Тем, кто умеет ждать.

— Я уверен, что положил свою карту именно сюда, — Джисон тратит непозволительное количество времени на то, чтобы отыскать банковскую карту в портфеле, который можно с уверенностью назвать чёрной дырой. Потому что когда-то там потерялась сынминова жвачка с арбузом и чанбинова открывашка для пива. Сынмин прощать Джисона за потерянные несколько сотен вон не собирается, а Джисон уже давно перестал дуться. Прошло уже два дня, за которые погода с пасмурной успела смениться на солнечную, сынминовы бабочки в животе не умирали, а родители должны были приехать завтра с пением птиц. А ещё за два дня Джисон успел написать пару текстов для песен, вдохновляясь миловидным парнем с брекетами, неестественно кудрявыми волосами и поношенными конверсами. Джисон его гордо называет солнечным мальчиком и трепет по волосам, распуская завитые кудри, на которые пришлось потратить более часа своей жизни. — Хён, я заплачу, — солнечный мальчик и разговаривает солнечно, освещая своей улыбкой все здание кафе. Сынмин с Чанбином понятия не имеют, зачем Джисон притащил их на свое свидание с этим чудом, имя которого было Ян Чонин для незнакомцев и Чонни для друзей. А так же Чонни слишком любезно заплатил за своего единственного хена, потому что Чанбин карлик и никак не может быть старше его. — Джисон ест как не в себя, — Сынмин проговаривает это с насмешкой, поглядывая на Лиса (он так несмело называл почти самого младшего в компании). — Просто скажи, что завидуешь, — Хан улыбается так, что в щеках становится похожим лишь на белку, и откидывается на спинку кафешного дивана, забирая Чонина в свои объятия. Сынмин клянётся, что готов Лиса испепелить взглядом, потому что Джисон все ещё его старший и все ещё не снимает пластырь (с белками на зелёном фоне). А Чанбин оплакивает свою открывашку для пива и тоскливо съедает очередной кусок шоколадного торта, заботливо купленный Джисоном и оплаченный Чонином. — Я хочу услышать вашу историю знакомства до того, как появятся маленькие Джисоны и Чонины, — а это бархатный голос Чана, отходивший на пять секунд (часов), чтобы попудрить носик. Сынмин сначала взглядом обводит всю их компанию и как только Джисон начинает говорить, уходит в свои мысли, кричащие лишь красным. До своего шестнадцатилетия парень и подавно не знал, что значит быть нужным. Помощь по дому, помощь с детьми, помощь с деньгами взваливались на хрупкие плечи весом ответственности, а ещё поддерживающими словами, от которых легче не становилось, но двигаться дальше приходилось. В его голове по ночам до сих пор звучали молитвы его милых тётушек и просьбы его маленьких братьев найти им семью. Приют был раем тогда, сейчас — адом в облике воспоминаний. Стоило только покинуть это место, где он ошибочно чувствовал себя в безопасности, так с его плеч спал весь груз. Его друзья стали счастливее, несмотря на печальную судьбу одного из них, который в нос пропишет сразу, стоило лишь его пожалеть, он стал открыт для знакомств и главное открыт для новых чувств. Потому Хенджин — океан нежности и капелька гречишного мёда. Потому что недавний поцелуй пробудил надежду на лучшее и позволил окутать себя нежностью. Дышать становилось легче, стоило только вспомнить. — Сынни, — до ушей доходит ласковый голос не менее ласкового Чана, проводящий ладонью по напряженному плечу. — Мне пора уходить. Тебя не подвезти до дома? Сынмин сначала слышит разочарованный голос Хана, а уже только потом чужие заботливые слова. — Ну куда тебе, хен? — Джисон смотрит так, словно готов отдать все — и деньги, и свои крутые наушники, и пачку пластырей с зелёным фоном — лишь бы старший не уходил по