Тем, кто умеет ждать.

Ненавижу, но отдам. Все за тебя отдам.

Сынмин жил там. В месте, где до сих пор витает призрачный аромат его духов, там, где он проводил тысячи ночей на той же кровати, на которой Сынмин провёл всего четыре. Вилли был вместе с ним: ложился под бок и негромко мурчал, проваливаясь в сон. Хван завидует ему, борясь с бессонницей всеми народными и не совсем методами, лишь бы просто поспать. Для Сынмина сон — лекарство, но не панацея. Для Сынмина панацея — его присутствие. Из шкафа пропала вещь с мерзким розовым цветом. Родители были в курсе того, что происходило, происходит и сделали все, лишь бы это не продолжало происходить. Они отобрали у него смысл и заставили двигаться дальше. Парень не мог сказать и не хотел думать о том, являлся ли он для Хенджина тем, чем Хенджин является для него. У него же ведь гормоны и переходный возраст, желание понять свое тело и разобраться с чувствами; что это такое, почему он их чувствует, хорошо это или плохо. Может, старший сам проявил инициативу в переезде и почувствовал себя мерзким, после того, что произошло в комнате? Был ли это первый его опыт или его алых, адски привлекательных губ касался кто-то ещё помимо Сынмина? Определённо кто-то уже был. Безотвязное чувство ревности режущим лезвием поселилось в груди, угрожающе царапая еле бьющееся сердце. Сынмин чувствовал лишь вечную хандру и нежелание жить без своего смысла. Учёба перестала казаться привелегией, больше не хотелось сидеть до ночи за домашкой по геометрии и ломать язык на изящном французском. Парень был вне зоны все четыре дня: вернувшись четыре дня назад он не удосужился поставить телефон на зарядку. Понятия не имеет, что чувствуют его друзья сейчас и волнуются ли они о нём, но он точно знает, что чувствует сам. Пустота. Потеря. Паника. Три всадника апокалипсиса его сердца. *** — Где Хенджинни? — Минхо на подобии кота потягивается после очередной сладкой ночи не в участке, а в уютном доме Чана, который он уверено называл проходным двором, и счастливо смотрит на готовящего завтрак друга. — Доброе утро, — Чан демонстративно откладывает один сэндвич на чистую тарелку, младший этот жест понимает лучше, чем законы и мгновенно крадёт посудину. — Не выходит на связь шестой день. Минхо холодильник открывает, в желании украсть компот из кислых яблок с виноградом и выпить его прямо через банку. Чан в очередной раз удивляется его чудесным настроением, но вида не подаёт: доделывает свой сэндвич и убирает испачканный нож с разделочной доской. На улице удивительно тепло и ярко, солнечные лучи освещают и без того светлую кухню, что приходится форточку открыть и впустить свежий воздух. Удивительно для конца сентября. — Ты плакал ночью, — кудрявый проговаривает так легко, забирая у приятеля банку с компотом, который привезла ему бабушка. — Я не плакал, а дрочил. — Минхо, перед иконами сам прощения просить будешь. Младший лишь усмехается и устремляет взгляд на одну из них, раздумывает о чём-то длительные секунды и собирается залезть ладонью в шорты. Чан расценивает это как за попытку удовлетворить себя прямо перед Богом, поэтому прописывает не сильный подзатыльник, предварительно вернув банку на место, и молча выходит из кухни. — Хен, я просто шучу! Ну чего ты такой вредный, — младший бурчит и показывает язык неизвестному человеку на иконе, после догоняя своего приятеля. Кудрявый не обижается вовсе, пришлось свыкнуться с характером друга ещё давно, порядка десяти лет назад, когда они оба курили за гаражами и не отрывали пятки от асфальта, чтобы район не потерять. Но потом вера в его жизнь ворвалась внезапно и подобное времяпровождение пришлось завершить. Тогда все и пошло по пизде. — Сынни не отвечает на звонки, — Минхо уже давно забрал чужой завтрак себе, потому что свой слопал за несколько секунд, а аппетит после промывки мозгов и побега из стационара был диким. — Сынни? — Брат Хенджина. Младший, с черными волосами, вечно лезущими в лицо и путающиеся в длинных ресницах, смотрит на приятеля непонимающе и жует мягкий хлеб с колбасой только лишь правой стороной. Он предпочитает ничего не отвечать, потому что Чан никогда и никого не называет ласково, если