в юном месяце... августе

***

      не то чтобы Игорь был слабаком, или человеком, который быстро опускает руки. нет. он трудолюбив, настойчив, упёрт, груб и упрям — он не сдаётся.       у него железные нервы, стальные кулаки и прочная выдержка. он до посинения может заниматься работой, до обморока бегать за преступниками, до белых костей кулаков бить людей, до отёка квинке копаться в пыльных архивах, до истощения своего и собеседника вести диалог.       он настойчив. он может многое. он почти всесилен. он бог.       а потом в жизнь приходят две вещи: косяк и Серёжа.       косяк происходит так резко и неожиданно, что вот он сидит за архивными бумагами, сверяя показания семилетней давности, чтобы возбудить старое дело, а вот он уже сворачивает в копии этих архивных бумаг траву, курит и сам возбуждается. думает о другой «вещи».       Серёжа появлялся медленно, неспешно, с осторожными шагами: с куриным бульоном, с чашкой чая, а не кофе, с пледом, с запахом мяты, с ровным режимом сна, с полезными серьёзными завтраками, а не перекусами на коленке, с длинными волосами, с шахматными партиями и с не совсем хорошей внимательностью.       и так получается, что косяк толкает к краю, заставляя поверить, что крылья нужно испытать, встав на этот самый край, чтобы провалиться в глухую бездну, в которой Игорь должен взлететь, вспорхнуть, как птица-феникс, и вернуться к краю; взлететь даже выше. а Серёжа как-то неосознанно от края толкает, оберегает, не даёт идти к пропасти, поправляя большие тучные крылья со словами «ой, ну налетался, дорогой. остынь, Игорь. потом ещё обязательно полетаем», — а у самого за спиной два чистых сильных крылышка.       это выводит из себя, бесит, выворачивает наизнанку. под лопатками чешутся крылья, которые расправить хочется, распустить на всю их трёхметровую длину, а нельзя. Серёжа запретил.       на работе становится скучно, обычные сигареты не спасают, бульон кажется безвкусным, Серёжа сам пропадает на работе на недели. Игорю страшно, Игорю больно, Игорю тоскливо.       и Игорю хочется летать.       он дома судорожно отрывает клочок бумаги, чуть не режется и трясущимися руками держит косяк, облизывая край. он будет летать. ему страшно, но внутри колотит предвкушение, что страх становится таким поверхностным и ненатуральным, что Игорь тут же про него забывает, растворяясь в первой затяжке. растворяется в белых занавесках, в кожаном диване, в потёртых обоях, в грязных окнах, в холодных поручных…       лицо обдувает сильным холодным ветром. питерским ветром с Невы, Мойки, Фонтанки и прочих.       курить хорошо на балконе. очень хорошо. умиротворяюще приятно, пускай внизу минимум десять этажей. хотя пугает это, или успокаивает — серьёзный и волнующий вопрос. но не сейчас — сейчас простор, косяк и ветер. край. внизу бездна. за спиной крылья распускаются чёрными тенями Игоря.       Игорь стоит на краю с той стороны от балкона, держится за витиеватый поручень рукой. бездна так и манит.       — Игорь?       и внутри страх расползается чёрно-алыми розами. рука тянет руку. белый ангел забирает из бездны.

***