крайней мере сейчас. Кудрявый смеётся так, как принято смеяться старшему сыну, заботливому человеку и любителю кофе глясе. Сынмин до невозможности видел в нём лишь свет, от которого хочется глаза закрыть, но не отворачиваться, готов был поклясться на его святость и улыбается победно, когда слышит следующее: — У меня служение в церкви за городом, — Чан говорит так, будто это в порядке вещей для всех, но не для него одного. — Дом Сынни по пути, поэтому хотел бы его подбросить, чтобы старший брат не волновался. Самому младшему хотелось бы никогда не вспоминать своего брата. Сначала из-за адского страха и чужого взгляда цербера, а сейчас — из-за бабочек в животе, приятно скручивающие его снизу. — Не знал, что ты подрабатываешь святым отцом, — Чанбин рукой машет, мол, не бери в голову и запивает кусок торта своим горьким кофе. — Бывай, у нас все равно вечером встреча. Они прощаются почти тихо, ведь в этом нужды не было, и Сынмин по-хозяйски устраивается на пассажирском сиденье чужого BMW. Сегодня определённо не хотелось говорить, но любопытство берёт верх быстрее, чем он успевает подумать. — Так ты правда святой отец? — Что? — Хван слышит нескрываемый смех, пока Чан машину заводит с целью выехать с парковки на главную дорогу. — Ну, типа, кто в наше время ходит в церковь? — Я хожу. — Почему? Из-за глупой надежды, что после смерти есть действительно вечная жизнь и ты беспечно хочешь прожить её в раю, посвящая всего себя слову из Библии и молитвам по ночам? — А ты просвящен в этом деле, я посмотрю, — кудрявый усмехается в очередной раз и младший хочет услышать ответ без этого беспечного смеха. — Я наизусть знаю «Отче наш». — Ох, правда? Но какой в этом смысл? — Ты сказал — я подтвердил, в чем твоя проблема? — Никакой, Сынни. Но в чем твоя проблема, раз я тебя задел своей верой в вечную жизнь и в слово из Библии? — Чан сейчас улыбается невозможно противно для Сынмина и невозможно приветливо для незнакомых. — Но я не верю. В последнее - да, но в первое - нет. Сынмин не хотел сейчас затрагивать религию. Ни сейчас, ни завтра, ни в ближайшем светлом будущем, потому что сам - грешен от головы до пяток и ни капельки не раскаивается за свою любовь к парню. «Не ложись с мужчиною, как с женщиной: мерзость это». Младший помнит некоторые стихи наизусть и готов поклясться, что Чан - знает всю Библию. Может, он хочет прямо сейчас попросить помолиться за него, за его ориентацию и пачку шоколадных в кармане. Может, он хочет задеть сейчас старшего, у которого, между прочим, мечты и надежды есть, которые Хван так хочет разрушить. Потому что раньше так же разрушали его. Но Чан - не достоин. Он оправдывает свой светлый образ желанием жить не для себя, а для людей, помогать искать им надежду и веру, собирать их по кусочкам и подставлять свое крепкое плечо. Сынмин сам хочет ухватиться за него. Забрать себе, знать, что такой человек, как Чан, рядом с ним и больше ничего не бояться. Упиваться его счастьем, его любовью и нежностью, позволить проникать глубоко в лёгкие не табачному дыму, а детской и наивной любви. Но лёгкие заполнены одной сигаретой, романтично выкуренной на пару с братом, а сердце уже давно было не его. Хенджина. Сынмин ничего более не сказал. Знает, что все слова, адресованные кудрявому парню, лишь желание задеть его и показать, что мир - жестокий палач. Он не хочет пропитанных желчью слов, поэтому просто молчит, а, выходя из машины, аккуратно припаркованной около дома, бросает лишь единственное "спасибо". Дом встречает его привычной тишиной. Даже когда Джон и Мэй проводили сутки в этих четырех стенах, всегда было тихо. От этого неуютно. Хван как минимум