Тем, кто умеет ждать.

Звонили из приюта, прошла неделя после моего отъезда. Тетушки по мне скучают, говорят, что не хватает моих утренних нотаций, адресованных, конечно же, не им, а детям помладше. Я мог только посмеяться, подавив в себе желание предаться грусти и тоски по этому месту. На это особо нет времени, мне нужно ещё успеть смириться с тем, что я часть чей-то семьи. Чей-то. Не своей. Дни проходят так, словно я попал в день сурка и это, безусловно, наскучило. По утрам вкусный завтрак, приготовленный заботливой Мэй, следом за ним утренний душ и выслушивание лекции Чанбина по поводу моего режима сна. Видео-уроки и домашняя работа всегда остаются на вторую половину дня, специально тогда, когда Хенджин уже дома. Скажешь ему, что ты занят и беспокоить больше не станет вплоть до завтрашнего дня, а там уже все по новой. Никакие люди не вызывали во мне страх, по крайней мере я не могу вспомнить, но Хенджин исключение из правил. Он больше не разговаривал со мной толком, обмениваясь обычными пожеланиями доброго утра и спокойной ночи, но черт его знает, так ведь? Что он сможет сделать буквально через минуту? А через секунду? Давайте представим, что я - это вы. Так легко на словах, правда? Чтобы вы чувствовали, находясь на моём месте? Страх за свою спокойную и тихую жизнь? Тщеславие, потому что вы теперь не какой-то Ким или Ли, родители которого, поджав хвосты, убежали от ответственности, а Хван, которые крутятся на языке у каждого и абсолютно любой бездомный кот знает их? Кстати, о котах. В приюте я частенько покупал на деньги заработанные репетиторством, корм для кошек. Будто здание включало в себя не только бездомных детей, но и бездомных животных, что, безусловно, приводило в восторг ребят помладше. Помнится, был один рыженький у нас, не нашей национальности точно, (и я сейчас про человека) ребёнком был ещё, котов любил до невозможности. Правда, попытавшись погладить одного - он мог измучить сразу несколько, потому что хватка была до безумия крепкая, что я обходил его стороной, не дай боже ему дорогу перейти. Так вот, о котах. Покупал я для них корм, кормил регулярно несколько раз в неделю, а то и каждый день, а они мне мяукали в ответ да потирались своим мягким тельцем об мои ноги. К чему я это? Да ни к чему. Это история про меня и про мою жизнь, а не про мои проблемы с каким-то Хенджином. Людям зачастую интересен только плохой период в жизни человека. Скажешь им, что, например, сегодня тебя забрал высокий и горячий австралиец на своём лимузине и отвёз в загородный дом - не поверят же. А если и поверят, то закатят глаза, демонстративно цокнут языком и только после попросят рассказать что-то более интересное. Объявляю минуту честности. Насколько было интересно читать начало второй главы в моей короткой жизни?

***

— Сынминни~ До ушей доносится нежный голос Мэй, что приятно ласкает слух и заставляет глаза прикрыть от наслаждения, а до глаз - стройный силуэт женщины прямо около двери моей комнаты. Когда я успел открыть её? Или когда она успела открыть её? — Слышишь? Тик-так, тик-так. Я приподнимаюсь с кровати, понимая, к чему клонит Мэй и опускаю свой взгляд на миниатюрный будильник совсем рядом со своей кроватью. Черт, снова поспал больше положенного. — А знаешь, что это значит, мой маленький мальчик? Чувствую, как матрас подо мной прогибается под дополнительным весом и устремляю свой взгляд на женщину, что сейчас так бесцеремонно сидела на моей незаправленной кровати, где я совершенно недавно проснулся и без всякого уважения приобнимает меня за плечи. — Что ты проспал завтрак. Кофе остыл давно, Сэм просил передать, что ещё раз проспишь и он перестанет тебе его готовить. — Пусть идёт к чёрту, Мэй. Женщина смешно брови вскидывает: то ли удивлена, то ли возмущена. И ничего не говорит после, только лишь демонстративно и легко поднимается с кровати, словно те самые дамы, играющие в театре, и из комнаты выходит, не забыв бросить на последок надменное, с ноткой обиды: «не опаздывай». А куда мне, собственно, спешить? Куда мне торопиться, стараться не опаздывать, следить за чертовым временем, утекающим словно песок сквозь пальцы. Неужели только на завтрак? Я фыркаю. Себе под нос, откинувшись обратно на кровать да звездой разложившись. — Странные они, эти Хван.

