Тем, кто умеет ждать.

После приказного "сядь" из уст Хенджина изменилось лишь напряжение в воздухе. Сынмин не сделал ни вздоха, ни шага, словно прикованный цепями на одном месте. Он чувствует себя распятым прямо сейчас и готов вспомнить все утренние и ночные молитвы, которым его учили в детстве. Старший не собирался повторять, взгляд карих был устремлён в чужие уставшие. Он видел в них нечто, от чего сердце превращалось в огонь, готовое сгореть. И он был готов сгореть прямо сейчас, если бы эта тишина продолжалась. На дисплее ярко высвеченно «CB» и Хенджину приходится ответить на звонок. — У тебя три секунды, Чан, — длинноволосый важничает, пока его брат решается послушаться на этот раз и вернутся на свое место. — «У тебя три секунды, чтобы не разговаривать так со мной», — Сынмин слышит отдалённый голос своего учителя, который сейчас - глубокий и грубый. Не такой, который был буквально вчера. — «Нужно встретиться через два часа, у Минхо опять что-то стряслось». Младший хочет поинтересоваться, что за Минхо и почему они так волнуются за него, потому что в чужих глазах поблескивали нотки волнения, которые Сынмин знает, как свои пять пальцев и ни с чем не спутает, но вовремя замолкает, потому что взгляд сменяется на недавний гнев. Наигранный и детский, но от этого легче не становилось. Становилось лишь тяжелее. Тяжёлый взгляд продолжал блуждать по чужому лицу, словно изучая каждую родинку и изящные изгибы. Взгляд подобный художнику, коим Хенджин, младший хочет в это верить, вполне себе является. — Ты примерял? Сынмин молчит с полминуты, брови вскидывая, будто не расслышал. — Ты про? — Да. Хван слишком нетерпеливый, перебивает брата сразу же, лишь бы узнать ответ. — Нет. Мне кажется, что подобные вещи не для мужчин. Длинноволосого, с двумя косичками, это смешит так, что Сынмин изначально пугается; вздрагивает на месте и рефлекторно хватается за грудь, где живёт сердце. — Какие вещи должны носить мужчины? — парень успокаивается, но улыбаться не перестаёт, давая понять своему собеседнику, что ещё одно слово - и он расхохочется. — Минни, можешь не отвечать. Сынмин знает, что это естественно. Он знает, как эстетично могут смотреться платья и юбки на мужском теле. Он знает, что это — выбор каждого. Но его раздражает, что это понимает Хенджин. Его злит, что ему приходится делить с ним одно и то же мнение. Молчание затягивается. Сынмин сейчас надеется лишь на приход родителей. Ему не хотелось сейчас сидеть рядом с ним, слышать все режущие, словно нож, слова по сердцу и знать - он ничего не может сказать поперёк. За все это время ему буквально надоело. Он видит в нем разбитые мечты, потерявшего свое счастье маленького мальчика, потому что сам является точно таким же. Они - оба потерянные, оба забытые, оба связанные друг с другом хрупкой нитью. Или же жизнь хочет поиздеваться над Мином ещё раз, заставить его поверить в родственную душу, нашедшую в собственном брате, вновь начать лелеять надежды на лучшее, а потом забрать все слишком резко. Оставить после себя лишь омерзительное чувство холода и желание больше никогда не бороться. Как бы сильно Хенджин не пугал его вчера, сейчас и завтра - Сынмин не отступит, если он продолжит делать шаги навстречу. Только брат сделает шаг назад - он сделает десять. — Что же, Минни.. — длинноволосый демонстративно вздыхает и скрещивает руки на груди. — Если ты не примерял её тогда, то примерь сейчас. — Почему я должен это делать? — Потому что за все свои ошибки ты должен принимать наказания. В голове подростка смешанные мысли и громко кричащие слова Хенджина. Сынмин не может представить себя в столь откровенной одежде, ему становится до невозможного противно от выстраивающейся в голове картины. Он не может показаться самому себе в юбке, о чем вообще сейчас идёт речь? — Нет, — младший мотает головой так, словно стараясь развеять этот кошмарный сон. — Это слишком, ту мач, понимаешь? Через мгновение, буквально после своих слов, Сынмин слышит заразительный смех, который, он клянётся, отличается от недавного своей естественностью. Вот так, со страхом в груди и с бешено