это не бездомная кошка на первом этаже его подъезда. Чан так же предпочитает не продолжать эту тему: парню рядом нужно реабилитироваться и слезть с наркотиков хотя бы на антидепрессанты. — Возьмёшь меня сегодня в студию? — Ты сбежал из стационара. — Я хочу побыть с тобой, пока ты занимаешься тем, что любишь. — В студии я не молюсь Богу. Больше брюнет ничего не говорил и на сегодняшний день остался дома. Между ними — горы недосказанных слов, которые на плечи Минхо свалились грузом. Обычным грузом, который лишь на дно тянул и заставлял помахать ручкой на прощание. Но об этом потом. Потом, когда он слезет с наркотиков и перестанет употреблять свою любовь к тому, кто предал его около десяти лет назад своей верой, потому что любовь к своему полу — грех и таких нужно расстреливать. Хочется дать ему в руки пистолет и навести на себя дуло. Заставить нажать на курок, потому что убить кого-то — тоже грех. Самоубийство — такой же грех. Минхо насчитывает около миллионов своих грехов и готов просить прощения лишь у одного. Яркий свет и громкий омут. Вера в вечную жизнь и убийство своего организма грехами. Он пропитан ими. Он пропитан любовью. — Возьму тебя с собой проверить несносного братишку нашего ещё более несносного друга, — кудрявый хлопает рядом сидячего юношу по плечу и улыбается нежно, как улыбался всем. Он дарил частичку себя всем. И Минхо не особенный. — Спасибо, пап. Чан с временем тянуть не стал — родители Хенджина всегда любили его и считали хорошим примером для своего сына. Обычно кудрявый на это прятал свои пунцовые щеки и бросал что-то на подобии: "Да ладно вам! Хенджин просто подросток еще, дайте ему повеселиться". Сейчас их любовью Чану пришлось воспользоваться, чтобы поинтересоваться дома ли сейчас Сынмин и может ли он зайти через четыре минуты (три минуты они постояли около двери, ради приличия). Минхо же совсем не был рад вылазке, да и у родителей друга он был в чёрном списке тех, кто никогда и ни за что не должен переступать через порог их дома, но тухнуть на хате в одиночестве прерогатива не радовала, поэтому и увязался хвостиком. Мэй Чана встретила с крепкими и родными объятиями (Чан впервые почувствовал материнское тепло), взгляд бросила на брюнета, что нос сморщил подобно коту и гордо отвернул голову в сторону, мол, я не нуждаюсь в приветствии от таких, как вы, и отвернула голову тоже. Кудрявый лишь неловко улыбается, не его это дело разбираться в конфликте двух взрослых личностей, а потом, по шаговой инструкции от Мэй, проходит с Минхо дальше в дом в глубь длинного коридора, который бывает лишь в тривиальных ужастиках. — Он спит в комнате Хенджинни? — Минхо несёт в пакете голубику, пока Чан по просьбе Джисона несёт в кармане пачку сигарет. — Да. — Спит на его кровати? — Так точно, кэп. — Дышит тем же воздухом, что и он? — Они братья, Минхо, — кудрявый смеётся от показушной ревности и стучит в комнатную дверь тихих три раза. Молчание. Ещё один стук. Снова молчание. — Давай просто зайдем уже, — брюнет глаза закатывает и кажется парень рядом слышит этот звук, но на слова не отвечает. Словами не отвечает, а действиями — вполне себе. Чан сначала несильно напирает на дверь, чтобы если что вдруг не напугать и не бегать потом за успокоительным, а потом на ручку сильнее давит чужая кошачья лапа, заставляющая дверь с глухим звуком встретиться со стеной. Старший взгляд бросает нечитаемый на рядом стоящего парня, а потом заглядывает в комнату, где единственным источником света были уличные фонари, еле как проникающие сквозь шторы. И Сынмин. Лежит на чужой кровати, вновь носом зарывшись в подушку, словно, если вдохнуть чужой призрачный аромат чуть глубже, то он вернется. — Подожди здесь, — кудрявый шепчет кошаку (Чан клянётся, что именно такое прозвище вскоре получит Минхо от Сынмина) и в мгновение оказывается рядом с младшим. Он спал. И плакал. Даже во сне он не переставал лить слезы — Чану до боли в груди невозможно смотреть на то, как слегка подрагивают чужие плечи. На нём та же одежда, что была, когда они виделись в последний раз и тогда становится все понятно. Чан изучает всех сначала, а потом читает, словно открытую книгу. Только на