никуда, они всего лишь в магазин заходят, и Шаст покупает себе что-то поесть, несколько банок пива и бутылку воды на утро, позаботившись о самом себе на будущее. Он любит пиво, но запивать какие-то негативные ситуации не любит, поэтому даже желания не было выпить после аварии, несмотря на собственные переживания, а сейчас хочется, сейчас просто разгрузка небольшая нужна, потому что ежесекундно в его голове сотни мыслей, которые он остановить не может, но тем не менее, Антон никогда не думал, что от принятия ему станет легче. Станет легче после того, как признается самому себе, после того, как дойдёт, наконец, до причины, по которой он так переживал и переживает за Арсения и по которой ему с ним больше времени проводить хочется. Он дошёл до этого, — и всё будто встало на свои места, теперь уже вопросов не возникает, что, как и почему, надобность отвечать на этот вопрос, который его мучал так долго, отпала. Теперь он всё понимает. Только одновременно с этим ответственности прибавилось, потому что это не просто слова, — это то, что внутри находится уже долго, то, что скрывалось всеми правдами и неправдами, а за этим должно что-то стоять, и сейчас, снимая очередной номер в каком-то отеле, он понимает, что сделает всё, чтобы помочь, сделает всё, потому что не может потерять что-то, что только нашёл. И пусть нашёл он это пока только внутри себя. Антон не боится того, что чувствует, и это удивляет его больше всего. Антон понимает, что достаточно боялся за свою жизнь, а сейчас словно лимит исчерпался. И от этого сейчас чуть спокойнее становится. Спокойнее, когда они в номере располагаются, спокойнее, когда Антон, хихикая с чего-то, билет на сапсан покупает на завтрашнее утро, спокойнее, когда они разговаривать начинают, смеяться, когда он банку открывает и просто отдаётся моменту впервые за долгое время. Впервые за долгое время его мозг не так сильно нагружен всем этим дерьмом, а благодаря алкоголю он расслабляется ещё больше. Они включают фильм, полулёжа на двуспальной кровати перед телеком, находятся снова на пиздец каком близком расстоянии друг от друга, таком, что если Антон совсем чуть-чуть повернёт голову и посмотрит, — а он это делал, — увидит, как подрагивают его ресницы. Они смотрят не комедию, но в какие-то моменты Шаста на смех прошибает, ему вдруг очень весело становится, а Арсений, пусть это и отвлекает от фильма, не закатывает глаза, а только улыбается и мягко и даже без капли укоризны спрашивает: — Ты чего, дурачина? А Антон объяснить не может даже, поэтому головой сквозь смех мотает, опираясь обратно спиной о стену. Ему к концу фильма уже спать хочется, но последнее, чего он сейчас хочет, — это прерывать всё это. Ему кажется, что вся обстановка, атмосфера, расслабленность, всё разрушится уже завтра, поэтому, когда фильм заканчивается, он уходит курит на балкон, чтобы освежиться прохладным воздухом, оперевшись локтями о бортик. Арсений за ним идёт спустя примерно минуту и рядом встаёт, — вдаль смотрит, и Антону почему-то кажется, что в его голове сейчас пиздец творится, хотя по сути это было очевидно. Он бы сказал что-то, начал бы разговор, что-то спросил о том, что сейчас у него внутри, но только Шастун говорит себе, что под алкоголем серьёзных тем лучше не затрагивать, ведь хуй знает, что он наплести сейчас может, поэтому он только выпаливает, чтобы зачем-то прервать это долгое молчание, фразу, которую прочитал сегодня в такси на каком-то сайте: — Ты знал, что люди, которые близки к смерти, видят призраков? — Я никого не вижу. — А я — да. — Дурак что ли? Антон только усмехается и тушит сигарету о бортик. Оба молча возвращаются в тёмную комнату и даже не включают свет, — комнату освещают только уличные огни и освещают пиздец как слабо, так что в комнате мрак стоит, но мрак, к которому глаза быстро привыкают, и совсем скоро, когда Антон на постель плюхается, он уже может различить очертания Арса, который ложится рядом с ним. Свежий воздух помог, но ненадолго, и спустя несколько минут у Антона снова закрываются глаза. Они ложатся лицом друг к другу, но на расстоянии, только вот ему этого даже хватает, чтобы внутри его пиздец как повело, особенно от алкоголя и особенно от того, что он чувствует. Арсений рядом, но он не может к нему прикоснуться, и это, пожалуй, единственное, что его сдерживает, чтобы не протянуть руку, — а с пьяным рассудком он сделал бы это. — Чего? — спрашивает Антон, когда Арс замолкает и только смотрит, улыбаясь. — Да у тебя глаза уже закрываются, спи давай, я тебя своими