стучащим сердцем, он не думал услышать открытый смех. Хенджин не насмехался, не над ним уж точно, он просто... смеялся. Как ребёнок. — Брось, Минни, — он смахивает невидимые слезы смеха, как только смог успокоить его. — Не принимай все мои слова за чистую монету, договорились? Он противоречит самому себе. — Вставай, — Хенджин, будто подавая пример, сам встаёт с места и махает рукой. А Сынмин уже не знает, что делать. Голова закружилась от хенджинова противоречия и вечных его приказов. Но с кресла встаёт. Хенджин тратит некоторое время на нахождение сантиметра, который явно давно был забыт в чужом шкафу. Он подходит к брату на расстояние вытянутой руки, заглядывает в глубину карих глаз и расплывается в улыбке. — Не бойся, Минни, — парень обвивает чужую шею лентой, сделав небольшой шаг навстречу. — Раз ты новый член семьи Хван, то родители обязательно захотят рано или поздно представить тебя, как будущего наследника, — длинноволосый слегка затягивает сантиметр, наконец переводя взгляд с глаз. — Мы с тобой вдвоём навеки прикованные, чтобы продолжать жить так, как хотят лишь наши предки, — Сынмин завороженно смотрит на чужое лицо, следит за каждой новой эмоцией и слегка сжимает ладони в кулаки. — Мы всегда должны выглядеть достойно. Джон приказал мне снять с тебя мерки и договориться с портным на счёт костюма, — изящные тонкие пальцы сжимают ленту сильнее, стискивают ею шею и резким движением притягивают к себе парня. — Я не хочу делить с тобой наследство. Сынмин пропустил мимо ушей все слова, сейчас перед ним - Хенджин. Они прикасаются кончиками носа, чужие пальцы невольно касаются бледной шеи. Взгляд опускается на пухлые губы, которые только договаривают свою последнюю реплику, потому что дальше - хаос. Хаос мыслей и чувств. Младший не отдаёт себе отчёт действий, он дрожащими руками прикасается к чужим щекам, проводит по скулам подушечками пальцев и целует. Он знает, клянётся, что желание было не односторонним. Если бы он не почувствовал его от Хенджина, если бы они не встретились перед этим взглядами, в которых читались лишь светлые чувства, то он не стал бы. Не стал бы прикасаться своими губами к чужим пухлым, которые, словно по приказу, отвечают на поцелуй мгновенно. Лента с глухим стуком падает на пол, потому что хенджиновы руки нашли свое место на чужих бёдрах, непозволительно крепко сжимая их своими тонкими пальцами. Сынмин никогда не целовался раннее, он не знает каково это испытывать столько чувств. Он сравнивает это с эйфорией, сдержаться не может и прижимается к брату крепче, словно способный любить. — Кто сказал, что мне нужно это чертово наследство? — младший знает, что отстраниться сейчас более чем необходимо. — Мне оно не сдалось абсолютно так же, как и тебе, — пальцы, будто художника, обхватывают подбородок, заставляя посмотреть в свои глаза. Сынмин и смотрит. Прочитать взгляд не может ни сейчас, ни через секунду, ни через десять. Его брат будто специально не хочет позволять себя читать в столь интимной обстановке. Осознание этого заставляет младшего отпрянуть на добрые два шага и скрыть собственное смущение. Они только что целовались. Они только что позволили коснуться друг друга. — Я... — Сынмин лихорадочно облизывает губы и смотрит в пол. Больше - ничего. Сынмин покидает комнату, а Хенджин позволяет ему это сделать.

***

— Кретин. Чан, пользуясь положением самого старшего, делает вид, будто не слышит это уже в двадцать первый раз. Они сейчас сидят в его квартире, если хождение по одной комнате из одного угла в другое может считаться сиденьем, и они должны были поговорить на счёт Минхо. Разговор был обречён закончиться так и не начавшись, как только старший открыл рот. — Я говорил ему, — Хенджин указывает пальцем на своего друга, единственного сейчас, который рядом с ним, — говорил же, что рано или поздно он слишком заиграется. Вошёл во вкус, черт бы его побрал. Чан привык. Он молчит уже целую вечность, ровно столько же размешивая уже несуществующий сахар на дне чашки, и выслушивает тираду длинноволосого. Такое было в порядке вещей, либо Хенджин, либо Минхо, до