Ромашковое море

      Женя не плакала.       Когда она вошла в дом и ощутила тепло, даже оцепенение спало. Первым делом она, оглядев чумазое лицо Эвана, бросила ему: «Сходи умойся», потом зачем-то принялась заваривать чай.       Сначала Жене хотелось просто убежать наверх и спрятаться в своей комнате, но за те секунды, что она шла до дома, ей расхотелось плакать в подушку, вспоминать Квиласи и вообще хоть о чём-то думать. У неё даже руки почти не тряслись.       Эван, не сказавший с улицы ни слова, молча кивнул и отправился отмывать тёмные полосы с лица и шеи. Вся смелость Жени куда-то пропала, ей было страшно начинать с ним говорить, потому что казалось, что ещё слово, и он раскричится и кинется на неё с кулаками. Уж больно спокойный и даже какой-то безразличный был у него вид. Отец был осторожнее Жени. Он не стал задавать Эвану много вопросов, только лишь осведомился, не ранен ли тот и как себя чувствует в целом. Эван на всё ответил коротко и будто без особой охоты. В тишине они выпили по кружке чая.       — Я скоро вернусь, — сказал отец и накинул пальто. — Женя, проведаешь лошадей?       Она вяло кивнула. Обувшись, отец вышел из дома, бесшумно закрыв дверь. Женя нерешительно взглянула на Эвана. Он тупо глядел на стену, а затем и вовсе прикрыл глаза, поставил кружку на стол и откинулся на спинку стула.       — Кто тебя привёз? — спросила Женя, нервно сминая подол платья.       — Мужчина ехал сюда из Троста, — пояснил Эван, не открывая глаз. — Добрый оказался, согласился подбросить.       Женя открыла рот, чтобы задать ещё один вопрос, но тут же его закрыла. Может, сейчас не стоило об этом говорить. Вообще ни о чём не стоило. Она опустила глаза, кусая губы. Как же сложно с кем-то разговаривать, когда не знаешь, что можно спрашивать, а что нет.       — Ты… не устал?       — Не знаю, — как-то странно вздохнул Эван, встал и вдруг пошатнулся. Испугавшись, как бы он сейчас не умер, Женя подскочила к нему и похлопала по щекам.       — Ты чего? — воскликнула она, попыталась ухватить Эвана за руки и усадить его обратно, но он вдруг содрогнулся и рухнул на колени.       — Почему? — прошептал он, не поднимаясь и глядя в пол. — Я…       Эван схватился за подол платья Жени, заставив её окончательно потерять суть происходящего, и вдруг взглянул на неё. Лицо его исказилось в страхе, на щеках серебрились две дорожки от только что появившихся слёз.       — А, это… — Женя растеряно моргнула, но тут же нахмурилась. — Встань.       Эван с несчастным видом посмотрел на неё. Женя поняла, что ей страшно. От Эвана, от его голоса, от лица, цепких рук. От всего. Вот сейчас-то захотелось сбежать куда-нибудь в поля. Но Женя поняла, что сбежать у неё не получится — ноги у неё задрожали. Она ухватила Эвана за локти и потянула на себя, подымая его. Эван безвольно повиновался.       — Я не знаю, что говорить людям, которые плачут, — честно призналась Женя.       Ей стало неприятно от собственной беспомощности. Женя и правда не понимала, что нужно сделать, чтобы Эвану стало лучше. Сказать что-то? Накормить? Что вообще делать? Она даже не знала, что бы сделал папа, а он ведь ушёл, и не спросишь… Она оказалась совершенно бессильна, никакой власти над ситуацией не было и подавно. Словно выбили землю из-под ног и заставили барахтаться в воздухе, пытаться что-то придумать.       — Но давай… Ай, я даже не знаю, что хочу сказать! — плаксиво вскрикнула Женя. Она вцепилась руками в волосы, с силой дёрнула за косички и хмуро добавила: — Если я сейчас тоже заплачу, тресни меня по голове.       Эван, если ей не показалось, кивнул. Чувствуя, что сейчас срочно нужно что-то сделать, Женя отпустила косички и, наплевав на все свои сомнения по поводу того, чего сейчас делать не стоило, обхватила Эвана и прижала к себе. И Жене почудилось, что он стал немного ниже с их последней встречи. Эван даже не шелохнулся. Через секунду Женя услышала всхлип, потом почувствовала, как ткань платья на плече становится влажной. Было немножко неприятно — она не любила, когда одежда пачкалась. Но это был Эван, ему можно.       — Почему они остались там? — прошептал он. — Квиласи ведь не должна была… Да никто не должен был умирать.       — Я не знаю, — честно ответила Женя, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Она рассердилась на себя и шумно потянула носом воздух. Вроде помогло. — Хочешь есть?       Эван выдавил хриплое: «Не-е».       — О… Может, тогда поспишь?       Послышался ещё один всхлип, и Женя распознала в нём согласие.       — Мы… мы не трогали мамину комнату. Я там иногда убиралась, но ничего не меняла.       Зачем она это сказала, Женя не знала. Может, решила, что Эвану от этого сделается легче, а может просто, чтобы не молчать. Казалось, замолчит сейчас, и Эван растворится, словно далёкое воспоминание, уйдёт, как последнее напоминание о семье Беккер, просто исчезнет. А его, только что вернувшегося, Женя не могла снова потерять. Она положила ладони на плечи Эвану и, пробежавшись взглядом по его волосам, чуть не поперхнулась воздухом.       — Ой. Ты побелел. Теперь ты, кажется, седой…       Эван застыл с изумлённым видом и провёл рукой по волосам.       — Ну смотри, правда белые, — пробормотала Женя, бесцеремонно вырвала один волосок посветлее и продемонстрировала Эвану. — Вот.       Волосы у него оказались грязные. Тут же захотелось вымыть руки, но Женя подавила неприязнь. Проникнувшись сочувствием, она тоскливо вздохнула и погладила Эвана по макушке.       — Ну всё, я теперь некрасивый, — хмыкнул он, дёрнув головой. — Не найду себе невесту.       Поняв, что он пытался отшутиться, Женя выдавила из себя кривую улыбку.       — А я не знала, что человек может поседеть в десять лет.       — Одиннадцать, — тихо сказал Эван. — Мне исполнилось одиннадцать в феврале.       — О… — пробормотала Женя и зачем-то покивала. Но тут же чуть ли не силой потянула Эвана за руку на второй этаж и приказала: — Всё, иди спать!       После того, как он наконец уснул под её пристальным взглядом, Женя тихо вышла из комнаты и, вспомнив, о чём её просил отец, всё же наведалась к лошадям. Засыпал Эван не очень долго. Он странно поглядывал на Женю, словно хотел что-то сказать, но всё же смолчал. А она, когда видела это, постоянно велела ему закрывать глаза и уже уснуть наконец. Женя честно дождалась, пока Эван заснёт, даже потыкала его пальцем, чтобы удостовериться.       У лошадей было тихо. Веснушка жевала сено и при виде Жени фыркнула, потянувшись губами к протянутой руке с кусочком яблока. Женя погладила лошадь по морде и посмотрела, достаточно ли у неё сена. Следующей была Венджи, нетерпеливо вытянувшая шею в ожидании угощения.       Её Женя побаивалась, хоть и не признавалась в этом даже отцу. Может, Венджи кусалась, кто её знает, а это ей чести не прибавило бы. Она же была такая норовистая, брыкалась и страшно ржала, а ещё вся чёрная, как уголь. Жене казалось, что Венджи смотрит на неё очень не по-доброму, будто хочет съесть, и для собственной сохранности Женя лишала себя удовольствия общения с ней. Но было бы нечестно оставить даже такую страшную лошадь без яблока. Страшные ведь тоже любят яблоки.       Выгнув ладонь, Женя вытянула руку как можно дальше, чтобы не подходить к деннику близко. Венджи кусочек яблока взяла мягкими губами и быстро его сжевала. Женя перестала жмуриться и на всякий случай отшагнула ещё дальше.       — Ладно, не страшная ты, не страшная! Я тебя не боюсь, — для собственной уверенности пробормотала она. — Ты даже вон… Меньше Веснушки.       Венджи не стала протестовать, и Женя осторожно заглянула за дверцу, чтобы проверить, достаточно ли сена, но всё ещё поглядывала на Венджи краем глаза, а то мало ли. Что-то ткнулось её в голову, в самую макушку, и Женя перепугалась. Она пригнулась, спрятав голову под руками, а потом отдёрнула и руки, потому что ладонь всё-таки укусить легче, чем целую голову, если уж что за чем и прятать, так это руки за головой. Женя хмуро и с некоторой опаской посмотрела наверх. Венджи снова наклонила голову, сердито посмотрела на неё и боднула носом.       