***

— Но ведь ты тоже Хван, чувак. Глаза закатываются так, словно Джисон, сидящий рядом со мной и рубившийся в приставку вместе с Чанбином, способен услышать их звук. — А ты Хан, созвучно, не думаешь? — Поменяемся фамилиями? — Берёшь его в мужья? — подключается к разговору Чанбин, что пальцами ловко, одновременно и усердно, по кнопкам джойстика прыгает. Я, между прочим читавший книгу, взгляд поднимаю и словно им стараюсь подзатыльник самому старшему из нас дать. — Мне шестнадцать!! — получается возмущённо и недовольно. — А Хану восемнадцать и что с того? Фактами решил разброситься? — Ну раз уж так, то у меня кошка недавно умерла. Смотрю на Джисона и взглядом даю ему подзатыльник тоже. — Заведи новую.

***

Ноги подкашиваются. На часах уже давно за девять часов вечера, в вагоне метро человека три. Один мужчина в возрасте, с такой смешной шляпкой, сидит неподалёку и, кажется, видит уже десятый сон, посапывая так, как принято дедушкам. Другая женщина, кажется, ей около двадцати пяти, стоит на каблуках и крепко держится одной ладонью за поручень прямо у выхода, скорее всего выйдет на следующей остановке, волосы её рыжие в пучок собраны, а на ногах, между прочим достойно стройных, чулки чёрные, конец которых прикрывает подол красного платья, точно в тон её губной помаде. Третий подросток, может даже мой ровесник, стоит около зарядных устройств и пялит в свой гаджет, скорее играя в очередную завирусившеюся игрушку. И я. Сижу рядом со спящим дедушкой, перечитывая конспекты по истории, сделанные сегодня за первый день в своей новой школе. Глаза, если честно, больше всего хотят бегать по каждому уголку вагона, выискивать нечто прекрасное с ноткой эстетики, и сфотографировать на память. Я не говорил? Я фотограф. Ну, это громко звучит, но все навыки для того, чтобы так называться, у меня были. Но об этом позже. Не в этой странице моей истории, я зачеркну лишнее. Женщина выходит на своей остановке, двери, сопровождающиеся лишь легким скрипом, закрываются. Качнуло в сторону - едем до следующей. Поля большой тетради, где чёрными чернилами изящно выведены буквы, выглядят достаточно привлекательно и словно так и просят расписать их всякими чудаковатыми рисунками. А я и рисую. Черной ручкой - изначально, а яркими детскими фломастерами, купленных на сдачу, - перекрываю, по крайней мере стараюсь, чернила. Солнце выходит ослепительно желтым, бочонок меда привлекающе терракотовым. Я знал только названия оттенков коричневого, признаюсь стыдливо, но гордо. Высокая трава прямо рядом с бочонком наполнилась ярко-зеленой жизнью, жаль, что у меня не было оттенков по нежнее, а ромашки остаются ромашками. Белыми, неприступно белоснежными, невинно хрустальными. Рисунок вышел за поля, наполнил часть моей большой тетради жизнью. Я словно услышал жужжание пчёл, запах преступной свободы и приторный вкус меда на кончике языка. Интересно, а вкус можно услышать? Все возможно. Стоит только захотеть и добиться. Вот и я добился, когда купил домой баночку домашнего меда, у старушки в переходе, что так любезно рассказала о том, в каких условиях его добывали. А я лишь слушал, с невыносимой улыбкой на лице, медленно прокручивая миниатюрную баночку в своей большой ладони. Рассказы людей - это нечто волшебное. Словно в каждом слове кроется его магическая тайна. Именно поэтому так важно слушать людей, окружающих тебя. Баночка меда покоится в большом портфеле, в котором кроме тетради, медленно наполняющеюся жизнью, да пенала с фломастерами и ручками, ничего более и не лежит. В мыслях желание почувствовать себя тетрадью, как бы это не звучало, раскрасить самого себя, а не свою жизнь, стать интересно нежным и привлекательно ярким. — Таких людей обычно ломают. Слова вылетают сами, пока ноги переступают порог дома, а стрелки на часах угрюмо указывают на одиннадцать часов. Ночи. Запах корицы. Я невольно чихаю, столь яркий запах щекочет ноздри сильнее, чем острый перец. — Каких людей обычно ломают? — черт. Хенджин. Это его голос, такой приторно сладкий перец, обжигающий слух. Хотя, сейчас он обжигал сердце. — Почему Минни ещё не в кроватке? — длинноволосый стоит около кухни, упирается плечом о деревянный косяк и руки надменно на груди держит скрещенными. — Разве «спокойной ночи, малыши» все ещё идут? Я молчу. Ответить сейчас — это как вкусить запретный плод, только неискушающе ни черта. Последствия одни и те же: я загребу в лапы к дьяволу. Нервное постукивание подушечками пальцев о собственное плечо. Звук отдаётся эхом в ушах, ломается на части и осколки остаются в подсознании, навеки прикованными, чтобы резать по частям. Резать. Кого? — Минни. Мою душу, угодившую в руки к нему? — Язык проглотил? Что-то упало. Что-то мокрое определённо упало на мои белоснежно белые носки. Щеки мокрые, плечи трясутся. — Хей? Тебя кто-то обидел? Тянется. Его рука тянется к моему плечу. Когда он успел стать так близко ко мне? Обжигающе горячо, я чувствую его дыхание, режет прямо по сердцу. что делать что делать что делать. — Минни, что за молчание? Я хватаю рюкзак, банка меда характерно ударяется о пенал внутри, смотрю на своего брата. Взглядом, наверняка