Осколки памяти

– Скучал по мне, Баст? – Джим упер дуло фазера ему в затылок. Подобраться к Басту оказалось гораздо сложнее, чем к вулканцу. Орионец окружил себя наемниками. Он боялся. Джим усмехнулся. Не зря боялся. Но Джима мало что могло остановить. Слишком сильна была жажда мести. – Джим? – орионец смотрел на него в отражении зеркала, которых здесь было в изобилии. – Рад, что ты меня помнишь. А где твой дружок-ромуланец? – Его здесь нет. – Я заметил, – Джим ударил его рукояткой. Баст упал на колени. – Где он? – Не знаю. Джим обошел и стал перед ним. – Как тебе стоять на коленях передо мной? – Хочешь меня трахнуть, Джим? Стоило просто попросить. Джим нанес еще один удар, разбивая ему губы в кровь. – Знаешь, я думаю, что и для твоего рта найдется применение получше. Открывай. – Рад, что ты помнишь наши встречи в таких подробностях. Я польщен. Очередной удар его заткнул и заставил открыть рот. Джим сунул в него дуло фазера. – А теперь подрочи себе. Орионец расстегнул ширинку и вытащил свой полувставший член. – Ты рад меня видеть или нравится ощущать фазер во рту? Джим нажал на кнопку. По телу Баста прошла дрожь от слабого разряда, не парализующего, но доставляющего массу неприятных ощущений. – Дрочи. Из глаз орионца потекли слезы, но он выполнял указания. Возбуждение ушло, и он дергал свой вялый член, который совсем не хотел твердеть. Джим снова послал ему заряд. – Дрочи, ублюдок. Если не возбудишься, вынесу тебе мозги. Баст еще яростнее принялся дергать свой член. Оба понимали, что никакого возбуждения не будет. И финал оказался предсказуемым. Баст что-то замычал, силясь сказать. Джим вытащил дуло из его рта и перевел фазер на другой режим. – У меня есть деньги. Много… Джим выстрелил. – Засунь свои деньги себе в задницу. Баст завалился набок с нелепо высунутым членом и простреленным лицом. А в следующий миг Джим потерял сознание. Очнулся он крепко привязанным к кровати, без клочка одежды. Дернулся раз, другой, но путы удерживали крепко. – Твоя первая ошибка, Джим, в том, что пришел сюда один, – из тени выступил ромуланец. По позвоночнику пробежал холодок. – А вторая – стоило проверить его карманы. Ромуланец покрутил в руке маленький аудио-передатчик. Джим почувствовал себя беспомощным, как тогда, когда ромуланец приходил, а его накачивали какой-то дрянью, обездвиживая. И сейчас тело словно парализовало, хотя только что он мог дергаться, а через миг потерял способность пошевелить даже пальцами. – Не скажу, что я очень расстроен смертью Баста, хотя он должен был мне помочь кое с чем. Тебе придется это компенсировать, Джим. Ромуланец забрался на кровать и сел на его бедра, провел ладонью по груди. – Теперь я могу тебя убить. И сделаю это медленно, – он сжал свой пах и втянул воздух, словно успокаиваясь. Джим не мог ответить, горло сжало спазмом. Мысли проносились с бешеной скоростью. Он все видел, чувствовал, но ничего не мог сделать. – Тебе не стоило сюда приходить. Скажи, Джим, ты хочешь умереть? Ромуланец помахал перед его лицом небольшим ножом с тонким узким лезвием, усмехнулся и сделал небольшой надрез чуть повыше правого соска. И тут же слизал выступившую кровь. Джим начал задыхаться, сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот проломит ребра или замрет, не выдержав такого темпа. Какой-то частью Джим понимал, что должен хоть что-то сделать, хотя бы попытаться сбросить своего мучителя с себя. Он словно надвое разделился: на того Джима, который жил на Орионе и думал, что та его жизнь – единственное, что есть у него; и на другого Джима, который успел стать сильным, злым и мстительным. Но более слабая часть, которую хотелось забыть как страшный сон, брала