хочет заснуть и перестать чувствовать тяжесть на своих плечах, а как максимум хочет умереть. Забавно, как родители упиваются надеждой на своего приёмного сына, желая сделать его достойным наследником, потому что Хенджин почему-то не достоин, а этот самый сын просто заканчивает свою жизнь самоубийством. А потом хочется кота. Желательно рыжего и совсем-совсем маленького, чтобы неумело передвигал своими лапками и нелепо мяукал. Поэтому когда Сынмин сидит в своей комнате и листает сайт приюта домашних животных, он не удивляется. Удивляется Хенджин. Когда, открывая дверь собственного дома, его встречает не привычный призрак бывших хозяев, а рыжий кот, который словно бы даже ещё не мог открыть глаза без посторонней помощи. Сначала старший знать не знает, что делать. Пальто с плеч скидывает и вешает так, словно рыжий комочек не маячит на фоне. — Мяу. Хенджин вздыхает. — Минни, — он стоит на пороге чужой комнаты, пока нелепый котенок бьёт его своим хвостом по ногам. — Не объяснишься? Младший голову поворачивает в сторону двери, наушник из уха ловко вынимает и только потом закрывает тетрадь, где хранились все не сделанные домашки по алгебре. Сынмин замирает буквально на секунду (он яро отрицает тот факт, что секунда перерастала в минуты). Взгляд проходится по идеально крепким бёдрам, скользит вверх и цепляется за широкие плечи, обтянутые белой рубашкой. Зрачки, подобно наркотику, явно расширились, потому что он только что принял новую дозу удовольствия и по чужим глазам видно, что не он один. Только почему Хенджин — не понятно. Младший сейчас в своих старых шортах, он просто не привык выкидывать вещи, и растянутой футболке, открывающий вид лишь на бледную шею и ничего более. Сынмин ничего не говорит. Поворачивается в кресле, все ещё с прижатым одним коленом к груди, и голову склоняет подобно собачке, не понимающей команды своего хозяина. Забавно. Котёнок мяукает, разрезая тишину в комнате, и глухо топает к своему хозяину. — Это Вильгельм Доль-Велли, — наконец поясняет Сынмин, бережно опуская кота на свои колени. Бросает аккуратный взгляд на старшего, встречаясь с его сконфуженным лицом и вздыхает шумно. — Вилли. Просто Вилли. — Значит Вилли... — зачем-то повторяет Хенджин, все ещё стоя в дверях, не забыв задумчиво скрестить руки на груди. — Это конечно хорошо, но согласовать со мной ты не посчитал нужным? — А разве у тебя есть аллергия на шерсть? — Нет. — А у твоих родителей? — Наших. Нет, у них нет аллергии. Сынмин пожимает плечами, мол, а что за претензии ко мне тогда? Длинноволосый, видимо, ответа не находит, именно поэтому делает шаг навстречу, по привычке закрыв за собой дверь. По-хозяйски усаживается на чужую кровать, одной рукой опираясь о матрас позади себя. — Что-то не так? — младший чувствует на себе блуждающий взгляд и покрывается мурашками. Они явно должны танцевать сейчас с бубном, на удачу. Сынмин не получает ответа сразу же, давящая тишина накрывает с головой. Он смотрит в глубину карих глаз напротив, точнее, пытается разглядеть в них хоть что-то с такого расстояния, и не замечает ни единого огонька, который так пугал, но притягивал ближе. Жизнь в новой семье разделилась на «до» и «после», где «до» — исцарапанные плечи, в попытке обнять себя крепче от страха, слегка подрагивающие пальцы, от желания сорваться, и чужая пыль в банке, которую нужно развеять по ветру да поскорее. А «после» — ровное дыхание по ночам, зарывшиеся пальцы в рыжую шерсть ласкового котёнка и медовые губы на собственных. «После» скручивает живот внизу и сводит пальцы ног, оно не заставляет и не принуждает. — Иди ко мне. Младший краснеет в ушах быстрее, чем успевает