Ложе из пепла

Париж просыпался. Улицы заполнялись спешащими по своим делам парижанами. Совсем как раньше, ничего не изменилось. Разве что сейчас не увидишь немецкую форму на прохожих. Владельцы магазинов, переворачивая таблички, оповещали о начале работы. Официанты в небольших кафе выносили столики, укрывая их белоснежной тканью. Жизнь всегда идет своим чередом, никогда не обращая внимания на заблудшего человека, бредущего по мостовой. Сколько их таких, не счесть. Том снова закурил. Он действительно много курит, но это так приятно – чувствовать горький дым, едкий и колючий. Он прищурился на яркое солнце, стало даже жарко, и Том сбросил пальто, перекинув его через руку, направился к ближайшему кафе. Заказал кофе и пил его маленькими глотками, курил одну сигарету за другой. Допив кофе, Том поднялся и направился в сторону от центра. На площади Бастилии Том задержался, прошелся по периметру, стоявшей здесь когда-то крепости, от которой сейчас остался лишь контур из тройного ряда брусчатки. Июльская колонна возвышалась в центре площади с Гением Свободы на вершине. Факел Цивилизации в одной его руке, а в другой – разорванные цепи Рабства. Том усмехнулся, вспомнив шутку о том, что свобода собирается улететь из Франции[24]. Во время оккупации эта шутка была актуальной и отдавала горечью. Когда-то на этом месте стояла тюрьма; затем недолгое время мадам Гильотина, за три дня унесшая несколько десятков жизней; гипсовый слон, в развалинах которого вполне мог жить нищий Гаврош[25], если бы он существовал на самом деле; а потом здесь гуляли нацисты. Так есть ли свобода? Или это всего лишь насмешка и жалкий самообман? Готова ли Франция к свободе? Готов ли к ней сам Том? И нужна ли она ему?.. Он сжег мосты, возвел стену, отделившую его от размеренной жизни американца, абсолютно не жалея об этом. Нельзя разрываться на части, пытаться соединить то, что несоединимо. Больше нет. Том подмигнул старику, кормившему голубей у подножия монумента, и свернул с площади в одну из множества улиц, расходившихся отсюда словно паутина. По улице Рокет, потом по бульвару и на Менильмонтан. Том хорошо знал эту улицу, здесь когда-то жил его друг. До нужного дома он не дошел буквально несколько шагов, как увидел идущего навстречу, спешащего и не глядящего по сторонам, человека. – Антуан… – проговорил Том, когда мужчина поравнялся с ним. – Да, – поднял голову тот. Высокие залысины на лбу, горькие складки у рта, чуть округлившееся лицо, как и вся фигура. На его лице постепенно проявлялось узнавание. – Том? – удивленно спросил он. – Том! И тут же заключил в объятья, похлопал по спине. – Но как? И где ты был? У меня столько вопросов, – радостно возвестил Антуан. – Ты спешишь? – Том отстранился и улыбнулся. Он до сих пор не мог поверить, что это его давний друг Антуан. – Да, но… А, к черту! Дела подождут. Как ты здесь оказался? Ты ведь не живешь здесь больше, я проверял. Надеялся до последнего, что ты остался жив. А потом решил, что… Я очень рад, что тебе удалось вырваться из рук нацистских ублюдков. – Да… – задумчиво протянул Том, и они медленно двинулись в ту сторону, откуда Том пришел. – Несколько дней назад приехал в Париж, еще в сорок четвертом я отсюда уехал. – И где сейчас обитает звезда нашего университета? – В Нью-Йорке. – Как здорово! Ты должен непременно все мне рассказать. Ох, – остановился вдруг Антуан, – ты помнишь Луи Бонне? Том кивнул, он помнил этого невысокого серьезного парня, который вился возле них с Антуаном и Эмми, горя желанием участвовать в правом деле Сопротивления. Но они, гордые осознанием причастия к чему-то значительному и великому, не всех допускали в круг избранных. – Так вот, – продолжил с энтузиазмом Антуан, – он держит небольшой ресторанчик на Ренюньон. – Я просто обязан отвести тебя туда. Пойдем. Я знаю, как нам сократить путь. Вот Луи обрадуется. Ну надо же! Они свернули к Пер-Лашез, прошли сквозь напоминающие Триумфальную арку ворота и направились по аллее. Они некоторое время молчали. Словно весь запал радости первой встречи исчез, оставив неловкое молчание. Казалось, что и расспросить не знаешь о чем или с чего начать. После долгих лет разлуки встречаешь человека, который был другом, самым лучшим как казалось тогда. И вот теперь даже слов нет. Лишь неуютное молчание и желание поскорее уйти. Том достал пачку сигарет, предложил Антуану, но он отказался. А может, просто это место так действовало. Том повел плечами и закурил. Пер-Лашез в это время было пустынным, лишь ангелы бесстрастно взирали с надгробий, даже маленькие пухлые младенцы с крыльями со слишком холодными взглядами на мраморных лицах. Словно в иной мир попадаешь, хотя так оно и было. Сакральный клочок земли, отделенный от города стеной и зелеными деревьями. – А ты не знаешь… что случилось с Эмми? – нарушил молчание Антуан. – Она умерла, – сказал Том, глядя в сторону. – Убили, – напряженно произнес Антуан. – А как выбрался ты? – Мне помогли. Расскажи что случилось с тобой, – Том наконец посмотрел на него. Антуан нервно дернул