Ложе из пепла

Том упорно пробирался к побережью, в надежде сесть там на корабль, который доставит его на землю обетованную. Иногда его подвозили. Если это была сельская местность, то изредка встречались телеги, запряженные измученными лошадьми, которых чудом не конфисковали. Если городская, то солдаты брали к себе в машину, в случае наличия свободного места. Иногда это были грузовики с ранеными. Парижу есть чем гордиться, он практически не пострадал, чего нельзя сказать об остальной Франции. Зачастую местность, попадавшаяся Тому на пути, выглядела плачевно. Много разрушенных зданий, иногда целыми кварталами, будто бомбы туда сбрасывались непрерывно. Местные жители копошились в развалинах, отыскивая хоть что-то, что может пригодиться. Вытаскивали из-под обломков тела своих, чтобы похоронить. По дороге иногда встречались вереницы пленных немцев с уставшими озлобленными лицами, бредущих под понукание своих конвоиров. Том каждый раз вглядывался, пытаясь узнать в одном из этих неудачливых оккупантов Криса. Хотя и понимал, что это бесполезно. Скорее всего, тот уже давно уехал в свою Германию или… А об альтернативе Том предпочитал не думать. Он вообще гнал от себя мысли, сосредотачиваясь на текущих проблемах, которых немало возникало каждый день. Том уже был под Нантом, когда его подвозили на грузовике с припасами для армии. И болтливый солдат, сидевший рядом с ним в кузове, рассказал, что почти все побережье пострадало от бомбежек. А это значило, что порты не работали, и ехать туда не имело смысла. И что же ему делать? Подкупать кого-нибудь, чтобы его взяли на военный корабль контрабандой или еще как? Но американский солдат по имени Джон оказался кладезем нужных знаний, рассказав, что многие из Франции бегут, и через Лиссабон направляются в Америку. До Лиссабона Том добирался почти два месяца. Долгое время он предпочитал избегать больших городов, держался в стороне от крупных дорог, на которых часто можно было встретить отряды союзников. А кое-где еще оставались остатки немецких отрядов, прятавшихся в небольших селениях или лесах. Однажды Том чуть не нарвался на один такой, но вовремя услышал немецкую речь. Теперь настала их очередь сидеть в норах. Они больше не были хозяевами этого мира, с гордостью ступавшими по французской земле. В Бордо Том не хотел идти, предполагая обойти его стороной, но у него не было еды, да и поизносилась одежда. Он потратил две монеты из своего запаса, до последнего оттянув необходимость расстаться с золотом. До этого ему удавалось обходиться собственными силами, добывая еду, вплоть до воровства или же помогая кому-нибудь из местных за кусок хлеба. Работы всегда хватало. Многие мужчины погибли или еще не вернулись с войны или плена, оставив свои семьи без поддержки. А Том не чурался никакой работы. Она помогала, заставляя думать о выживании, и когда он уже без сил валился спать, то никакие сторонние мысли его не преследовали. В Бордо Том познакомился с пожилой супружеской парой, направлявшейся в Лиссабон, и их незамужней дочерью, которая в свое время сделала глупость, связавшись с немцем, и теперь пожинала плоды в виде грудного ребенка у нее на руках. Родители увозили ее к родственникам, пока до нее не добрались острые ножницы повстанцев. Они боялись, что с их дочерью случится то, что и со многими девушками. Позорное клеймо будет не только на ней, его тут же поставят еще и ребенку, при условии, что мать вообще не убьют. Том помнил ту девушку, что до последнего закрывала себя руками, плакала и просила, пытаясь воззвать к человечности своих же соотечественников. Девушку звали Изабель. Скромная, тихая. Отца ее ребенка убили во время наступления армии союзников, и родители тут же собрали вещи и уехали. Том выдавал себя за ее супруга, пока они ехали по территории Франции, и никаких вопросов не возникало. Девушка с маленьким ребенком в это время вызывала подозрения. После пересечения границы Испании Том вздохнул свободнее. В этой стране, война которой не коснулась, было проще с передвижением и дорога пошла быстрей. Поезда исправно курсировали между городами. В Португалию они добрались за две недели. Возможно, если бы Том был один, то дело шло бы быстрее. Но он не стал оставлять эту семью, хотя уже и не требовалось своеобразное алиби для Изабель. В Лиссабоне они и расстались, поскольку Изабель с родителями и ребенком остались в Португалии на неопределенное время, а Тома ждала Америка.