среагировать. Слышать подобное от брата прямо сейчас, когда дома ни души, кроме Вилли, а за окном пасмурно, но не дождливо, — слишком слишком. Сынмин замирает на продолжительные десять секунд, кажется дышать перестаёт вовсе, а потом крышу сносит в силу своего возраста. Хенджин весь из себя сексуальный, с изящными линиями бёдер и талии, с белоснежной шеей, от которой чувствуется сладкий аромат духов. Хочется провести по ней языком, слизать слой сладкого меда и прикусить кожу так, чтобы почувствовать металлический привкус на кончике языка. Младший признаться хочет, что в нём бушуют лишь гормоны и переходный возраст, но оставляет это на потом так же, как оставляет котёнка на полу. Дальше — больше. Сынмин не рискует, садится на край своей кровати и бросает взгляд из-под ресниц. Хенджин не рискует тоже, хотя, младший клянётся, он мог бы. Неловкие взгляды, касающиеся кожи друг друга на шее, скрытой тканью груди и обтянутых, в случае Хенджина, бёдер. Младший не выдерживает первый, потому что опыта за спиной не было, а желание накрывало с головой. Он не двигается ближе, лишь наклоняется и почти невесомо, словно на пробу, оставляет смазанный поцелуй на щеке. А за ним ещё один. Ещё один. Ещё, ещё, ещё... — Минни, — длинноволосый выдыхает шумно, когда ощущает чужие губы на своей шее. Парень не ждёт продолжения в виде слов, потому что старший цепляется за него своими мучительно красивыми пальцами, заставляет пересесть поближе, лишь бы с лёгкостью коснуться чужих губ снова. И целовать их, терзать своими зубами, слизывать еле заметную кровь, но целовать целовать целовать. Сынмин чувствует, что влюблен. Хенджин чувствует, что падает вниз. — Мы не должны, — младший проговаривает еле слышно и еле как, потому что оторваться от губ, бальзам на которых был ни чем иначе, как медовый, не хотелось и не моглось. Но он противоречит собственным словам буквально через секунду, как только перекидывает ногу через адски привлекательные бёдра и усаживается на них, замечая довольную улыбку. Сынмин знает, что Хенджин сам по себе ад. И все его действия, все его пленительные черты, нужно описывать не иначе, как адские. Парень повторяет ещё раз. Проговаривает в очередной раз фразу, предупреждая длинноволосого, что если они не прекратят, то конец этому наступит никогда. Но Хенджин цепляется, руками за руки, губами за губы, душой за душу. Сынмин не может не ответить в ответ, невольно наполняя поцелуй собственными детскими и наивными чувствами, крепче переплетая пальцы с братом, которого ранее называл Люцифером. В тишине раздаются только влажные звуки поцелуя, столкновение тела к телу и шуршание одежды под длинными пальцами художника. Хенджин норовит заполнить себя чужими чувствами без остатка, поэтому поцелуй разрывает лишь тогда, когда дверь в комнату громко встречается со стеной. Он был уверен, что закрыл дверь. Они были уверены, что одни. Иначе бы они не позволили показать друг другу свои настоящие чувства. — Сэм, — младший слышит строгий голос Джона и в страхе прижимается к брату ближе. Он не видит взрослых, но слышит их злое дыхание, и от всего вкупе его начинает потряхивать. Хенджин сначала прижимает дрожащее тело к себе, но потом сбрасывает парня со своих бёдер и активно поднимается с постели, пытаясь привести в порядок не только одежду, но и растрепавшиеся волосы. Младший видит в его взгляде страх. В глазах Хенджина, в его темно-карих глазах, в которых кроме огоньков костра ничего не могло быть больше, но страх заполняет их. Они уходят, ничего более не сказав. Сынмин готов благодарить хотя-бы за то, что они не забрали Вилли с собой. Ему нужно отдохнуть. Ему нужно...