Женя выпрямилась и осторожно погладила Венджи по шее, чтобы задобрить. А если так посмотреть, она была красивой — вся такая тонкая, грациозная, будто нарисованная чернилами. Ну или ожившая клякса. А ещё Женя помнила, что когда Венджи взяли, она была ещё ребёнком. Так отец говорил, мол, она ещё совсем маленькая, ей только два с хвостиком года. Женя, конечно, знала, что год у лошади и год у человека — вещи разные. Значит, Венджи всё-таки постарше, чем сама Женя, но не намного. А ещё было интересно думать, что Веснушка это мама, потому что взрослая и спокойная, а Венджи как её дочка. Слово «дочка» у Жени никак не вязалось с чем-то страшным и злым, оно ведь такое хорошее, мягкое и ласковое. А раз Венджи дочка, то она тоже не страшная. Да вроде и не сердито она глядела, а так… Как умела. Просто Венджи была чёрной и глаза у неё были чёрные, а в них едва ли разглядишь что-то.       — Я не боюсь тебя, — повторила Женя, едва касаясь пальцами короткой шерсти.       Она вообще не любила бояться, это было не здорово. А уж тем более, если кто-то знал, что она боится, это уже совсем плохо. И Женя решила, что она попробует не бояться Венджи. Всё-таки Эван любит Венджи, значит, и Женя попробует. Она отняла руку от лошадиной шеи. Венджи смотрела на неё будто исподлобья и всё-таки выглядела страшно, но Женя ведь уже решила не бояться.       Она выставила вперёд ладонь пальцами вверх, подняла брови, слыша биение собственного сердца, и попросила:       — Давай ещё!       Венджи потёрлась мордой об ладонь. Женя осмелела, улыбнулась и почесала лошадиный нос.       — Ну ладно. Ты не страшная. Давай дружить?       Венджи ничего не ответила. Наверное, потому что не умела разговаривать, как люди.

***

      Говоря о Квиласи во второй раз, Эван выглядел куда более спокойным. Агата почти ничего не сказала, ограничившись лишь одним «понятно». Она так дружила с Квиласи и так любила её, даже больше, чем Женя. И Женя удивлялась, как Агата сохраняла такое спокойствие. Она искоса поглядывала на Агату, пытаясь понять по её лицу, что она думает. Но ничего Женя так и не поняла. Агата была закутана в привычную серую усталость,смотрела вниз и мало говорила. Юджин же попытался хоть как-то поддержать Эвана, но в итоге успокаивать пришлось его. Когда Юджин плакал, губы у него некрасиво кривились, а глаза становились краснющие. Женя видела это так часто, что не особо удивилась.       По словам Эвана за Марией было жутко холодно, потому что постоянного жилища не было, да и запасы еды были скудные. Греться приходилось у костра или горячим супом, который после пары недель стал считаться непозволительной роскошью. Сначала Рихарду удавалось оберегать свою семью, но Эван признался, что ему было каждый день настолько страшно за следующий, что он предпочёл бы умереть сразу без этого мучительного ожидания. Гражданских сопровождали солдаты, которые сначала неплохо справлялись с титанами, но потери всё же продолжали расти.       А спустя почти два месяца на их небольшую группу, которую сопровождало всего четыре солдата, напало пять титанов, один из которых был метров под десять. Сначала всё было хорошо, троих солдаты смогли перерезать, но потом тот десятиметровый растоптал одного солдата и сожрал другого. А пока двое оставшихся пытались его атаковать, мелкий титан напал на гражданских. На этом моменте Эван замолк, словно набираясь смелости, но конец так и не рассказал. Единственное, что он добавил, так это что его семья вся погибла.       Женю не раз посещали мысли о том, что можно же просто не слушать Эвана, зачем ей знать про все эти ужасы. Но что-то останавливало её от этого, ей казалось, что так она просто отвернётся от Эвана, которому пришлось видеть гибель семьи воочию.