невозможности громко негодуя, всегда ходят туда-сюда именно в этой комнате. — У него был отличный учитель, — вмешивается наконец парень, волосы которого естественно завились в кудри. — Яблоко от яблони.. — Сесть за руль полностью обдолбанным - это сверх... сверх всего, Чан! — наконец младший усаживается совсем рядом на диван, дыша так громко, что друг мало-помалу, но волноваться начинал. — И не упивайтесь вином, от которого бывает распутство.. — Чан оставляет чашку с холодным чаем в покое, глубоко вздыхая. — Не время цитировать стихи из Библии, — Хенджин говорит последнее, потому что дальше утопает в собственных мыслях. Совсем недавно он чувствовал нечто сроднее с эйфорией, делил это чувство с человеком на двоих, улыбался не губами, а глазами. Но сейчас тревожность накрывает с головой, забирает в свои объятия и не готова отпускать. — Я ведь не знал, что моё баловство могло привести к звонку из больнички, — младшего бросает в воспоминания, которые он пытался забыть. От этого он жмётся к кудрявому под бок, чувствуя, как потряхивает все тело. Хенджин любил школу. Хорошие друзья, милые учителя и понимающие родители тогда — играли важную роль. Пока его не окунули в грязь с головой, не отдали на растерзание цербера, коим пообещал, что станет. Враз он понял, что один. За спиной — воспоминания из детства, светлые чувства, совсем невинные слова и действия. Три года назад все поменялось кардинально и единственным, кто был у него тогда — Минхо. Они познакомились в ларьке около школы, где обычно Джин покупал себе завтрак, если не успевал это сделать дома, или ужин, когда родителей дома не оказывалось, а есть в гордом одиночестве являлось для него непосильным испытанием. Минхо работал там продавцом, когда длинноволосый перевелся в восьмой класс и виделись они почти каждый день, пока не наступил хенджинов десятый класс. Момент, когда жизнь отобрала у маленького Хвана все, наступил в девятом. Он до сих пор включает лишь горячую воду в душе, надеясь, что так смоет последние воспоминания этих ужасных лет. Надеясь, что все прикосновения, которые он до сих пор чувствовал на себе, растворяться. Он надеялся, что смоет с себя весь грех. До сих пор мурашками чувствуется ладонь учителя по биологии на его бедре. До сих пор, закрывая глаза, взору предстаёт нахальное и до одури самодовольное лицо. Хенджин ведь только подросток, ему бы в видео-игры рубиться днями напролёт и домашку списывать за две минуты до урока. Но никак не познать насилие на самом себе. Самое настоящее, чудовищное в своём обличии. Тогда на помощь пришёл Чан. Чан, который всего лишь учитель и всего лишь имеющий большое влияние, протягивает руку именно ему. Глазами говорит, что готов быть рядом сейчас, завтра и навсегда. Но предотвратить проникновение наркотика в чужую кровь — не смог. Хенджин баловался этим на протяжении месяца, чувствовал фальшивое удовольствие и любил жизнь так, как не любит человек, сидящий на антидепрессантах. А потом он затянул туда Минхо. Отличие только в одном. Хван смог с этого слезть, а Минхо давно погубил себя, забыв что такое быть чистым. А сейчас Ли лежит в больнице, потому что в очередной раз подсел. И все это из-за Хенджина, потому что больше не из-за кого. Парня начинает потряхивать так, что Чан незамедлительно укрывает его в своих объятиях. Минхо — сборник произведений Дадзая и Пауло Коэлье, любитель созвездий и вселенной. Он пахнет свежей выпечкой утром и виски с колой вечером. На его плечах — тонны груза, собственных слез и навсегда поломанные кости от не менее сломанной жизни. Минхо тот, кто не достоин всего дерьма, которая судьба преподносит ему. Он достоин свежего кофе утром и книги Оскара Уайльда. Поэтому Хенджин плачет. Использует плечо друга, как подушку для слез, и ему ни капельки не стыдно. Ему стыдно лишь перед Минхо, он ненавидит себя за то, что тот связался с ним. Ведь Хван ломает жизни других, а не принимает эту участь. — Все с ним хорошо будет, — Чан успокаивающе поглаживает по длинным волосам, которые при любой возможности заплетал в косичку. — Он же кошак, девять жизней у него за спиной.

