Тем, кто умеет ждать.

— Чувак, ты познакомился с ним? Джисон может уже определится кто я? Детка, чувак или бро? Меня бесит неопределённость. А еще его духи. — Французские? — Ты про что? — Духи. — Китайские. Странно, у Джона они почти такие же. Только из Франции. — Не съезжай с темы, Минимо! — возмущённо проговаривает мой друг, успевая измазать свои губы в пломбире. — Ян Чонин, наша параллель, — вздыхаю, я уже битый час пытаюсь рассказать Хану о странных вещах в своей жизни. Про юбку пока я молчал. — Дружит с моим братом. Хотя, помнится, кое-кто считал, что у него нет друзей. — Так говорит учитель Бан, — Джисон успевает доесть свое мороженое и потянутся к пачке карамельных сигарет. — Прямо взял и сказал, что он - отшельник? Щелчок зажигалки и приятный дым, обволакивающий чужие лёгкие. Собственные сжались, ограничивая доступ к кислороду. Ненавижу быть зависимым. — Научись общаться с людьми, Сынмин, — он, словно аристократ, закидывает ногу на ногу, между пальцев прокручивая сигарету. — А это тут причём? — А мне нельзя сказать что-то умное? — У тебя китайские духи в мозги въелись или что? Джисон был гением. И я восхищался им. Ему действительно не нужно было стараться ради того, чтобы привлечь внимание. Естественно, в хорошем смысле этого слова. Он симпатизирует всем нашим знакомым и незнакомым. Таких, вроде как, называют душой компании. Только Хан - несколько в ином понятии. Но Хван Сынмин не будет показывать этого. Ни за что. — К черту Чонина, — он протягивает мне сигарету и убирает сразу же, заметив мой сморщенный нос. — Расскажи лучше, что с планом? Сначала я думал лишь о своей зависимости и жалел о собственном отказе. Невозможно хотелось поддаться греху вновь, но грех вырывается из уст Хана. Я не знаю, что говорить. Рассказать про пирог? Я ведь даже не знаю, понравился ли он моему брату или нет. Но про юбку определенно стоит молчать. — Я не придумал его ещё, — щеки не краснеют от лжи. — Тем более, с какой стати мой брат должен оказаться на вашей с Бином стороне? — Ты же знаешь нас, — Джисон смеётся заразительно. — Нас хлебом не корми, да позволь наставить кого-нибудь на путь гейский. Я встаю со скамьи, а приятель следует моему примеру. Хотелось пройтись и осмотреть окружающий меня мир, чтобы найти деталь, за которую можно уцепиться и перевести все внимание на нее. — Кстати, на счет Чанбина, — он выкидывает бычок на асфальт, становится тревожно. — Нужно поскорее найти третьего участника, не хочется разочаровывать его в жизни ещё сильнее. Сердце пропустили удар. Неужели? Осталось ещё меньше времени? С каждым днем утекает секунда за секундой, но.. не так быстро. Так не должно быть. — Дайте знать, если я могу помочь вам. — Съезди с нами в лагерь, Минимо. — Только за пачку шоколадных. — Ты бросаешь, — Джисон говорит строго, но достаёт из заднего кармана новую пачку сигарет.