испуганным да и со стыдливыми слезами прямо в уголках глаз. — Не подходи ко мне, Хенджин. Моя просьба мгновенно была проигнорирована. Рюкзак из моих рук по-хозяйски выхватывают — отправляют отдыхать около кухни — а самого меня толкают в сторону двери. — Одевайся, Минни, в магазин со мной сходишь, — Хенджин проговаривает спокойно, словно только что перед ним не плакал мальчишка, младше его на... На? На сколько? Сколько ему лет? Почему я раньше не задал этот вопрос? Но я молчу. В груди давит. Неужели так неприятно, когда тебя игнорируют? Тогда я не собираюсь идти на поводу у этого цербера. Ох, цербер. Так Люцифер или трехголовый пес? — Я непонятно выразился? — Хван бровь вопросительно изгибает, сам то уже успел накинуть на плечи ветровку и ноги обуть в новые конверсы. Беру пример со своего брата: обуваюсь в поношенные кеды, купленные ещё в приюте, и выхожу из дома. Он же следом. И на кой черт нам идти в магазин, когда на часах уже так много времени? — Ты хоть слово скажешь? Хенджин идёт рядом, носом шумно вдыхает свежий вечерний воздух и взгляд устремляет в небо, звезды которого зажглись, словно уличные фонари, и соединялись в миллионы созвездий. Созвездия. — Красиво, — у меня вырывается само, слова вылетают против моей воли. — Одно слово в копилочку, — юноша рядом усмехается тихо, сует руки в карманы объемной ветровки и шагает неторопливо. — Так где ты был так поздно? Мама разве не говорила тебе, когда ты должен быть дома? — Учитель Бан задержал. До ушей доносится точно тихий смешок. — На несколько сотен часов? Нет, мелкий, я серьёзно, — старший останавливается и поворачивается ко мне всем корпусом. Я останавливаюсь следом. — Доехать до дома ты успеешь за час. Хочешь сказать, что тусовался с учителем до десяти часов вечера? — Что значит тусовался, Хенджин? — Сэм. — Люцифер. — Кто? Я лишь пожимаю плечами. Хван для меня, словно ребус в начальных классах - непонятный, до жути интересный и до дрожи в голосе пугающий. А ещё он словно мёд, тот самый, что лежит у меня на дне портфеля. Приторно сладкий, кристально тягучий и катастрофически разный. Как оказалось, Хенджин вошёл в магазин без меня. Самому хотелось посидеть на скамье около маленького круглосуточного да рассмотреть потрёпанные кеды на ногах. Поразмышлять. — Ты не рад, что тебя взяли из приюта, — брат говорит спокойно, без злости или какой-либо надменности, очень даже заботливо протягивает мне банку газировки, купленной минутой раннее, и присаживаясь рядом, на определённое расстояние. — Ты подавлен, молчалив и избегаешь встречи. — Ты Шерлок Холмс или его подобие? — Нет, что ты, — парень рядом смеётся коротко, голову слегка опустив. — Я заметил, Минни, что ты любитель поговорить или порассуждать на серьёзные темы. Не хочешь поделиться этим со своим братом? Хочу ли я поделиться частичкой себя? — Нет. Юноша вздыхает, между нами укладывает пакет с купленными продуктами и открывает банку своей газировки. Делает неторопливые глотки, точно смакуя её химозный вкус, и вновь смотрит вниз. — Ты должен давать мне то, что я захочу. — В каком смысле? — переспрашиваю, слегка испуганно. — В любом, Минни. — Это звучит по-детски! Старший устремляет свой взгляд. Тот самый взгляд, после которого мурашки табуном пробегают по всему телу, оставляя после себя лишь глупое чувство страха. — А тебя, блять, кто-то спрашивал? Кожа на щеке неприятно колит, жжется и немеет в разных частях. Эхом отдается неприятный звук шлепка, на секунду подумалось, что я теряю сознание. но. — Пошли, обработаем. Из носа точно текла кровь, язык облизывает губы сам, собирая, отдающую металлом, жидкость. но. — За что? Черт возьми, теперь с моих уст это звучит по-детски, так, словно я подрался с мальчиком из своей группы в детском саду, в который я, между прочим, не ходил. — Мне захотелось. А должна быть иная причина, чтобы сделать нечто абсурдное? — Это карается законом, Хенджин. — Сэм, ты хотел сказать. Банка газировки, заботливо купленная Хенджином, отправляется в мусорный бак рядом. Противно. Кровь из носа хлещет, пачкая ворот ветровки. Не отстираешь же потом. Боль приглушается на фоне моей злости, которая и без того была в избытке каждый раз рядом с братом. Обыденность. Подобное поведение кажется мне уже достаточно нормальным, словно я заслуживаю всего этого. Словно это и есть понятие быть в порядке. — Пойдём обработаю, я сказал, — Хенджин меня под локоть берёт и уводит подальше от круглосутки, не забыв забрать пакет с продуктами. — Стоило же просто услышать меня и не пререкаться, чтобы не доставлять лишних проблем. — Так я доставляю проблемы? — нос все-таки приходится закрыть ладонью, пачкая руки в алой крови, которая течет по рукавам и въедается в кожу. Больно, липко. Неприятно. Полил дождь. Капли нарастающе опускаются на ранее сухой асфальт, покрывают собой листья деревьев, по-хозяйски устроившись на этой земле. — Лишние вопросы, — брат говорит достаточно предупредительно для того, чтобы я замолчал и больше не говорил ни слова. А ведь так хочется. Сказать что-то едкое, что обязательно оставит после себя пустоту на пару с холодом, заставит думать-думать-думать.