***

Сынмин встречается со своими старшими буквально этим же вечером. Не то, чтобы он не хотел, просто все планы на остаток дня были безжалостно перечеркнуты неожиданным приездом родителей. В планах было многое — устроить вечер кино вместе с братом, ненароком прижимаясь к нему под бок вместе с котёнком, прощупать почву несколькими фильмами, а уже после марафона поговорить с ним о том, что между ними. Но Хван не строил никаких ожиданий, нет. Хван строил их совместную жизнь так, словно это единственный правильный исход. Они собрались в студии. Это было единственное место, куда могли добраться все: у Сынмина есть строгие границы, за которые он не должен выходить, а у Чонина слишком гиперопекающая мама. Студия стала золотой серединой. Сынмин, уже по привычке, будто по умолчанию, сидит рядом с Чаном на диване. Рядом с последним Чанбин, а двое голубков устроились на одном кресле напротив. На одном кресле... — Вам, парни, не тесно? — Чан спрашивает то, что крутилось в голове шатена чуть ли не с самого начала. — Нам? — Джисон переспрашивает так, будто это не ноги Чонина перекинуты через его собственные и словно их лица не в критической близости друг от друга. Голову поверни и носом встретишься. Чанбин на это смотреть не может, это понятно по тому, как он запрокидывает голову при попытке выпить как можно больше пива из банки ноль пять. — Прекращай валять дурака, — младший из компании вздыхает тяжело, потому что отвлечься от недавнего не получается от слова совсем и пальцы предательски подрагивают при попытке вытащить пачку. — Пошли, Джи. Хан намёки понимает лучше, чем программу для музыки. Они выходят из здания, лишь бы постоять около входа, заморозить себе все пальцы от сентябрьского мороза и прожечь горло никотином. — Вы с ним встречаетесь? — С Чонни? Сынмин молчит. — Нет, он гомофоб. — Насколько? — От кожи до костей пропитан этой желчью. Но я... — Не оправдывайся, — Хван поворачивается всем корпусом к другу и, словно это поможет, хлопает по плечу. — Я влюблён в него, как восьмиклассница в старшеклассника. Сынмин смеётся тихо и совсем коротко, скорее, издаёт еле слышный смешок. Согревает тело ещё одной затяжкой и касается чужого плеча своим. — Он сам сказал тебе, что является гомофобом? — Нет, Минимо, — теперь очередь Хана смотреть на чужое лицо, освещённое лишь тусклыми фонарями. — Это, знаешь... чувствуется. Потерпи немного и сам увидишь. Сынмин не на шутку заинтригован, но сам боится за друга не меньше, чем он за него. Джисон влюблялся в прохожего, убивался и плакал по персонажу из мультика, находил собственную музу в герое из школьной литературы. Младший клянётся, никто не умеет любить так невинно и до краев, как любит Хан. Он пропитан украденными духами из ларька, наизусть знает песни Chase Atlantic и обожает мамину кашу от простуды. Джисон обожает все, но любит — одного. — А у тебя что случилось, бейб? — Джисон докуривает свою и забирает чужую, потому что всю пачку выкурил за день, а его друг не выкуривает её за месяц. Он лучше всех знает, что Сынмин не переносит табачный дым, но снимает табу лишь перед диким желанием забыться. — Не хочу говорить сейчас, — младший вздыхает, стоит только вспомнить причину и открывает дверь в здание. — Потом. Завтра вечером. Хорошо? — Мы встречаемся в девять вечера, будем ждать тебя. Сынмин знает, что старший это говорит лишь для приличия, потому что они всегда его ждут. Всегда ждут... Джисон заходит внутрь, отдавая младшему сигарету на одну затяжку. Тот тушит её об собственное запястье и внушает себе, что все в порядке. Все в порядке. — Сынмин, — парень поворачивается на свое имя, даже не заметив, как успел задремать на чужом плече. — Время уже одиннадцать вечера, тебе не нужно быть дома? Хван бурчит что-то себе под нос, скорее всего вредничает, и ластится к Чану сильнее, потому что он в своём мягком свитере, а у Сынмина уши замёрзли и вообще он не хочет возвращаться