Ложе из пепла

Почему-то перед глазами стояла фигура, облаченная в черный костюм с нацистскими знаками, фуражка, ладони, скрытые черной кожей, шальной взгляд и широкая улыбка. Знал ли Крис тогда, что то была их последняя встреча? Том не знал. С того дня прошло чуть более трех недель, а Том так и не мог понять, что происходит и что ему теперь делать. Казалось бы, появилась возможность – иди на все четыре стороны. Никто больше не удерживал, не настаивал и не заставлял. Но Том даже не выходил из квартиры. Он ждал. Над кроватью, прямо на стене, он отмечал проходившие дни. Крис ушел двадцать седьмого июля. И когда не вернулся тем вечером, и на следующее утро, Том нарисовал первую короткую вертикальную линию на стене. Серым карандашом по грязно-бежевым обоям, местами выцветшим, куда падало солнце. Потом к ней прибавилась еще одна линия, и еще одна, и еще… Восемнадцатого августа Париж зашумел. Том догадывался, что, вероятно, союзники уже на подходе к городу, и эта мысль не вызвала должного энтузиазма. Он лежал на кровати, завернувшись в одеяло, бездумно глядя в потолок. Постельное белье уже пропиталось запахом немытого тела, совсем как в том подвале когда-то давно. Через открытое настежь окно долетали призывы стать на защиту Парижа, изгнать захватчиков. "Все на баррикады!"[21] – все чаще раздавалось с улицы. Иногда эти крики прерывались выстрелами, но заглушить голоса уже были не в состоянии никакие пули. Том буквально ощущал всеобщий настрой, который не касался его, а будто проходил по периферии сознания. Разве не должен он радоваться скорому освобождению? Сигареты давно закончились, последнюю картофелину Том сварил два дня назад, сжевав ее, даже не ощутив вкуса. Он понимал, что нужно выйти и добыть себе еду. Денег у него, конечно же, не было. Том остался пленником в этой квартире, как собака прирученная, а потом посаженная на цепь хозяином, вдруг решившего уйти. Но не это его останавливало и заставляло оставаться до последнего. Иногда ему казалось, что все мучения позади, что он видит широкоплечую фигуру у кровати, склонившуюся и протягивающую руку. Том тянулся навстречу, но когда фигура приближалась настолько, что можно было разглядеть лицо, то оно тут же плыло, словно марево, и Том видел оскалившуюся мертвую голову, точь в точь как на фуражке эсесовца. И тогда Том злился. На себя, что стал таким слабаком. На крики с улицы, автоматные очереди и людей, радовавшихся непонятно чему, будто не они только недавно с беспечными улыбками ходили по улицам, заполоненными немецкими солдатами. На эсесовца, который, черт побери, пропал! Том понимал, что начинает постепенно сходить с ума. Это так легко – поддаться малодушному желанию ничего не делать, а просто лежать, завернувшись в кокон из одеял, и бесконечно предаваться жалости к себе. Легко и соблазнительно. Но Том нашел в себе силы подняться с кровати и доползти до ванной, чтобы смыть с себя смрад многих дней. И стоя под струями холодной воды, пытался думать. Пытался собрать себя, словно его разнесло гранатой и нужно хотя бы попытаться соединить разбросанные ошметки в нечто цельное. Он стал вспоминать то время, когда учился в Сорбонне. Антуана и Эмми. Их больше нет, а Том жив. И нет никакого смысла упиваться собственными страданиями, которые и яйца выеденного не стоят. Его бросили. А разве не этого он хотел? Теперь все закончилось. Свобода! Он может уехать к родителям, а последний год просто вычеркнуть из собственной памяти. Сейчас Том чувствовал себя так, будто многие месяцы целыми днями курил опиум, пребывая в блаженном забытьи с бессознательной улыбкой на губах. И едва кончалась искуренная капля, как ему тут же заботливо вкладывали в трубку другую и так до бесконечности. И теперь у Тома складывалось такое впечатление, словно у него эту курительную трубку резко отобрали и выставили вон из опиекурильни. Хотелось вернуться обратно, вновь вдохнуть ядовитый дурман слез мака[22], но дверь, в которую он входил, исчезла, не оставив и следа. Оставалось или бродить в безнадежных муках, или уйти в надежде отыскать другую дверь. Однажды его преподаватель сказал: "Вы можете сколь угодно много потратить времени на подготовку к делу, собрать всевозможные улики, допросить всех свидетелей… Собственно говоря, прийти в суд во всеоружии. Однако одна незначительная деталь, которой вы не придали значения или попросту не заметили, перечеркнет все