одного человека, находящегося здесь, это не работало. — Он спит, — в полный голос оповещает брюнет и проходит в комнату тоже, чтобы оставить наконец-таки пакет с голубикой на прикроватной тумбочке. Плечи парня подрагивать перестают и Чан недовольно тшикает на своего друга. Он поглаживает младшего по плечам: почти невесомо, боясь прикоснуться даже подушечками пальцев и сделать больнее, чем сейчас. Минхо на это смотрит пустым взглядом и уйти собирается, пока чужой голос его не останавливает. — Я хочу побыть с ним, Минхо, — зачем-то предупреждает кудрявый, наконец обращая своё внимание к собеседнику. — Не можешь ты меня подождать? В такие моменты он жалеет о своих намерениях завязать. Хотя бы в мечтах и фантазиях он сможет ощутить чужие руки на себе там, где неправильно было бы касаться, будучи верующим с головы до ног. Но это — самое последнее, чего стоит ожидать, поэтому Минхо просто упивается чужим взглядом на себе и молча кивает. Брюнет из дома выходит и дожидаться совсем не планирует. Адски болит под ребрами, а ещё предательски потеют ладони. Он ведёт себя, словно в начальной школе влюбился в ученика выпускного класса, но организм иначе реагировать на вполне себе здоровые чувства не привык. И Минхо тоже — не привык. В голове сразу рисуются различные сюжеты: вот младший просыпается и летит с объятиями на Чана, последний не выдерживает и вываливает на хрупкие плечи свои искренние чувства, а Сынмин, в попытке забыться, решает на них ответить взаимностью, лишь бы больше никогда не вспоминать и не плакать из-за собственного брата. Противно. Минхо понимает, что все это — бред. И бред сумасшедшего, коим он являлся с начала их дружбы. Но он противится, думать пытается о другом, а не о собственных чувствах, поэтому, словно по привычке, набирает номер Хенджина. — Ну давай, заяц, — он нетерпеливо топает ногой и облегченно выдыхает, когда гудки прекращаются. — Ты мудак. Минхо знает, что парень на том конце не может скрыть своей улыбки, от чего сам же расплывается в не менее искренней. — Только Чану не говори, что я ответил тебе, — Хенджин, кажется, в помещении сидит, потому что на фоне ни ветра, ни проезжающих машин. — Ну конечно, — с сарказмом откликается старший и глаза закатывает, словно собеседник может увидеть это. — Прямо сейчас побегу рассказывать ему, что наш любимый зайчишка объявился. Минхо слышит нескрываемый смех и курс держит в направлении круглосутки, за которую взгляд зацепился буквально секунду назад. Морщится от морозного ветра и прижимает динамик к уху крепче, чтобы уловить каждое слово. — Знаешь, Минхо-хен, — кошак брови вскидывает, когда слышит формальное обращение и пустить шутку хочет, пока его не прерывают. — Так тяжело. Ли подмечает, как дрогнул чужой голос на последнем слове, будто Хенджину сложнее всего признаться в этом. Он понятия не имеет, что случилось. Почему младший неожиданно съехал, почему его брат в таком подавленном состоянии и почему же ему так тяжело, что он не может молчать. Сорванные листья ветром опадают, будто бы, только рядом с Минхо. Осенью стало темнеть быстрее — на часах всего пять вечера, а уличные фонари загорелись уже полчаса тому назад. Они молчат около десяти минут, старший поддерживающе слушает всхлипы в трубку, пока покупает себе пачку вишнёвого чапмана. Из магазина выходит в уже привычный холод, зажимая между зубами недавно купленную сигарету. Но не поджигает — почти сдавливает острыми клыками. За это время Хван успевает успокоиться и выпить стакан воды по просьбе старшего. Признаться честно, Минхо не любил, когда кто-то рядом с ним рыдает, особенно если рыдает в телефонную трубку, но волнение ощущается ярче и живот неприятно крутит. Потому что Хенджин — не чужой. Потому что этот парень значит для него многое. И он никогда не плакал. — Где ты сейчас? — За городом. — Мне приехать к тебе? — Ещё чего, — младший шмыгает носом и шумит таблеточными блистерами. — Убери их, заяц, — Ли подмечает знакомый силуэт и машет Чану рукой, в этот же момент поджигая сигарету, чтобы не было ни расспросов, ни подозрений. — Мне пора идти, ты же не хочешь, чтобы Чан нас раскусил. — Беги уже. И спасибо. — Отсосешь потом, бывай.

