Связанные кровью

У Ханни тонкое овальное лицо, большущие темные глаза и гладкая белоснежная, словно фарфоровая, кожа. Глядя на дочь барона, Джени думает, что с девушки запросто можно рисовать ангела. Вот только что-то с этим ангелом нехорошо, и большущие глаза ее сейчас похожи на увядшие цветы, и тонкие черты лица совсем заострились, и кажется, что скулы вот-вот прорвут фарфоровую кожу. Окна распахнуты настежь, комната Ханни полна тепла, июньского солнца и какая-то птица, усевшись на карниз, завела свою песню, но запах несчастья все равно неистребимо витает здесь. Ханни очень вежлива и очень проста, и сразу же отметает их попытки называть себя «фройляйн Анной»: — Просто Ханни и на «ты», пожалуйста. Мне так удобнее. — Ну тогда для тебя мы просто Этери и просто Джени, — делает ответный жест Батори. — Договорились? Получив в ответ согласный кивок, они приступают к тому, зачем пришли. — Ханни, тебя, наверное, уже замучили расспросами и осмотрами, но по-другому никак не помочь. Так что придется тебе еще раз потерпеть. И Ханни, еще раз кивнув, дает себя оглядывать, ощупывать и обстукивать, и послушно отвечает на вопросы Этери. — Я не знаю, как это описать. Вот как с часами бывает, когда у них завод кончается — так и у меня. Ничего не можется и не хочется, только спать целыми днями или в кровати лежать. И о смерти думать. — Глупости какие, — хмурит брови Батори. — Ну что за мысли о смерти в пятнадцать лет? Рот открой пошире и язык высунь, пожалуйста. Да, вот так. Можешь закрывать. Скажи, Ханни, а тебе никаких новых вещей не дарили, чтобы красоту наводить? Кремов там каких-нибудь, или мазей? Девушка отрицательно мотает головой. — Ага, — Этери продолжает расспросы. — А с едой ничего такого не было? К примеру, тебе вкус чего-нибудь странным показался, не таким, как всегда. Или наоборот, блюдо какое-то приготовили, какого раньше никогда не делали? — Нет, — снова мотает головой Ханни. — Хорошо. А теперь руку дай, будь любезна. Хочу посмотреть на твои ногти. Они осмотрели и ощупали девушку буквально с макушки до пят, и расспросили обо всем, о чем только можно, включая самые интимные и самые неаппетитные вещи. У Джени стойкое ощущение, будто они бродят впотьмах. Неприятное ощущение. Ей доводилось видеть, как человек угасает на глазах безо всяких болезней, но то были люди сильно в летах, которым уже и срок угасать подошел, а здесь юная девушка. Джени всего третий раз в жизни оказывается в господском замке, а в комнате своей благородной почти что сверстницы — вообще впервые, поэтому едва удерживается от того, чтобы не глазеть по сторонам. И все равно ее взгляд замечает, например, стопку книг на столе у окна — похоже, Ханни безуспешно пыталась развлечь себя чтением. Или незаконченную вышивку там же: рыцарь в объятиях прекрасной девы с печальным лицом. — Тристан и Изольда? — Этери, посмотрев туда же, сразу угадывает сюжет. — Да, — отвечает Ханни. — Все никак закончить не могу. Да и зачем она мне? Кому ее дарить? — Ну как кому? — улыбается Батори. — Самому лучшему на свете. Он скоро появится, я уверена. — Ах если бы, если бы… — вздыхает девушка. — Безо всяких «если бы», — графиня старается придать своему голосу побольше оптимизма. — Точно появится. Ну вот мы на сегодня и закончили, Ханни. Будем думать, как тебе помочь. — Спасибо, — на лице Ханни тоже мелькает тень улыбки. — Заранее спасибо. Катарина! — Да, госпожа, — служанка, ожидавшая за дверью, появляется моментально. — Проводи лекарей, — велит Ханни. — И скажи, ты Дамиана не видела? — В город поехал, госпожа. Вроде бы, вернется не раньше, чем завтра. — Жаль, — снова вздыхает дочь барона. — Если вдруг все-таки раньше приедет, попроси его ко мне прийти. — Да, госпожа, — кивает Катарина, прежде чем выйти вместе с Этери и Джени. *** — Что скажете, magistra? — интересуется Джени, когда они возвращаются к себе в комнатку. — Стыдно признаться, но у меня ровным счетом никаких мыслей. — Мне еще стыднее, потому что у меня тоже, — с Джени можно быть честной и не выдумывать многозначительные ответы, поэтому Этери говорит прямо. А вот для барона и его супруги, с которыми они общались после осмотра Ханни, многозначительные ответы находить пришлось, чтобы и напрасных обещаний не раздавать, и без того измученных людей не вгонять в еще большее отчаяние. — На отравленную Ханни не похожа. Явных