ваши старания. И вот именно в тот момент выяснится насколько вы хороший юрист. Если сможете выиграть, не имея в наличии твердой почвы под ногами, когда, казалось, вам светит лишь проигрыш, значит вы истинный cognitor[23]". Вот именно сейчас эти слова в ситуации, совершенно не имеющей никакого отношения к юриспруденции, оказались тем спасительным прутиком, который помог выбраться из трясины, едва не поглотившей Тома. Если он сможет выиграть, не имея твердой почвы под ногами, значит, не все потеряно. Даже если сейчас кажется, что дело проиграно, нужно напрячься и попытаться выйти победителем. Даже если побеждать придется самого себя. А странная боль во всем теле пройдет. Первым делом Том обследовал квартиру на предмет полезных вещей, и в дальнем углу шкафа нашел сверток из коричневой бумаги. Внутри обнаружились немецкие пропуска, карта, компас, вальтер с полным магазином, несколько старинных золотых монет и стопка франков. А также документы Тома и еще один паспорт на незнакомое имя, но с фотокарточкой Криса, и Том тут же отбросил его. Одевшись, он еще раз огляделся. Это место, где он провел столько времени, больше не вызывало никаких чувств. Просто чужая квартира, которая ранее могла принадлежать еврею, пока ее не конфисковали. Она стала убежищем Тома наедине с его личным демоном. Но сейчас, стоя на пороге и сжимая в руке сверток, он испытывал даже некоторое отвращение ко всей обстановке, измятой постели, беспорядку, царящему везде. Жаль, что у него нет гранаты, чтобы швырнуть ее в центр постели и наблюдать, как разлетаются осколки мебели, клочки ткани. Том отвернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. На улице он даже немного растерялся, не зная куда идти. Одно знал наверняка – прочь из Парижа, из Франции, Европы. Впереди – новый континент, новая жизнь, новые знакомые. Том постоял некоторое время, привыкая, осматриваясь. Вокруг царила суета, бьющая через край радость парижан. Улицы заполонили солдаты, только теперь американские, английские и французские. – Вот и все, – прошептал Том сам себе. – Вот и все. Сегодня двадцать шестое августа, Париж празднует освобождение. Том вздохнул и пошел вперед, в направлении набережной. На улицах все еще оставались нагромождения, перегораживающее дорогу, никто пока баррикады не разбирал. На некоторых даже играли дети, имитируя бой. С криками "Сдавайся, фриц!" они прикладывали к плечу палку и издавали звуки стрельбы. Кое-где валялись тела, и немецких солдат, и союзников, и просто попавших под огонь. Том вглядывался в лежащие в разных позах немцев, каждый раз дергаясь, если замечал черную форму СС. Он не знал, что бы почувствовал, увидев Криса среди всей этой грязи, гильз, крови и таких неуместных цветов, разбросанных наверное во время шествия победителей. Чуть поодаль девушки позировали фотографу, забравшись на танк к солдатам. Победителям доставалась сейчас любовь парижанок, да и вообще всех. Париж выжил и предпочел тут же забыть, как сам четыре года назад склонился, приняв новую власть; как люди стояли вдоль обочины, глядя на парад немецких солдат, марширующих под музыку Вагнера. Том все же не удержался и пробрался к Комендатуре. Возле здания в линию на коленях стояли немецкие солдаты, и еще многих выводили из здания. Том вглядывался в каждое лицо, но так и не нашел знакомого. Один из эсесовцев выкрикнул, отказавшись становиться на колени, и американский солдат выпустил в него очередь. Больше никто не сопротивлялся, но на губах некоторых играла презрительная усмешка. Тому вдруг резко захотелось курить. Он огляделся: здесь неподалеку должен быть небольшой рынок, где всегда можно было купить свежий хлеб, кое-какие продукты, одежду и, конечно же, сигареты. Первым делом он закурил, вдыхая дым так глубоко, что даже закашлялся. Следующая затяжка пошла легче. Забытый вкус табака. Том, зажав рукой буханку хлеба, купленную за бешеные деньги, и кольцо колбасы, двинулся вперед, докуривая на ходу. На обочине сидел парень, спрятав лицо в ладонях, рядом, лицом вниз, лежала женщина и маленький ребенок. Кому-то радость, цветы и улыбки, а кому-то слезы и горе. Прекращение войны – это не значит, что в один момент все вернулось на круги своя. Пройдет еще немало времени, прежде чем жизнь войдет в свою колею. Чувство голода вдруг стало таким ощутимым, что Том не удержался и, развернув бумагу, откусил кусок хлеба. А потом, присмотрев