разговорами уже задолбал, наверное, — Антон только головой мотает. — Нет, Арс, не хочу я. — Врёшь же, Шастун, — и Антон только улыбается, но внутри признаётся, что да, врёт. И язык за зубами держать не умеет. — Арс, я, знаешь... эти дни я каждый раз, когда засыпаю, думаю о том, что на утро ты можешь исчезнуть. Просто... проснусь, а тебя нет. Совсем. — Это тебе радоваться надо будет, никакой придурок глаза мозолить не будет и таскать за собой куда-то, — Арсений с улыбкой как-то отшутиться пытается, а Антон серьёзен, но понимает, что ему тоже перевести всё в шутку стоило только после того, как говорит: — Я боюсь тебя потерять. Антон не планировал говорить это, в его планы не входило признаваться сейчас и пока что не входило в планы признаваться в принципе. Просто внутри что-то рушится каждый раз, когда он только задумывается об этом, задумывается о том, что правда может потерять. Но это только внутри, а снаружи его заставляет говорить это алкоголь, но заставляет говорить правду. До него быстро доходит смысл сказанных им слов, и за это сразу же пиздануть себя чем-то посильнее хочется, потому что он так не привык. Он, человек, который любит прямолинейность, не привык говорить прямо о том, что внутри, несмотря на то, какой это диссонанс. Своих чувств он бояться перестал, говорить о них — ещё нет. Поэтому он только роняет резко, когда уже более серьёзный взгляд друга видит: — Блять, что я несу, — и садится на кровать, проводя ладонью по лицу. Арсений садится, оставаясь где-то чуть позади Антона. Его порой такие резкие перемены выбивают. — Шаст... — Господи, прости меня, мне нельзя пить, — продолжает Шастун, потирая переносицу и не оборачиваясь. Не оборачиваясь сейчас, только вот когда Арсений произносит на выдохе: — Антон... — и как-то даже по привычке, совсем не думая, руку тянет к его плечу, Антон оборачивается, замечает этот жест, и оба замирают. Арсений замирает с недотянувшейся рукой, потому что вспоминает, что хуй сейчас у него получится положить эту руку ему на плечо, а Антон замирает со взглядом, опущенным на эту руку, а когда Арсений обратно её убирает, их глаза встречаются. И внутри Шаста в очередной раз всё рушится от абсурда и несправедливости происходящего. Ему становится больно. Горькая усмешка сама по себе появляется на его губах, будто изнутри идёт из-за злости какой-то, но злости не на Арса, — на ситуацию. Только он всё равно произносит с этой ухмылкой: — Я тебя даже коснуться не могу. Произносит так, будто бы в этом сам Попов виноват, а затем сползает с постели, захватив сигареты, и выходит на балкон. На этот раз Арсений за ним не идёт. Но на этот раз Антону это и не нужно. Ему бы успокоиться и прийти в очередной раз к тому, что винить, кроме себя, здесь некого, чем он в принципе последнюю неделю и занимается. Он стоит на балконе, выкуривая сигарету, и понимает, что и правда прошла неделя. Неделя, которую он провёл словно в каком-то личном аду, в аду, в котором человек, в которого он влюблён, находится на грани жизни и смерти. И этот ад медленно, но верно всё больше выворачивает всё внутри настолько, что порой даже злость накатывает. Только вот злость проходит, а сказанные им слова, как и всегда, остаются. Слова, за которые бывает даже стыдно. Поэтому сейчас, докурив до конца сигарету, он тушит её, обратно в комнату возвращается и на кровать садится с виноватым видом. Извиняться он не любил и в любой другой ситуации этого не сделал бы, но сейчас как-то иначе было нельзя, и Антон это понимает. — Прости, Арс. Я иногда как эгоист себя веду и забываю, что тебе самому намного хуже. Я даже не представляю, правда... — Да всё нормально, Тох, проехали. — Хорошо. Оба возвращаются в положение полулёжа, смотря в противоположную стену, и мозгу Антона почему-то опрометчиво кажется, что сейчас самое нужное время для этого серьёзного разговора, из-за которого внутри всё полыхать будет. Плевать он уже, кажется, хотел на свои недавние мысли о том, что нетрезвым серьёзные разговоры лучше не заводить. — Было страшно? — Что? — Арсений поворачивается на него и пару секунд непонимающе смотрит, но тут же до него доходит. Отшучиваться в этой ситуации смысла нет, он видит, что Антону нужны не шутки, Антону нужны ответы. Ответы, которые могут не просто даться, поэтому он отворачивается и несколько секунд молчит, но всё-таки отвечает. — Знаешь, иногда кажется, что несколько секунд это что-то очень маленькое, но для меня тогда... Не больше пяти секунд, наверное. Не больше пяти секунд прошло с того момента, как