признаков того, что у нее какая-то хворь, тоже нет. Покопаюсь в своих записях и в памяти, постараюсь отыскать признаки неявные. Пока попробуем сделать пару-тройку снадобий просто для укрепления организма и дать ей. Хуже точно не будет. — А кто такие Тристан и Изольда? — Джени вспоминает незаконченную вышивку в комнате Ханни. — И для чего их кому-то дарить? — Есть такая история, — Этери извлекает из ящика стола свои записные книжки. — Про несчастную любовь. Как-нибудь расскажу тебе. А вышивка — это вроде того медальона, что мы у Дамиана видели, ее возлюбленным дарят. В голосе графини слышится оттенок грусти, когда она вспоминает времена своей юности: — Я тоже когда-то была молодой, влюбленной и вышивала для будущего мужа. Только у меня вышивка с Витусом Гуткеледом была. Джени вспоминает одну из картин, висевших в Чахтицком замке: на фоне каких-то мрачных болот отважный воин поражает копьем дракона, пышущего пламенем. Витус Гуткелед, основатель рода Батори. — Неожиданная картинка для свадебного подарка, — смеется девушка. — Рыцарь-драконоборец. — А то! — Этери принимает горделивый вид. — И будущий муж сразу понял, что со мной шутки плохи. *** Одна из тех обязанностей благородной дамы и хозяйки праздника, которые никак не назовешь приятными — это необходимость встречать на входе в пиршественный зал тех гостей, которые терпеть тебя не могут, которых ты сама тоже терпеть не можешь, мило улыбаться и изображать радость от их визита. — Барон Пальфи с супругой и сыном! — Миклош, рада видеть вас. Мария, дорогая, вы все хорошеете. А кто это у нас? Неужели это малыш Иштван так вырос? Вот что значит давно не виделись. Церемонное прикосновение губ барона к ее запястью. Этери и Мария Пальфи расцеловывают воздух возле ушей друг друга. Иштван целует ей руку вслед за отцом. — Этери, милая, мы безумно рады вновь быть вашими гостями. — Князь Ракоци с супругой! — Граф Моносло с супругой и детьми! И опять — взаимные вежливые улыбки, протянуть руку для поцелуя очередному благородному господину, расцеловаться с очередной благородной госпожой. Многих Этери рада видеть совершенно искренне: высший цвет венгерского общества все-таки не состоит сплошь из мерзавцев. Кого-то она с удовольствием велела бы выгнать пинками за ворота и собак спустить вдогонку: вон то почтеннейшее семейство уже не первый год спит и видит, как бы откусить что-нибудь от земель Батори, а вон та стареющая дама со следами былой красоты на лице — Этери точно знает это — распускает слухи о том, что графиня еще при жизни мужа, пока он сражался с турками, устраивала у себя в замке оргии. Но правила игры есть правила игры. Они едут в гости к Батори, Батори принимает их и все мило друг другу улыбаются. — Господин Имре Тот! Вот уж кого Этери даже на порог бы не пускала. Опять начнутся плохо скрываемые намеки на то, что негоже такой прекрасной даме ходить во вдовах, и что лучше его на роль нового супруга никого не сыскать. А потом, по мере увеличения количества выпитого, не исключены попытки облапить ее где-нибудь в темному углу. Но не пускать на порог нельзя — родственник Ференца, как-никак. «Будет лезть — оплеух ему надаю, он меня знает!». Имре входит в зал, и Этери холодеет при его виде. Зеленый, расшитый золотом, парчовый кафтан залит кровью, медленно стекающей из раны на шее, следом за Тотом по полу тянется след из кровавых капель, а глаза его — пустые застывшие глаза мертвеца. — Батх-х-ори, — хрипит Имре, зажимая рукой края раны. — Ты как будт-хо не рха-да меня вх-х-идеть? Зал полон людей, но никто даже внимания не обращает на то, что вошел живой мертвец. Словно все вокруг разом ослепли. — Фицко! — кричит Этери. — Илона! Дорота! Кто-нибудь! Ни управляющего, ни прислуги, обычно являющейся по первому же зову. Что они, сквозь землю провалились? Ладно, она и сама справится. Женщина бросается к столу, чтобы схватить нож либо еще что-нибудь острое или тяжелое, и чувствует, что не может сдвинуться с места. Ноги намертво прилипли к полу. Рот мертвого Имре растягивается в зловещем оскале. Его от Этери отделяет всего несколько шагов, сейчас он их сделает — и руки покойника дотянутся до графини. *** В маленькой комнате кровати стоят совсем рядом, так что в эту ночь, когда Этери снова начинает беспокойно ворочаться и метаться во сне, Джени слышит это и просыпается еще до того, как Батори