заброшенное здание, забрался туда и пообедал. Здание оказалось жилым многоквартирным домом, пострадавшим от взрыва, но в одном из помещений на втором этаже сохранилась часть кухни. Это был такой сюрреалистичный вид: половину снесло, открывая огромную дыру в стене, а часть осталась почти нетронутой, если не считать отброшенных взрывом кирпичей, штукатурки и частей мебели. Но кран и раковина сохранились. Том метнулся к нему, открутил, но ни капли воды оттуда не вытекло, зато рядом стояла кастрюля, будто заботливая хозяйка отошла на миг, а сейчас вернется и приготовит ужин. Кастрюля оказалась наполовину наполнена водой, и Том жадно подхватил ее, вдоволь напиваясь. Ручейки побежали по подбородку, шее, груди. Такая жажда, будто он не пил несколько дней кряду. Хотя, может, так и было, он не помнил. Затем Том присел прямо на пол, достал свои немногочисленные богатства. Развернул карту. Ему нужно двигаться к побережью, потому что в Париже делать больше нечего. Он решил, что направится в сторону Нанта, а там уже и разберется, куда дальше. Том достал монеты, рассмотрел их и оторвал кусок от валявшейся на полу тряпки, завернул их и спрятал в носок. Банкнот осталось немного, но он еще сможет продержаться на них некоторое время. Пистолет сунул в глубокий карман штанов, решив, что лучше пусть он будет поближе. Вновь завернув все остальное в бумагу, Том поднялся и принялся выбираться из заброшенного дома. Он прошел пару кварталов, как услышал стоны и окрики. Завернув за угол, он застыл. Несколько девушек сбились в кучу, с них срывали одежду, а головы уже остригли. Окружившие их горожане улюлюкали и выкрикивали проклятья, и "Гореть тебе в аду, нацистская шлюха!" было самым приличным. Дети не отставали от своих родителей и в девушек полетели камни и прочий попавшийся под руку мусор. Одна из несчастных упала на колени, прикрыв руками округлившийся живот, согнулась, стараясь уберечься. Рядом что-то стукнуло. Том оглянулся, чуть в стороне девушка уронила сверток, что несла в руках, но тут же подняла его. Натянула поглубже на лоб платок, под которым Том успел заметить короткий ежик темных волос. Она волком на него глянула и тут же скрылась за дверью подъезда. Том снова посмотрел на развлекающихся линчевателей, двое мужчин уже пинали не сопротивляющуюся беременную женщину. Том нащупал в кармане пистолет, чувствуя, как рукоятка знакомо ложится в ладонь, заступил обратно за угол, и выстрелил в воздух. Пуль на всю толпу не хватит, но, может, выстрел их спугнет. И едва он раздался, громом прозвучав, как люди вскинулись и тут же разбежались, еще не привыкшие к тому, что им ничего уже не угрожает. Том подошел к девушкам. Трое были перепуганы, потрепаны, жались друг к другу, но вполне живы-здоровы. – Уходите отсюда, – сказал он им. Дважды повторять не пришлось. Еще одна сидела на земле, прикрыв голову руками. Том ее потормошил. Она подняла заплаканное лицо. – Ты идти можешь? – спросил ее Том. Та кивнула. – Далеко живешь? – На Ваттиньи, – всхлипнув, ответила она. Том подобрал не сильно изодранное платье и подал ей. – Тебе лучше поскорее уйти. И держись подальше от центра. Девушка кивнула и принялась натягивать одежду, а потом поднялась и, прихрамывая, пошла прочь. Беременной повезло меньше всех. Том приложил пальцы к ее шее, пытаясь нащупать биение пульса, но, похоже, его уже нет. – Эй, а чего ты подстилкам этим помогаешь? – раздался позади голос. Том напрягся и нащупал пистолет. – Может ты и сам?.. Том резко обернулся, направляя на осмелевшего мужчину дуло. Все разбежались, едва услышали выстрел, но тут же стали выползать, словно крысы из своих щелей, когда поняли, что опасности нет. – Тебе лучше не продолжать, что бы ты там не хотел сказать, – зло проговорил Том, готовый без малейших сожалений нажать на спусковой крючок. Мужчина попятился. Том взглянул на девушку, под ней расплывалось красное пятно. Эти крысы таки добили ее. Том быстро ушел, сожалея, что не вмешался раньше. Та девушка могла быть жива. Он шел, все ускоряя шаг. Как шакалы набежали, вымещая свою злобу на более слабых. И ведь наверняка у самих грешки имеются. Многие сотрудничали с немцами, сдавали своих соседей, доносили на родственников. А теперь спешат выставить себя добропорядочными гражданами. И как лучше показать это, если не избив девушку, которая спала с немцем? Через несколько часов Том уже был на окраине, оставляя Париж позади.