домой. Он любил долгие и слишком затянутые посиделки, такие, после которых ты уходишь уже после того, как заснул на них. Шатен обычно всегда пристраивался под боком Чанбина, пока последний, спустя всего минуту, не сдаётся и не приобнимает младшего за плечи, разрешая заснуть. Но потом к ним пришли ещё двое, Бан Чан, который, между прочим, не позволял исправить свои оценки, и Ян Чонин, серая мышка в школе, но хитрый лис в комфортной для него компании. Чан для Сынмина американо со льдом и лунная соната на фортепиано, пока Чонин — фисташковое мороженое и библиотека эмоций. Парень заснул ровно тогда, когда Джисон пытался обнять Лиса (Чонин все еще хитрый) покрепче. Тогда последний ответил на это с нескрываемым отвращением: «— Хватит шутить, хен. Мне неприятно». Шатен уверен, что это ни первая и ни последняя реплика своего нового знакомого, потому что Джисон не отреагировал. И младший более чем уверен, что Хан ненавидит себя за излишнюю навязчивость. Чан напоминает о себе, еле ощутимо зарывшись в волосы младшего, оправдываясь тем, что они пахнут вкусно, разобрать пытается какой ягодой именно, и Сынмин тактично игнорирует его, потому что это не ягода, а цитрус, а после и вовсе поглаживает свободной ладонью по бедру (младший уверен, что он касался в слепую, лишь бы просто сделать это). — Я остаюсь ночевать здесь, — наконец произносит Хван, расслабленно прикрывая глаза. — Чан-хен, я боком чувствую, как вибрирует твой телефон... Старший ойкает смущённо и слегка тревожит Сынмина, при попытке достать телефон из кармана брюк. Младший слышит расслабленный вздох и вид делает, словно его совсем не волнует, ответит ли сейчас кудрявый на звонок (будем честны, его не волновало это на самом деле). — Да, Минхо? Шатен напрягается. Он уже слышал это имя раньше. Но как бы не хотелось подслушать, он не мог. Не мог просто поступить так с человеком, который всего себя отдаёт, лишь бы другому было комфортно. В данном случае, другой — это Сынмин. Он глаза открывает, чтобы зацепиться за что-то, и замечает, что в комнате кроме Джисона никого больше нет. Предполагает, что Чанбин ушёл провожать Чонина (младший бы послушал возмущения первого), а Хан прикрывался тем, что трек нужно незамедлительно свести. Этим он и занимался на самом деле. А потом до парня опять доносится ласковый голос: — Ты звонил Хенджину? В смысле «зачем?», — Чан путается пальцами в своих кудрях и невольно сжимает шатена в своих объятиях. — Не говори глупостей, он хоть и чёрствый с ног до головы, но меня как жилетку использовал не меньше часа. Сынмин смеётся коротко и делает вид, будто не подслушивает. — В общем, Хо, не позвонишь ты - позвоню я. Чан сбрасывает звонок прежде, чем его собеседник успевает ответить. Младший чувствует, как хватка становится мягче (во время разговора, кудрявый невольно опустил ладонь на чужое плечо, при попытке прижать к себе ближе) и расплывается в тёплой улыбке. Спать все еще хотелось неимоверно. Но он слышит гудки, вероятно Чан все таки решил переходить к действиям, а потом еле слышное ругательство. Не взял. И парень напрягается вновь. Время — половина двенадцатого, Хенджин — не послушный и не воспитанный парень, он действительно не похож на того, кто стал бы, как по указке, ложиться рано ночью, лишь бы своим родителям угодить и успеть на завтрак. Сынмин поднимается с чужого плеча и обводит силуэт Хана взглядом, лишь бы не показывать свое волнение старшему, который, признаться честно, был уже весь как на иголках, в третий раз пытаясь дозвониться до своего названного друга. Видимо, Бан сам знает, что Хенджин в это время должен быть на связи. Поэтому Хван впивается ногтями в ладони, лишь бы сейчас не показать свои настоящие эмоции и не развести панику на пустом месте. Он бы мог. — Черт с ним, — произносит Сынмин, словно против своей воли, бросая взгляд на сидящего рядом с собой. — Спит да и все. Утром позвонишь, в чем проблема? Старший