я всё понял. Передо мной не было машин, а Серёга ехал сзади на своей. Горел красный, и я хотел остановиться, но не смог даже сбавить скорость. И отвечая на твой вопрос... да. Тут не прокатит херня, что я не успел испугаться или понять, в чём дело, я всё понял, но максимум, что успел, это попытаться вывернуть руль, и то помогло мне это не особо сильно. Хотя... не знаю, — и Шастун даже сам не до конца понимает, зачем затеял этот разговор, потому что Арсения тут же заткнуть хочется, из-за того, что внутри всё мерзкими ощущениями отдаётся. Он будто бы в тот день возвращается, представляя, как всё было, будто бы в шкуре Арсения находится, который это пережил. Поэтому его хватает только на мысль, которая находилась в голове все эти дни. — Это я виноват. — Что? Шаст, ты серьёзно себя винишь? — Но ведь это правда, Арс. Не я один так думаю, Серёга тоже. — Серёга просто злится, мы с ним столько лет дружим. Но это не значит... при чём тут вообще ты? — Арс, ты же знаешь, что тормоза отказали, ты же знаешь, что если бы я тебе не дал свою машину или если бы лучше за ней следил, этого бы не было. Я тебе не говорил, но мне же даже на экспертизе сказали, что тормозной шланг порвался, а машина ведь моя. — Ты не мог за всем уследить и всё предугадать, ясно? — и несмотря на то что Арсений дело говорит, Антон не перестанет. Он не перестанет думать о своей вине. — Раз уж на то пошло, то виноват я, но точно не ты. — Что ты ещё за бред несёшь, Арс? — Я серьёзно. Я же сразу понял, что с машиной что-то не так, но... подумал, что мне показалось, подумал, что просто с непривычки, не знаю. — Постой, подожди, — Антон замирает, глядя ему в глаза. На нетрезвую голову соображать и попытаться сложить пазл того дня пиздец как тяжело, но он пытается. — Как это ты сразу понял? — Ну вот так. Как только сел и поехал. Сначала просто ехал медленно, потому что из дворов выехать надо было, а потом, как на трассу выехал, уже поехал быстрее и не пытался притормозить до перекрёстка. — Подожди. Ты хочешь сказать, что сразу было что-то не так, и это не случилось как-то на дороге? — Не знаю, Шаст, мне показалось, что сразу. Она ехала быстрее, чем я нажимал на педаль, и потом... короче, не объясню я это, да и какая теперь разница? Фраза «какая теперь разница» въедается в голову на несколько секунд, когда Антон отворачивается и переварить всё пытается. И ведь с одной стороны действительно никакой разницы не было, а с другой его что-то определённо смущало во всей этой истории. Как минимум, что «сразу» обычно ничего не бывает, а в машинах он не то чтобы был ас, но кое-что, да понимал, особенно в своей. Тормозной шланг мог разорваться из-за торможения в связи с плохим состоянием, но чтобы сразу? Однако понемногу он догонять начинает какие-то штуки. Именно поэтому авария случилась недалеко от его дома, только понятно ему было до сих пор не всё, но даже эти его размышления прерывает Арсений, отвлекает от мыслей и от мозгового штурма, унося куда-то совсем в другое русло. — Антон. Ты здесь ни при чём, слышишь? Иногда что-то случается просто так. И Антону бы самому в это поверить, но он тупо не может, поэтому молча на друга смотрит и не понимает, он просто не понимает, как, чёрт возьми, дошёл до всего этого. Ещё неделю назад он подумать не мог, что всё будет т а к. Неделю назад не мог подумать, что признается самому себе. «Иногда что-то случается просто так» тоже теперь засядет в голове. Иногда люди совершают ошибки, иногда за чем-то уследить не могут, иногда влюбляются тоже «просто так», просто потому что это жизнь. Только вот обманывают себя люди не просто так, — Антон сейчас понимает, глядя на Арса. Это могло выглядеть странным со стороны, но почему-то сейчас он об этом не думает, просто смотрит, не отрывая взгляда, пока в голове самые глупые мысли бегают. Помимо всего прочего, помимо того, что эта влюблённость могла бы перевернуть его жизнь с ног на голову, помимо того, что для него в принципе было странно и дико влюбиться в мужчину, он этой влюблённости боялся, потому что Арсений — далеко не та девушка, в которую Антон пиздец как влюбился в институте. И дело всё не в глубине чувств, а в том, что Попов, как кажется Антону, такой человек, влюбившись в которого можно захлебнуться. Это будто бы красивое, манящее море, из которого не то чтобы сухим не выплывешь, из него не выплывешь в принципе, и поэтому ты либо утонешь, либо оно вечно будет держать тебя на плаву. Вот это — Арсений. Тот, который уголками губ сейчас улыбается и в ответ смотрит, да порой