***

— Как новенький, — с этими словами мой братец оставляет на переносице детский пластырь с мишками и выпрямляется в спине, чтобы аптечку убрать на место. Молчать. Лишь бы не сказать лишнего, сомкнуть крепко губы и молчать. Ни вздоха, ни стона, ни слова. С меня хватит адреналина и бездумных поступков. Хенджин — человек, заставляющий чувствовать невинный страх. Самый искренний в своем обличие. Мысли в голове движутся слишком быстро, словно молекулы в нагретой воде, испаряются абсолютно точно так же, без возможности вернуться. — Ложись спать, Минни. Я поговорю с Чаном, чтобы он больше не оставлял тебя до позднего вечера. Ох, спать. Стоп. — Чан? — Ага. Твой учитель, — старший плечами пожимает и от меня наконец отстраняется, убирая аптечку на свое место. — И мой самый близкий друг. Так получилось. Поэтому если я узнаю, что ты соврал мне.. Не слушаю дальше, продолжение мне давно известно. Не хочу развивать свой страх, заставлять его нарастать с каждым днём и заполнять каждую частичку своей души. А я ведь соврал. Черт. — Сделаешь мне кофе? Невинный взгляд шестнадцатилетнего ребёнка, детский пластырь на переносице и перепачканные в крови рукава свитера. Зато кофе. Горячий, согревающий мои вечно мерзлые пальцы, с приятным запахом корицы, уже не таким ярким, как несколько часов назад, и мысли. Запутанные мысли, хаотичные, пугающие. Неужели я.. Нет. Я действительно прощаю ему все за чашку кофе?