верх. И он ничего не мог с собой поделать. – Боишься? Я вижу, что боишься. Я чувствую твой страх. Он горький с легкой кислинкой, – ромуланец провел лезвием вдоль скулы. – Плачь, Джим, плачь. Я хочу попробовать на вкус твои слезы. И Джим почувствовал, как глаза стало жечь, словно кислотой, как горячие капли влажно поползли по коже. А лезвие продолжало выводить странные узоры на его теле. Это происходило снова. Он не стал сильным, а лишь более слабым и совершенно беспомощным. На него хлынуло горячее, и Джим закричал. Кровь. Слишком много крови. И Джим, наконец, задергался. Он не хотел умирать. Не так. Не под ножом чокнутого садиста. Но все тело было мокрым, а это означало, что конец близок. Кожу запястий и лодыжек словно сдирало в кровь острым рваным металлом, горло будто залило раскаленной лавой, а внутри билась боль тысячью оттенков. Руки оказались свободными, но кто-то вновь пытался ограничить его движения, удерживал, хватал за предплечья. Джим нащупал нож и почувствовал, как лезвие вошло в плоть и с чужих губ сорвался стон боли. – Капитан. Джим… Все закончилось. Джим, ты слышишь меня? Голос звучал знакомо, не враждебно. И дискомфортное чувство дежа вю крутилось где-то на краю сознания. Он тоже кого-то так звал, беспокоясь и волнуясь. Совсем недавно… – Спок, – прохрипел Джим. Он уже умер? Его обнимали знакомые руки, от объятий бежать не хотелось, потому что в них ощущалась забота и тепло, которого так не хватало. – Спок… – Да. – Хорошо, – проговорил Джим или ему показалось, что произнес вслух, а на самом деле подумал. Мысли вяло ворочались. Вероятно, он все же умер. Почти. Мозг еще жил и агонизировал, выдавая желаемое за действительное. Его целовали. Губ касались нежно, осторожно, словно спрашивая разрешения. Влажные движения, легкие, едва ощутимые – это было странным и приятным. Джим подался навстречу этой нежности, жадно вбирая ее в себя. Тепло уходило от губ внутрь, расслабляя, от горячих ладоней по спине расползалось кругами, словно вода, потревоженная брошенным камнем. "Спок", – пронеслось в мыслях. Поцелуй длился и длился, казалось целую бесконечность. Джим отстранился. – Спок? Что?.. Что?.. – Джим замолчал. На ум пришел глупый вопрос "Что ты делаешь?" И так было понятно. – Обычно в себя приводят ударом по морде, Спок. – Вероятно, этот способ оказался более действенным. В голове прояснилось, будто подул свежий и сильный ветер. Он сидел, оковы больше не удерживали. И весь оказался покрыт кровью, собственной было немного, гораздо больше зеленой – ромуланца. И Спока. Сбоку его одежда намокла темным пятном. – Это я? – Джим указал на рану. Спок кивнул. Джим провел ладонью по своей груди, пытаясь стереть кровь, но лишь больше размазал вязкую жижу. Вернулись все чувства, в том числе обоняние. От резкого запаха Джима затошнило, и он едва успел наклониться, как его вывернуло кровью и желчью. Ромуланец лежал у стены и едва слышно скулил, его плечо было разворочено и сильно кровоточило. Но он еще дышал. Джим посмотрел на него. Сейчас этот ублюдок не выглядел гордым и спесивым хозяином положения. Полудохлая тварь, которая заслуживала долгой и мучительной смерти. Но от одной мысли, что придется к нему прикоснуться, даже ради причинения боли, Джима снова затошнило, рвотный спазм согнул пополам, но он сдержался. Отыскал валяющийся на полу нож, покрутил его в руке, а потом с силой вогнал ромуланцу в пах. После такого не выживают, но тому предстояло еще помучиться. Вскрик быстро оборвался, сменившись протяжным воем. – Я хочу дождаться, когда он сдохнет, – Джим потянулся за своей одеждой. Спок кивнул и отошел в сторону. А Джим сидел на кровати и наблюдал, как ромуланец умирает.