***

— Здравствуйте, учитель Бан, — удивительно говорить это в студии моих единственных друзей. Но более удивительно - силуэт учителя за компьютером Бина. — Здравствуй, Сынмин, — Бан поворачивается и улыбается своей фирменной улыбкой. Настоящей и искренней. Шепотом хочется спросить у Джисона какого чёрта тут творится. Но получается лишь выдавить из себя улыбку и посмотреть на своего друга вопросительно, словно так он поймет, какой именно из тысячи вопросов я хочу задать. — Мы встретились с учителем на выступлении, — надо же, Хан отыскал нужный вопрос. — Он, оказывается, так жжет на сцене, Минимо! — Я просто любитель. Играться с программами для музыки и импровизировать - мое все, — влезает самый старший из нас, кутая свои ладони в рукава пушистого свитера. Тут и правда было прохладно. Заставляет поежиться и сдержаться, чтобы не обнять плечи руками. — Я рад, что вы нашли общий язык, — киваю несильно головой, невольно засмотревшись на цвет чужого свитера. Розовый. Преступно невинный цвет заливает мои глаза, заставляет услышать запах и.. Хочется пить. — Я пойду, дома ждут. Приятно было увидеть вас здесь, учитель Бан. — Не говори ерунды, — он отмахивается и слегка взъерошивает свои кудрявые волосы. Сильно хотелось прикоснуться к ним и ощутить настоящее облако. — Просто Чан, Сынмин. Будь аккуратнее на улице, сегодня непогодица. — Я провожу его, — Джисон говорит не мне, их новому участнику, и быстро накидывает на себя ветровку. С нашего последнего разговора прошло два дня. Тучи, неприятной дрожью, уже успели накрыть раннее голубое небо. Устало вздыхаю и потираю переносицу между двух пальцев, предугадывая начало мигрени. — Что за черт, Хан? — Крис крутой, Минимо, — между зубов зубочистка. Бросает. — Крис? — Да, это его погоняло, — он пожимает плечами и бросает на меня холодный взгляд. Под ним становится неуютно, хотелось сбежать. — Не смей ничего говорить Чанбину. Не смей высказывать своё недовольство. Он от радости прыгал целый день, второй уже пошёл. — Он тоже мой друг, — хочется сказать с твёрдой уверенностью, но голос дрожать начинает почти с самого начала. — Не говори так, будто только ты переживаешь его нелёгкую судьбу. Джисон зубочистку выкидывает в урну рядом, поворачивается всем корпусом, позволив себе сделать глубокий вдох и выдох. — У него самая лучшая судьба, забыл? Будет жить до ста лет, нарожает десять детей и поняньчится с тысячами внуками и правнуками, — говорит сквозь зубы, показывая мне ярко-красные глаза. Эта тема была для нас табу в присутствии Чанбина, но сейчас - нет. — Не смей только думать, что он не доживёт до двадцати пяти, я тебе лично зашью рот, договорились? У него - много лет впереди. Мы должны верить в это. — Но это не так! — развожу руками, невольно повышая собственный голос. Кричать хотелось безудержно, но рыдать - ещё сильнее. — Для нас так, Минимо. Заткнись и иди домой. Я никогда не считал себя ребёнком. Ни в пять лет, ни в шестнадцать, как сейчас. Но чувствовал я себя именно так, когда позволяю себе дать Джисону пощечину. Звук удара до сих пор звенит в ушах, принуждает понять, что только что произошло. По инерции Хан отворачивает голову в сторону. Из-за длинной чёлки не могу разглядеть его глаза, недавно пылающие красным. Вокруг пахнет приходящим холодом, который, словно кровь, проникает в вены и замораживает сердце. Он оттягивает воротник водолазки, вдыхает мороз. Не принимает попыток повернуть голову в мою сторону, зажимает между зубов новую зубочистку и заходит в здание. Оставляет меня одного, не даёт возможности объясниться и извиниться за содеянное. Слезы наружу рвутся, но приходится их лишь ловко смахнуть рукавом. Нет сил произнести хоть слово. Знаю - будет хуже. Остаётся лишь навеки сомкнуть собственные губы и больше никогда не выходить на контакт. Молодец, Сынмин.