плечами. – Фрицы думали, что прикончили меня, но им не удалось. Я помню, как упал, а потом – просто темнота. Когда очнулся, то понял что нахожусь среди трупов, а в груди жгло так, будто мне туда кочергу раскаленную сунули. Мне повезло, что они не стали сразу убирать трупы. Я выполз… Черт, дай мне сигарету. Том протянул ему пачку, и поднес зажигалку. – Я все пытаюсь бросить, – выпустив дым, сказал Антуан. – Мари настаивает. Это моя жена. Да, я женился, представляешь? – С трудом, – улыбнулся Том. Он и вправду не представлял Антуана остепенившимся главой семьи. – А дети? – Три девчонки. Ох, даже не знаю, что я буду делать с ними дальше, уже сейчас сидят на шее, – засмеялся он. – А ты? Том медлил с ответом, не зная что сказать, и наконец произнес: – Не сложилось. И не соврал, потому что действительно не сложилось. – Бывает… – Да. – Да… – задумчиво повторил Антуан, вторя каким-то своим мыслям. – В общем, я тогда выбрался. Меня подобрали парни из другого отряда. Если бы не они, не знаю, что со мной было бы, сдох бы, наверное, на радость фрицам. Но мне повезло. Выхаживала меня как раз Мари, – Антуан с нежностью улыбнулся. – Она тогда работала медсестрой, и помогала Сопротивлению. Такая… Том рассеянно слушал, не вдаваясь в детали знакомства Антуана с Мари. И радовался, что не приходится говорить ему. – А как оклемался, – продолжал Антуан, – то меня тут же взяли в отряд. Долгое время они бездействовали, словно ждали знамения небесного, но потом все же сдвинулись с мертвой точки. Мы показали этим ублюдкам! Они чувствовали себя хозяевами, петухами вышагивая по Рю Риволи, трахали наших женщин, ели нашу еду. Но мы не собирались с этим мириться. Помнишь, как мы с тобой и Эмми множество раз обсуждали, что нужно действовать жестче? Но все не решались, развлекаясь детскими забавами. После всего я понял, что больше нет места пустым словам, нужно действовать. Я должен был отомстить за вас. Том не стал уточнять, что Антуан все же не был уверен в смерти его и Эмми. Потому что это бессмысленно, да и к тому же какие-либо обоснования Антуану не были нужны. Он говорил и говорил, будто прорвался фонтан, который никак не заткнуть. Как они устраивали диверсии, убивая всех, кто попадал им в руки, будь то немец или француз, сотрудничавший с оккупантами. Презрительное "горизонтальный коллаборационист" в его устах было наполнено ядом. Антуан рассказал, как они подорвали бывшую еврейскую общину, в которой располагались эсесовцы, радуясь, что освободили томившихся в зверских условиях женщин. "Они теперь в раю", – говорил Антуан. Том молчал. Только курил, жалея, что сигареты скоро закончатся. – А когда армия была на подходе, у нас словно сил прибавилось. Мы пытались захватить Комендатуру, этот рассадник нацистской падали. Не удалось, но мы взяли нескольких эсесовцев. Мне выпала честь допрашивать одного из них. Я до сих пор помню его зверскую рожу. Как же его звали?.. Хемсот? Нет… Хес… Черт! Том вздрогнул, когда понял, о ком идет речь. Он до последнего надеялся, что Крис ему соврал. Хотя эсесовец никогда ему не лгал. Не говорил всего, что на уме, но и не лгал. Том с трудом удержался, чтобы не подсказать фамилию, которая врезалась в память как собственная. – Хемсворт! Да, точно. Ублюдок оказался таким упертым, что мне так и не удалось вытащить из него нужную информацию. Том скосил глаза на Антуана, не узнавая своего друга. Да, война изменила всех. Так или иначе. – Передали его потом властям. И знаешь, недавно я его встретил. Стоит, чертов фриц, прямо на улице, словно у себя дома. Только и того, что черную форму не напялил. Ему бы гнить в могиле, а он ходит по нашей земле! Я тут же направился в департамент. И знаешь, что мне там сказали? Да, есть такой, числится у них, но он оправдан за заслуги перед французским правительством. Представляешь? Это фриц убивал и насиловал наших! И он оправдан! Я разузнал кое-что о нем. Грязные делишки проворачивает, работая на французов. Но ничего, я его все равно убью. Еще одним нацистом станет меньше. Том уже не мог это слушать, даже сам голос Антуана резал слух. Но тот ничего не замечал, продолжая рассказывать о своих планах. Том отстал на полшага, прикладывая тлеющую сигарету к подкладке пальто. Прожглась дыра, потом еще одна. Том отправил щелчком пальцев окурок в сторону и с силой рванул ткань, отрывая полосу. Бросил на дорожку пальто и, не сомневаясь ни минуты, набросил на шею Антуана удавку. Он наконец заткнулся, перестав рассказывать как хочет убить одного бывшего эсесовца, задергался, захрипел. Даже вскрикнуть не мог, только скреб пальцами по горлу, пытаясь оттянуть намертво пережимавший шею жгут. Том подтолкнул его к высокому надгробию, ни на миг не ослабляя давление. Антуан упал на колени, подергиваясь, удерживаясь лишь благодаря своему душителю, лицо покраснело от натуги. Он стал таким уродливым. Вскоре конвульсии прекратились. Том расслабил петлю и оттолкнул от себя тело. Антуан упал к ногам застывшего навеки Ангела Печали[26], отвернувшегося от всех, глядя в вечность пустыми глазами.