смотрит так, что казаться начинает, будто он знает всё, о чём ты сейчас думаешь. Антон понимает, — боялся. Боялся всего. Боялся задохнуться и поэтому ненавидел мысли о том, что внутри что-то может быть. «Боишься, потому что это сильнее тебя, ненавидишь, потому что боишься, любишь, потому что не можешь покорить это себе». Боялся, потому что это сильнее него. Ненавидел, потому что боялся этого. Любит, потому что не может покорить и побороть это чувство. — Я бы не смог так. — Как? — Ну... как ты. Ты кажешься таким спокойным, будто всё, как и всегда, и я знаю, что мы это уже обсуждали, но просто... — Шаст, послушай. Любая, даже самая сильная эмоция длится максимум двенадцать минут. Большинство эмоций длится минуты три, а какие-то всего секунды, и ими мы управлять действительно не можем. Но тем, что идёт после этих эмоций, мы можем управлять. Своим настроем, установками... И я просто пытаюсь не зацикливаться и не просирать это время впустую, понимаешь? — Так вот, чем ты занимаешься всегда? Управляешь тем, что чувствуешь? — Я управляю своими установками, Антон. В каких-то ситуациях это получается лучше, в каких-то хуже, но сейчас мы ведь больше ничего не можем сделать, правда? Мы не можем никак повлиять. И в большинстве случаев только я себе могу помочь, а не тот, кому я об этом расскажу. — Нельзя держать все эмоции в себе, Арс. — Я и не держу. Меня до сих пор многое бесит, до сих пор что-то злит, и я до сих пор могу это высказать в лицо человеку, с лёгкостью могу, тебе ли не знать. Но одно дело, когда человек меня выводит на это, тогда есть смысл, а другое дело ты, который ни в чём не виноват. Думаешь, мне не страшно? Да конечно страшно, Антон. Но зачем мне на тебя это срывать? — Да не срывать, Арс. Не срывать. Ты всегда умалчиваешь о том, что происходит, никогда не говоришь, и пусть я сейчас знаю причину, дело ведь не в этом. У меня иногда такое ощущение возникает, что ты просто не хочешь признавать, что у тебя тоже есть проблемы и слабости. Якобы: «я, Арсений Попов, самый сильный и со всем справлюсь сам», но ты же, блять, тоже живой человек, Арс. Ты тоже имеешь право рассказывать, — и только под пристальным взглядом, который несколько секунд длится, Антон понимает, что всего этого говорить, кажется, не следовало, что это слишком, а наезжать он уж точно не собирался. Он ждёт того, что Арсений в ответ огрызнётся, но тот, на удивление, только на своём продолжает стоять спокойным голосом: — Я не хочу свои проблемы сваливать на окружающих. Понимаешь? Шаст только кивает несколько раз и взгляд отводит, несмотря на то что с Арсением не согласен. Антон, естественно, что-то личное тоже скрывал, иногда даже не осознавая этого, но так сильно, как Арсений сейчас, под маской не смог бы прятаться, в особенности когда этого совершенно не нужно делать, потому что ситуация из ряда вон, а он уверен почему-то, что поговорить Арсению хочется. Антон видел его эмоции, видел злость с гневом, видел подавленность и прочее, но о причинах всего этого Арсений почти совсем перестал рассказывать примерно на третий год их знакомства. И Арсению противоречить во всех его словах хочется, но точно не сейчас. Возможно, завтра с утра Антон за все эти вопросы и разговоры корить себя будет, но сейчас он расценивает происходящее, как небольшую победу, потому что Арсений открывается, Арсений ему что-то рассказывает, и за эти три дня они обсудили столько, сколько не обсуждали, кажется, за последний год. И глупо, возможно, но Антон в этом что-то особенное видит. Они сидят так буквально ещё несколько минут, осторожно общаясь на темы, которые затронули. На тему Серёги, больницы, экспертизы, а после Антон начинает чувствовать, что голова уже совсем не в состоянии соображать, потому что спать хочется жутко и потому что подташнивать начинало немного. Вообще он спать не особо планировал сейчас, просто хотел лечь поудобнее, хотел прикрыть глаза на несколько секунд, потому что те уже побаливали, но в итоге, сам не понимая как, уснул, положив одну руку под подушку, а другую разместив где-то посреди постели. Арсений это почти сразу замечает и сначала зовёт шёпотом: — Шаст. А потом, когда понимает, что тот заснул, мягко улыбается и сидит неподвижно ещё несколько секунд, очерчивая собственным взглядом его линии, — линии лица, плеч, которые закрывает чёрная футболка, рук, но очерчивает недолго, будто бы кто-то спалить его за этим делом может. И когда с кровати поднимается, уходя, понимает, что не одного Антона злит отсутствие возможности даже прикоснуться.