***

Когда Спок узнал, что капитан покинул корабль и отправился на Тиар в одиночку, то готов был придушить его, окажись тот в зоне досягаемости. И понятны были его мотивы, побудившие на такое решение. Капитан всегда думал о других. В данном случае – о своем первом помощнике. Но, конечно же, Спок тут же отправился следом. И едва не опоздал. В тот момент, когда он вошел в комнату и увидел привязанного Джима, над которым склонился ромуланец, то потерял над собой контроль. С трудом удалось сдержаться и не убить того на месте. Он помнил, что Джим сам хотел завершить свою месть. Ему это было нужно, поэтому Спок лишь ранил ромуланца. И, увидев в каком состоянии Джим, Спок сделал то, что могло, по его мнению, помочь капитану прийти в себя. И поцелуй помог. Потом, когда Джим сидел с прямой спиной и неотрывно смотрел, как ромуланец медленно и мучительно умирает от потери крови, Спок испытывал двойственные чувства. С одной стороны, ему хотелось уйти отсюда, чтобы не видеть это крайне неприятное зрелище: не только агонизирующее живое существо, но и капитана, бесстрастно и спокойно на это взирающего. Но с другой – Спок понимал, что должен оставаться там до конца. Он подошел к Джиму и положил свою ладонь ему на плечо, выказывая поддержку. Джим дернулся, но руку не сбросил. Спок много чего чувствовал, но сожалений о гибели тех, кто имел отношение к похищению капитана, не было. После случившегося с Вулканом подобное чувство выглядело циничным. Каждое живое существо обладало ценностью само по себе… Спок презирал себя за то, что больше так не думал. Дело состояло в том, что, позволив себе испытывать эмоции, он стал открытым не только для положительных, но и для отрицательных. Как Спок мог сохранить баланс и не стать таким как тот вулканец, погрязшим в собственной тьме? "Забудь о логике, доверься чувствам", – сказал Спок из иной реальности. Это был хороший совет и плохой одновременно. Вся суть в том, что они разные. Идентичность во внешности и схожесть выбранного пути еще не делала их близнецами с абсолютно одинаковыми характерами. Может, все дело в опыте, прожитой жизни, потерях? Тот, другой, смог жить без своего капитана, нашел в себе силы двигаться дальше, довольствуясь воспоминаниями. Стоило посмотреть правде в глаза: на данном этапе Спок оказался не готов к потере того, кто заставил его измениться. Плохо это было или хорошо? Спок не мог пока ответить на этот вопрос. Нужно признать, что эгоизм присутствовал в нем всегда, а в последнее время стал проявляться все отчетливее. Спок определенно не ощущал себя вулканцем. И человеком он тоже не был. Ущербный гибрид, как говорили когда-то о нем на родной планете. Он по-прежнему не принадлежал ни одному миру. "Энтерпрайз" стал его миром. И Спок хотел его сохранить. Не только для себя, но, пожалуй, это было превалирующей причиной. И этот мир не мог существовать без Джима Кирка. Рана, нанесенная Джимом, почти затянулась, оставляя после себя едва заметный шрам, от которого Спок и не думал избавляться. Это являлось напоминанием, отголосками боли. Пытаясь рассуждать логически, Спок не мог обосновать подобное решение. Его память и так прекрасно хранила все, что случилось пережить, в мельчайших подробностях. Это и дар, и проклятие, потому что иногда было бы рациональней забыть некоторые вещи. Вулканская память, в отличие от человеческой, не приукрашивала, не идеализировала и не придавала более мрачные оттенки произошедшему. Вспоминания сохранялись четкими, безжалостными как скальпель хирурга – иногда так же резали по живому. Например, гибель Вулкана, когда