закричит. Весь день до этого они пытались разгадать, что же за недуг поразил Ханни. Искали ответ в записях Батори, вспоминали ее предыдущих больных, с разрешения барона фон Мернера даже сходили в замковую библиотеку — там отыскались кое-какие медицинские сборники. В итоге нашли что-то похожее, но слишком отдаленно, и решили завтра продолжить свои поиски. А пока, как и собирались, сделать для Ханни несколько снадобий, восстанавливающих силы, и тут обнаружилось, что нет трав, нужных для приготовления одного из них, самого действенного. — Я завтра утром схожу в лес, — сказала Джени. — Думаю, в этих местах они тоже растут. — Хорошо, — согласилась Этери. — Возьми с собой Катарину, если хозяева позволят. Она здешние леса должна знать, с ней быстрее найдешь и не заблудишься. Катарина — так Катарина; Джени не имеет ничего против служанки, пока та не лезет к Батори с объятиями. Вдвоем в самом деле быстрее выйдет. Они достаточно устали за день, а минувшую ночь Этери спала спокойно, и Джени уж было понадеялась, что кошмары оставили графиню. Нет, похоже, не оставили. Какой самый простой и самый лучший способ успокоить человека, которого мучают дурные сны? Лечь рядом и обнять его. Будь это кто-нибудь из детских уличных приятелей Джени, или, к примеру, Эмма — девушка бы так и сделала. Но это не друзья-подруги, это magistra. Минувшей осенью, когда они с Батори путешествовали через Карпаты, держась вдали от людского жилья, то не раз спали на земле в обнимку, закутавшись в один плащ — так было теплее. Но то было в дороге, они делали так, чтобы не мерзнуть, и на них было предостаточно одежды. А сейчас Джени заберется в постель к женщине в одной ночной сорочке. Нарушение всех мыслимых и немыслимых личных границ. Детям Этери бы такое позволила. Своему покойному мужу, конечно же. Другим мужчинам, которые у нее были. Ученице же за такую наглость magistra, чего доброго, тумаков надает и сердиться будет. А, будь что будет! Пускай сердится и тумаки раздает, лишь бы спала спокойно. И Джени осторожно, чтобы не разбудить Этери, проскальзывает к ней под одеяло, прижимается к ее спине, обнимает наставницу за плечи, чувствуя, как напряжено и как вздрагивает сейчас тело женщины. — Ш-ш-ш, — тихонько шепчет она Батори на ухо. — Ти-и-ише. Это сон, только сон. Сейчас он растает, словно не было его, и вы будете спать спокойно. Ш-ш-ш. Все хорошо. Это всего лишь сон. Все хорошо. Кошмар снится Этери, а сердце бешено колотится у Джени. Мурашки у нее по спине толпами от небывалой близости, от того, что их сейчас разделяет только ткань ночных сорочек, и девушка чувствует тепло ее кожи. Ночью вообще чувства обнажены и обострены, и Джени сейчас просто переполняет желание наговорить Батори каких-нибудь нежностей. Днем бы она никогда на это не решилась, днем она, наверное, пожалеет о том, что делает сейчас, днем ей будет неловко и стыдно, особенно если Этери что-нибудь запомнит, но это будет днем. А сейчас Джени не в силах противиться сама себе, и продолжает шептать: — Magistra, миленькая моя. Самая-самая лучшая. Никому вас не отдам. Никому обидеть не позволю. И Этери расслабляется и успокаивается, и дышит она теперь ровно, как дышит спящий человек которого не мучают никакие кошмары. Тут бы Джени порадоваться, что magistra успокоилась — это раз, не проснулась и не рассердилась — это два, и уйти. Но лежать, обнимая Этери, настолько хорошо, что девушка не в силах разомкнуть объятия и вернуться на свою кровать. И потом, вдруг она уйдет, а графине снова кошмар приснится? Нет уж, лучше еще полежать для верности. И конечно же, Джени не замечает, как засыпает сама. Так и продолжая обнимать Этери. …образ мертвого Имре Тота тает, словно туман под лучами солнца. Свои несколько шагов до Батори он так и не прошел. «Все хорошо. Это всего лишь сон. Все хорошо», — слышит Этери чей-то шепот у себя над ухом, и понимает: это же Джени. И это в самом деле сон, нет никакого Чахтицкого замка, никаких гостей, никаких оживших мертвецов. То есть, замок есть, но совсем другой, очень далеко от Чахтице. Они с Джени лечат дочь хозяина этого замка от непонятной болезни. Вернее, будут лечить завтра, потому что сейчас ночь, сейчас надо спать. Этери сейчас хорошо и тепло, и веки ее тяжелеют, и кто бы мог подумать, что голос Джени может действовать так усыпляюще. Батори спит. Спокойно, без сновидений.