***

Мэй с самого утра не выходила из моей комнаты. Не хочу сейчас никого видеть, себя тем более. Как же омерзительно сжимается ошейник на собственной шее. Как же омерзительно действует на меня холод в сердце. Я дал своему другу пощёчину. Я ударил его за то, что тот пытался сделать как лучше. Бред. Для меня резко исчезли краски жизни. Взгляд Хенджина, которым ранее я лишь восхищался и был готов вечно ловить его на себе, перестал действовать на меня, как наркотик. Сам Хенджин за ночь перестал для меня существовать, я больше не боялся ни его, ни его манипуляций. Он - ничто по сравнению с тем, что может ждать меня. Один из лучших вариантов - Чанбин кинет обиду, но примет меня обратно, когда я устрою тусовку в его честь. Один из худших вариантов - они больше не мои друзья. Судьба неожиданно сыграла со мной в шахматы, когда на руках у меня были карты. Устроила подлость, сжала в своих руках моё сердце. Так, будто я заслужил это. — Вставай, милый, — Мэй пытается поднять меня уже на обед, когда на завтрак не получилось. — нам с Джоном нужно уехать на два дня, я хочу знать, что ты будешь в порядке. Почему я не должен быть в порядке? Как судьба определяет того, кому подарит вечный титул оптимиста, не скрывающий за своей спиной несколько десятков походов к психиатру? Почему судьба берёт на себя такую тяжёлую ответственность, если она - подлая сука? — Ты скучаешь? По приюту, — она уточняет так, будто мне есть по чему ещё скучать. Но я не скучал. Больше нет. — Если это так, то я не могу запрещать тебе, — её нежный голос стал раздражать, потому что я знал - она тоже имеет козыри в рукаве. — Но будь в порядке, милый, хорошо? Я буду звонить по утрам и по вечерам, бери трубки. Мэй подходит ко мне, чтобы оставить заботливый поцелуй в лоб. Неожиданно стало теплее, но лишь на мгновение, за которое хотелось ухватиться всеми руками и ногами. Потом она ушла. Но мысли - нет. Они остались со мной, по-хозяйски устроились в моей голове и продолжают кричать. Тогда я сорвал плакат, который висел у меня над кроватью от силы дня два. Я думал, что его звонкий шелест сумеет заткнуть всех личностей в моей голове, но стало лишь хуже. Под кожу въедается ненавистное чувство страха потерять. Мы с Джисоном однажды потеряем, но лишь более, чем через пять лет. Только я терял сейчас. — Минни, — он стучится в комнату, будто никогда не нарушал моего личного пространства. — Не занимайся ерундой, твоему брату нужна помощь. Хотелось выключить его. Как радио, которое обычно слушал Джон в своём кабинете. Но надоедливые стуки продолжаются. Тогда плеер, прямиком из 2007, становится моим спасением. Музыку включаю на полную, так, что даже мысли в голове прекращают кричать, успокаиваются вместе со мной. На плечах тёплое одеяло, в ушах - комфорт. Глаза бегают по белым стенам, как в первый день хочется украсить их. Но я минутой ранее сорвал единственный плакат, сумев разорвать его на два огромных куска. Однако руки связываются на запястьях сильнее, грозясь оставить яркие, словно фломастеры в моём портфеле, гематомы. Песня заканчивается, как только Хенджин оказывается прямо передо мной. Его волосы собраны в косичку. Сердце пропускает удар. Забавно, сколько раз это случилось? — Сынмин, — он вздыхает так, как принято раздраженному человеку. — Какого дьявола? Разве ты не слышал, что я стучал? Я все прекрасно слышал до того, как решил забыть о существовании проблем. Главная из них готова меня убить взглядом. Но я отрицательно мотаю головой, мол, о чем ты, братик, говоришь? — Пошли, — он хватает меня за запястье слишком резко, явно затягивая верёвки потуже, и идёт в сторону двери. Через секунду я оказываюсь в его кресле перед письменным столом, все ещё укутанный в одеяло. Страха больше не было, поэтому я позволяю себе глянуть на брата вопросительно. — Мне нужно уйти, — он начинает издалека, но раньше всегда ставил перед фактом. — Напиши за меня пару рефератов, темы на столе, — сказанное до мозга доходит не сразу, а только тогда, когда Хенджин уже успевает ручкой на прощание помахать. — Чтобы завтра утром они уже были готовы, Минни. В восемь. Отлично. Не такой конец тяжёлого дня я представлял. А представлял я многое: как, не сдержавшись, рассказываю все Мэй, о чем я потом обязательно буду жалеть; как я остаюсь один и в гробовой тишине лишаю себя самого драгоценного - жизни; как резко мне позвонит Чанбин, а на фоне Джисон скажет свое привычное, но от того не менее мерзкое: "Привет, бейб". Вариантов - куча, выбирай какой больше понравится. Но сидеть и писать рефераты за брата, который, между прочим, старше меня? (а я ведь до сих пор не знаю сколько ему лет) Ни за что. Зато я в его комнате. Осознание приходит не сразу же, только когда я решаюсь проверить темы и удостовериться, что мне - конец. Первый вопрос: «Это же не подстроенно?», второй вопрос: «Или он сделал ошибку, сам не заметив, что запустил меня сюда?» И не важно какой будет правильный ответ. Я в комнате брата, которого, между прочим, должен влюбить в себя, чтобы избавиться от его манипуляций. В глазах точно огоньки загораются, но враз потухают. Я не чувствовал страха. Не сейчас, когда оказался, вроде бы, совсем один. Я уточнял ранее, но хочется повторить самому себе вновь: я не боюсь Хенджина. А если это действительно так, то зачем мне следовать моему глупому плану? Хотя, если так думать, план был вовсе не мой, но это уже второстепенное. Только огоньки в глазах, сумевшие зажечься на короткую секунду, дали мне надежду на возвращение всех своих прежних эмоций. Поэтому лишь и мог, что ухватиться руками за единственный, казалось бы, шанс. План в действии. Все еще.