планета исчезла, забрав с собой в небытие множество жизней и среди них одну важную – матери. Или смерть Джима, который пожертвовал собой ради других. С Джимом было связано много болезненных воспоминаний. Джим как никто другой умел причинять боль, осознанно или нет. В большинстве случаев это не являлось его виной, потому что Спок сам себя ломал, подстраиваясь под него. И все чаще возникал вопрос, почему Спок все еще оставался рядом? Более того, с готовностью многое бы отдал, чтобы так оставалось и впредь. Это напоминало одержимость, когда некто нашел нечто важное для себя и не намеревался отпускать. Но пока Спок осознавал, что Джим для него больше, чем капитан или друг, произошло то, что отдалило их. Положение было и логичным и нелогичным одновременно. Логичным – потому что подобная ситуация, столь сильно изменившая Джима, не могла исчезнуть сама по себе, и, как следствие, он стал отталкивать всех от себя. А нелогичным – потому что глупо и бессмысленно было искусственно создавать вакуум вокруг себя. И любой шаг мог перечеркнуть все, что было и могло бы быть. Спок и сам держал дистанцию, это уже выработалось до автоматизма и было прописано в ДНК, иначе он не мог. Пытался, но пока получалось плохо. Спок даже в своих мыслях не позволял себе все время называть Джима по имени, предпочитая более привычное и официальное "капитан". А что уж говорить о действиях, которые привели бы к более близким взаимоотношениям. Спок думал о своем порыве, когда поддался импульсу и сделал то, что не позволил бы себе при иных обстоятельствах. На тот момент это казалось верным решением. Если бы Спок задумался хоть на миг, то не решился бы на столь интимный контакт. Джим не проявлял желания физического взаимодействия. Конечно, не стоило считать тот случай на Орионе, когда он еще не был собой. А после того, как удалось вернуть память, Джим стал другим, избегал прикосновений, тогда как ранее позволял себе вторжение в личное пространство, не спрашивая на то разрешения. Спок не думал, что будет скучать по тому, что вызывало глухое раздражение и неприятие.

***

Он склонялся, целовал, что-то шептал, водил ладонями по влажной коже. Джим стонал и хотел большего. Спок медлил, словно пытал своей лаской. Но Джим не просил и не требовал, он послушно выгибался, подставляясь под прикосновения. Он так давно этого желал, но не смел даже мечтать, что Спок, невозмутимый, холодный, как лед, может быть таким… Нежным, напористым, властным, возбужденным. Его пальцы касались лица, губ, шеи, сжимали соски. Джим смотрел на него широко распахнутыми глазами, боясь зажмуриться и узнать, что это иллюзия. Спок широко улыбнулся. Пальцы уже растягивали, ласкали, подготавливали. – Плачь, Джим, плачь. Я хочу попробовать на вкус твои слезы. – Что? Джим не понял, когда это произошло, но изнутри уже распирал толстый член. Спок двигался, нависая над распростертым Джимом. – Спок?.. Но он не отвечал. Пальцы вновь прошлись по лицу и шее, распороли острыми ногтями грудь. Джим закричал, забился, но его лишь прижали, не давая двигаться, и продолжили трахать. По лицу прошлась ладонь в его крови, оставляя метку. Лицо Спока плыло, словно подернутое маревом миража. На коже проявились татуировки, выдвинулся гребень на лобовой кости, волосы исчезли. Ромуланец смеялся и продолжал двигаться, разрывая изнутри до крови, обдирая кожу снаружи. Джим пытался кричать, но горло перехватило, словно кто-то сжимал, не давая воздуху попасть в легкие. Все горело, перед глазами вспыхивала тьма с алыми всполохами. Он умирал и беспомощно барахтался под удерживающей его тяжестью.