***

Долгие ночи, становившиеся все холодней, Том предпочитал проводить на палубе, потому что тесные душные каюты нагоняли тоску и слишком сильно напоминали подвал, некоторое время служивший местом заключения. Париж остался позади, да и береговая линия Европы давно скрылась за гладью бесконечной воды. Несколько раз им встречались военные суда, одни раз даже немецкое. Их останавливали и, тщательно обыскав и проверив документы всех пассажиров, отпускали. Но чем дальше они уходили, тем меньшая была вероятность вновь встретить корабль, набитый нацистами. Том избегал общительных пассажиров, пытающихся поговорить об ужасах войны, в настоящее время эта тема была самой актуальной. И даже несмотря на то, что вокруг только и говорили о рейхе, фюрере, его скором поражении, о нацистах, Том ощущал насколько он далеко от всего этого. Теперь ничто не могло отвлечь от бесконечного потока мыслей. И, казалось, сейчас они должны были навалиться всей мощью, но Том впал в какую-то тягучую апатию. Он не чувствовал радости от спасения, не разделял восторгов победой союзных войск, за что испытывал чувство вины. Это ведь неправильно и эгоистично. Но он понимал, что краеугольный камень подобных размышлений – один эсесовец. Вокруг расстилалась сама бесконечность в сине-серых тонах, невольно напоминая взгляд, в котором было столь много. Но как бы то ни было, все прошло, нет смысла оглядываться, нужно двигаться вперед. Том перешел свой Рубикон, хотя и не испытывал воодушевления по этому поводу. Америка для многих была землей обетованной. Таковой ее представлял и Том. У него была цель, к которой он стремился, которая давала повод двигаться вперед. Долгий путь из Лиссабона до Рио-де-Жанейро, а оттуда уже в благословенный Нью-Йорк. Стремясь сюда, Том не задумывался о возможных препятствиях, да и уже столько их он преодолел, а осталось совсем немного. Америка не спешила раскрывать объятия всем, кто туда стремился. Особенно прибывшим из оккупированной Европы, которую стремительно очищали от красных флагов со свастикой. Тому повезло, что его родители уже здесь обосновались. В порту Нью-Йорка очень долго изучали его документы, связывались с его семьей, требуя подтверждения. Все эти бесконечные вопросы, задаваемые то ли с сочувствием, то ли с презрением, и столь же бесконечные ответы – одно и то же. Бумаги, анкеты, подписка о неучастии в политических движениях, которую Том подмахнул твердой рукой, черные от краски пальцы после отпечатков... Словно Том приехал в концлагерь, где ему вот-вот пришьют на робу номерок. Но в итоге это закончилось. Том не знал, что увидит, ступая с борта на землю, однако достигнув этого города, испытал разочарование. После изысканного Парижа он попал в каменный лес, уходивший высокими зданиями куда-то в небо. Грязные улицы с ярким контрастом богатства и бедности, праведности и порока, белого и черного, радости и слез, блестящей мишуры и необустроенных окраин. Чем этот город станет для Тома, он не знал, но был намерен ставить себе новые цели, чтобы шаг за шагом двигаться вперед. Париж, 1952 год. Оказавшись перед дверью, Том застыл, усмиряя сорванный ритм сердца. Он и вправду думал, что здесь та же самая белая дверь с табличкой "К. Хемсворт", совсем как в его воспоминаниях. Но дверь была из темного дерева, и имя на ней стояло незнакомое. Том даже не сразу сообразил кто такой П. Дюпюи. Потряс головой, пытаясь придать ясность мыслям. Все смешалось, словно образы прошлого наслоились на настоящее, не давая видеть вещи, какими они являются на самом деле. Воспоминания, яркие и болезненные, восставали из пепла памяти реалистичными картинками прямо перед глазами. Словно он снова вернулся в сорок третий, и почти слышал отрывистую немецкую речь, раздававшуюся из динамиков радиоприемника соседней квартиры. Видел поднимающийся по лестнице отряд гестапо, с внеплановой проверкой нагрянувший к расслабившимся было жителям. Ощущал запах пороха, слабый, но почти никогда не рассеивающийся – неистребимый привкус войны. Даже если война такая, какой была в Париже. А может, Том просто слишком много времени провел с Крисом, который пропитался этим ароматом. Том моргнул, изгоняя видение. Дверь оказалась не заперта и Том толкнул ее, перехватил поудобнее пистолет в кармане, сжал рукоятку. Во вспотевших ладонях вальтер нагрелся от жара тела и немного скользил. В прихожей – темно, но все еще казалось, что он знает точное расположение мебели. Справа, в нише, вешалка для одежды и подставка для зонтов. Слева зеркало, рядом бра на стене. Чуть подальше вход в кухню, а в конце коридора – в спальню. Именно там и ждал Крис. Том не видел его, потому что свет был погашен во всей квартире, но чувствовал, подходя к двери. Словно быстрый секс, которого слишком мало, у отеля, едва не на виду у всех, снова пробудил ту извращенную связь, что была у них когда-то давно. Когда Том ощущал присутствие эсесовца за дверью, еще даже не слыша поворота ключа в замке. Когда сердце падало вниз, словно оборвавшийся лифт, когда чувствовал спиной его пристальный взгляд.