***

— Я познакомился с Ян Чонином, — это первое, что говорит Джисон, когда Сынмин заходит к ним в студию. — Тебе делать нечего? — Чанбин в своих массивных наушниках поворачивает голову в сторону друга и прописывает не сильный подзатыльник, для профилактики. — Эй, хен! — Хан дуться начинает сразу же, поглаживая место, по которому получил. — Это другое, Бинни. Я ищу свою музу. — С каких пор ты ищешь музу в парнях? — Сынмин ставит на журнальный столик три стакана с кофе, потому что с минуты на минуту должен прийти Чан. — Ещё и в тех, кто младше тебя... — Минимо, — Джисон рукава толстовки закатывает и смотрит якобы грозно. — Был бы Чанбин на моём месте, я бы понял шутку. Джисон Сынмина ещё не простил, он демонстративно носит на пострадавшей щеке милый пластырь с белками на зелёном фоне. Разговаривать с ним желания у него нет, Сынмин знает, что дуться он будет ещё ближайшую неделю и то если он услышит долгожданные извинения. Но младший извиняться не хотел. За свои эмоции и чувства не извиняются. Но до того момента, пока ты не задеваешь чужие. Сынмину сказать на это нечего, он по-хозяйски устраивается на кожаном диване, пока Чанбин забирает купленный им кофе. Совсем тихо благодарит, потому что в ушах наверняка играет их студийка, а Хван лишь кивает еле заметно, утопая в мире социальных сетей и пугающих новостей. Уходить домой совсем не хотелось. Там - напряженный воздух, вечно желающие свободы эмоции и нотки страха где-то на затылке. А здесь - все ещё обижающийся Джисон, совсем комфортный Чанбин и Чан, поленившийся уложить свои кудрявые волосы. — Приветик, Сынмин, — он здоровается с ним так, будто они знакомы несколько лет и он никогда не выставлял ему тройки в журнал. Сынмин по привычке встаёт и кланяется, но губы держит плотно сомкнутыми. В голове осознание того, что Хенджин сейчас явно дома, раз Чан сейчас - прямо перед ним. А потом слышит слишком громкий смех Джисона, который, от переизбытка чувств или нехватки мозгов, как считает именно Сынмин, обливается холодным американо. Но смешно становится только ему и Чанбину, потому что перед глазами самого младшего из всей компании встаёт Хенджин. Волосы которого собраны в косичку. И свитер на нём до ужаса напоминал чанов. — О, Минни, — сейчас из чужих уст это звучало слишком обыкновенно. Сейчас Сынмин не чувствовал страха, не съеживался от своих пугающих мыслей и не думал о том, как же классно было бы сейчас закурить на парковке вместе с парнем, который на него лишь губы дул и демонстративно отворачивался. Сейчас расплывается чуждое чувство спокойствия и любви, невыносимой нежности и желания. Как будто вместе с поцелуем они воскресили все свои светлые чувства, заложили бабочек в животы и пообещали навсегда делить эйфорию на двоих, ровно как и всю свою жизнь. Но все это происходит внезапно. На Сынмина нельзя взваливать все и сразу, потому что он обязательно запутается потом. Совершить ошибку хотелось. Он чувствовал, что любит. — Привет, Хенджин, — парень выдавливает это из себя, как будто ничего не произошло, словно он не знает, как могут гореть губы от желания и будто он не видит чужой взгляд художника, желающий раскрасить его лишь самыми яркими красками. — Рад знакомству, горе-брат, — Джисон снимает наушники на шею, забросив идею оттереть пятно на джинсах. — Извиняюсь за посыл нахуй днями раннее. Чанбин смеётся тише, Чан непонимающе выгибает бровь, а Хенджин словно даже смущается. — Он не знакомиться пришёл, — оповещает Бан перед тем, как потрепать Джисона по волосам. — А за братом. Сынмин поперёк сказать ничего не может — все чувства, заставляющие желать лишь смерти, поменялись. Он чувствует, что Хенджин наркотик и своенравно принимает его. Он помнит лишь, как выходит с братом на парковку, потому что там припаркованная машина, ранее уже забиравшая Сынмина из чужого дома. Он ощущает, как организм требует и снимает табу. — Подожди, — младший останавливается, потому что ветер мешал поджечь сигарету, сладко отдающую никотином и шоколадом. Приятно наполняются лёгкие, накатывает невообразимое удовольствие в очередной раз. В третий раз за этот пасмурный день. — Минни, — Хенджин грубо на самом деле, но нежно для Сынмина, вырывает из его рук тонкую сигарету. — Заменяй их. «...на мои губы», слышится где-то в мыслях, потому что Сынмин — любитель романтических книг и клише. Он наизусть выучил Евгения Онегина. — Попробуй, — парень подбородком кивает на сигарету между чужих пальцев. — Кто тебе их покупает? — Джисон. — Как часто? Сынмин удивляется внутренне, только снаружи вида не подаёт. Не «как давно?», не «почему?». Именно «как часто?» — Я бросаю, — он вскидывает брови, будто пытаясь убедить в этом своего брата, но ни капельки не себя. — Тебе придётся, Джону это не понравится, — старший вздыхает и зажимает фильтр между идеально ровных зубов. Они выглядят, как пятиклассники, нашедшие сокровище в виде бычков за углом школы, поэтому Сынмина это смешит. Младший читает собственные жесты, понимает, что дышать становится лишь легче и жить хочется долгие сто лет. Сейчас хочется слушаться Хенджина. Он собственными пальцами затягивает ошейник на шее, заставляющий его дышать.