кивает, соглашаясь с чужими словами, но не отвечая на вопрос, а потом решает остаться вместе с парнями в студии на ночь, не забыв забежать в круглосутку, чтобы не умереть от голода вместе с этими детьми. *** Сна ни в одном глазу. Сынмин спит на разложенном диване вместе с Чанбином и Чаном, благо габариты позволяли, пока Джисон занимал свое почётное место на полу. Он сказал себе не думать о том, что произошло дома. Не вспоминать чужие прикосновения, чтобы не скучать по ним ещё больше, но перед глазами лишь он. Его страх в глубоких карих глазах, слегка подрагивающие пальцы, при попытке закрыть дверь, когда уходит вместе с родителями, и лёгкая улыбка адресованная только ему. Из-за неё Сынмин знал, что все в порядке. Из-за неё шатен не позволял себе надумывать, что произошло дальше. Живот сводило от волнения уже долгие несколько часов. Шею больше не стягивает ошейник. Сынмин чувствовал, что что-то потерял. Он не объясняется, когда встаёт с дивана быстрее, чем планировал, и когда хватает свой рюкзак, чтобы поспешить к выходу. Убирает стакан, небрежно стоящий рядом с Джисоном, на стол, чтобы самому не наступить и другие не совершили этой ошибки, а после смотрит на время. Без десяти четыре утра. — С добрым утром, — шепчет младший и выходит из студии. До дома добрых двадцать минут пешком по прямой дороге, еле освещенной уличными фонарями и фарами редко проезжающих машин. Под одежду забирается морозный вечер сентябрьского утра и въедается в кожу, заставляя слегка поежиться и ускорить шаг, чтобы согреться и поскорее добраться до тёплого дома. Дом. Дом не там, где мы живём. Для Сынмина дом — это Чанбин. Дом — это Джисон. Буря эмоций и вечные воспоминания — тоже дом. Дом — маленькое счастье, но большое значение. Сынмин улыбается слегка, цепляется взглядом за знакомое очертание здания и неторопливо останавливается. Там его может ждать все и ничего одновременно. Он так боялся не увидеть там его. Холод дыхание перехватывает и парень боится, что ещё секунда и он задохнётся. Это становится веской причиной направиться к входной двери и незамедлительно открыть её, переступить уверенным шагом через порог и вдохнуть тепло. Но что-то было не так. Рюкзак оставляет около обуви, а обувь — около рюкзака. Он замечает Вилли спящим на диване в гостиной, улыбается, как только видит на кухне оставленную родителями для него еду и только потом вздрагивает, цепляясь взглядом за дверь чужой комнаты. Сынмин знал — его там нет. Сынмин знал. Поэтому не удивляется, когда открывает с лёгкостью дверь, ведущую в уже пустую комнату. Ноутбука и блокнотов на столе не было, рамки с семейной фотографией — тоже. Все исчезло так, словно это было правильно. Парень знал, что это значит. Понимал, что это — последствия, которые не хотелось принимать. Хенджина нет. Он опускается на все ту же аккуратно застеленную кровать. В веках тяжелеет быстрее, чем раньше и он бы с радостью сейчас уснул прямо здесь, пока подушки все еще пахнут его шампунем. — Бог забыл о нас. Сынмин не чувствует, когда начинает плакать и не чувствует, когда умудряется уснуть на родной чужой кровати. Он не хочет принимать и это отдаётся мерзкой болью в груди и под ребрами. Сердце хочется вырвать и выжать из него все светлое, но это не его сердце. Хенджина. Носом зарывается как можно глубже в подушки, вдыхает свежий аромат и пачкает ткань собственными слезами. Родители не хотели, чтобы их сын наследовал их компанию не потому что он не достоин, а потому что он — гей. На Сынмина обрушивается осознание неожиданно, давит своей ответственностью и заставляет плакать плакать плакать. Сынмин был их надеждой. Но Бог забыл о них. Тогда Сынмин перестал верить. Разом потерялись в голове все заученные строчки из Библии и молитвы. Больше не хотелось надеяться. Больше не хотелось ничего. На утро он проснётся с опухшими глазами и поймёт, что все было зря. Слезы не помогли, а Хенджин не вернулся. Не вернулся...