***

На часах ровно два часа ночи. На листке бумаги, с ровно расчерченными линиями для букв, всего половина первого реферата. Все потому что я потратил время на изучение комнаты, нежели на то, чтобы не получить по шапке с утра пораньше. На столе ничего кроме новенького ноутбука и пару школьных блокнотов. Хенджин явно использовал их почти каждый день, потому что абсолютно вся иная канцелярия так же аккуратно сложена по ящичкам, прикрепленным к столу. По ящикам я особо рыться не стал, совесть все еще присутствовала во мне и включала красную неоновую вывеску «стоп», если я переходил грань дозволенного. Кровать бережно застелена покрывалом, на прикроватной тумбочке небольшой светильник, скорее работающий как ночник, и фотография в рамке. Не сложно догадаться, что там лишь обычная семейная фотография. Для меня было бы сложно. По шкафам я лазить тоже не стал, но на этом все закончилось. У Хенджина больше ничего не было, ничего, что давало бы намёк на его отношения с парнями. Да, я искал это. Мне важно было знать, что он не гетеро от мозга до костей, иначе бы я провалился. А я поистине провалился, когда на часах было пять утра, а я только начинал второй реферат. Сон резал своей продолжительностью, взвалил на хрупкие плечи тонны груза ответственности, заставлял морщить лоб, сводить брови вместе и что-то неразборчиво шептать, когда становилось лишь тяжелее.¹ Снилось - ничего. Ощущалось - многое. Весь спектр чувств и эмоций разом проник в тело, наполнил вены апатией и оптимистичностью, и только потом залил сердце противоречивыми чувствами. Сынмин чувствовал, как слегка подрагивали пальцы, как не мог открыть глаза, как бы сильно не хотелось проснуться и прервать этот процесс. Он чувствовал, как жизнь издевается над ним. И лёгкое, почти невесомое касание, он тоже чувствует. Где-то в районе плеча расплывается море нежности, кожа, не будь она прикрыта футболкой, разгорелась бы ярким пламенем от невозможности. — Минни, — мягкое под ухом спевается вместе с нежными касаниями, невинными в своем роде. Сынмин знает кто это и не нужно резкого пробуждения от осознания, хочется продлить сладостные пытки, поддаться греху, потому что сейчас - он искушает. Противоречивый Хенджин, его собственный брат, искушает сейчас своей невинностью, настоящей и детской, а проснувшись, он знал, от настоящего останется только пыль по всей комнате. — Забавно получается, — парень слышит это сквозь сладкую дрему, уже попрощавшись со сном. — Я вновь бужу тебя рано утром. — Я не виноват, что сон ко мне приходит лишь под утро, — Сынмин, наконец открывший глаза, устремляет свой сонливый взгляд в сторону брата. — И ещё я надеюсь, что это была шутка. — Какая шутка? — Хенджин сидит совсем рядом, почти опустившись на чужой уровень, и улыбается глазами. — Я не сделал второй реферат, — признается честно. Улыбка спадает сразу же, на замену приходит секундное непонимание и вечное раздражение. Сынмин привык его видеть, давно перестал покрываться мурашками от него. Забавно лишь одно — Хенджин постоянно пытается строить из себя дьявола, являясь ангелом. — Хватит.. — Хван младший поднимает голову со стола, протирает покрасневшую щеку и отталкивается ногой, отъезжая на кресле. — Я устал от твоих вечных масок, Хенджин. Но раздражение сейчас не было наигранным. И он это знал. — Я - не повод срывать свои детские травмы. Я вообще не повод, — Сынмин не унимается, собираясь покинуть комнату, потому что знал - сейчас его поток мыслей не остановить. Но он забыл главное. Все, что произносится с его уст - имеет последствия. Страшные, неминуемые последствия, потому что яблоко, запретный плод именуемый грехом, было сорвано. — Сядь. У Хенджина голос отдаёт сталью, рука, словно тяжёлый металл, громко ударяется о деревянную поверхность. Он снова не уследил, снова не смог запереть свои слова под замком, и ему снова придётся страдать. От собственных чувств.