***

Сынмин просыпается от очередного кошмара, после которого обычно слезы на щеках застывают, а все тело мелко дрожит на протяжении десяти минут. Но сейчас он ощущает чужую ладонь на собственном плече, чувствует как её тепло разливается по всему телу и парень впервые за несколько дней позволяет себе расслабиться. Он мог бы вздрогнуть, подумать, что это он, но его руки никогда не были столь теплыми. — Прости, — до ушей доносится ласковый голос, а ладонь с плеча исчезает мгновенно, как только дыхание выравнивается. — Ты просто... — Плакал? — Да. Младший приоткрывает глаза, встречается взглядами с карими напротив и отворачивает голову в сторону окна, не в силах позволить Чану видеть больше, чем уже увидел. Он же справится со всем сам. Поэтому застывшие слезы смахивает слегка подрагивающими пальцами и останавливает взгляд на голубике. Улыбаться нет сил, но так хочется — просто показать Чану, как сильно он тронут его заботой. Приятно знать, что ему не все равно. Но у старшего избитый синдром спасателя, а Сынмин задыхается без ошейника на своей шее. — Чанбин сказал, что если он влюбится в меня, то станет чуть более снисходительным, — младший сухие губы облизывает и морщится, давая себе установку встать и почистить хотя бы зубы. — Но он ошибался тогда. Кудрявый на краю кровати сидеть продолжает, смотря на юношу таким взглядом. — Причиняют боль тем, кого любят, — Хван переводит взгляд с голубики на старшего и у последнего сердце пропускает удар. Как много было мольбы в этих карих глазах, угасающих словно звезды с приходом солнца. Безмерно хотелось помочь: протянуть руку, укрыть в своих объятиях, подарить улыбку и свое внимание, но не видеть, больше никогда не видеть эту боль в глазах утопающего. Стать вторым утопающим хочется до безумства, лишь бы спасти. — Джисон сказал принести тебе это, — кудрявый достаёт из кармана пачку сигарет, а Сынмин естественно морщится. — Спасибо ему, но лучше бы лично отдал. — Он сказал, что заплачет вместе с тобой, когда увидит тебя в таком состоянии, — Чан позволяет себе уголки губ приподнять в усмешке и плечами пожать, а потом получить лёгкую улыбку в ответ. Старший скользит взглядом по парню, оценивая его состояние (физическое, ведь моральное явно в дерьме) и замечает пару ожогов на запястьях. Спросить про них хочется, но кудрявый закусывает язык прежде, чем успевает произнести хоть слово, потому что чуть дальше — подоконник и открытая пачка шоколадных, откуда пропало около четырех сигарет. Сынмин взгляд замечает, поэтому мгновенно кутает ладони в рукава свитера и обнимает самого себя. — Я понял, что ощутить его могу только через боль. Чану больно тоже. Он ни чем помочь не может, кроме как быть рядом и напоминать, что скоро все пройдёт. Он понятия не имел до сих пор, что связывало их на самом деле, но заплаканные глаза и уставший взгляд говорил о многом, например, что Хенджин был не просто братом. Вилли ловко запрыгивает на живот младшего и мурчать громко в этой тишине начинает. Кудрявый расплывается в невольной улыбке и наклоняется к только что зашедшему котёнку: — Глаз с него не спускай, понял? Сынмин брови удивлённо вскидывает и следит за тем, как старший с кровати поднимается, оставляя свой гостинец рядом с ягодой. Котенок мяукает громко, Чан принимает это за положительный ответ, а Хвану хочется улыбнуться чуть шире, но боль в груди пересекает все его попытки. — Пока, Сынни, — Чан стоит в дверях и машет рукой. — Включи телефон, как станет легче. И не бойся приходить за помощью. Он уходит, не дождавшись ответа. Не бойся приходить за помощью...

***

Чанбин ставит недавно купленный американо перед Джисоном и садится за своё место в студии со стаканом холодного зелёного чая. В друге перестаёт видеть человека: мешки под глазами, что хоть картошку копай и складывай, подрагивающие руки от переживаний и выход на перекур каждые пять минут. Чанбин в шутку предлагает расслабиться и сходить в клуб, подцепить пару девчонок и снять стресс, но в ответ получает холодный взгляд и решает больше друга не трогать. Зато его трогает Чан, когда сообщает, что пойдёт проверять их младшего и Хан, словно только что поспал все недостающие часы и съел все недоеденные завтраки, тут же вызвался, чтобы передать гостинец. Но с ним не пошёл. Чанбин знает, что причина не только в Сынмине, дружат не первый год и последний ни раз пропадал со всех радаров (Джисон в тысячный раз обещает установить прослушку где-то рядом с ним). Джисон порядком громко разговаривает по телефону и явно не привык скрывать свои ссоры, потому что в студии, в один из четырёх напряжённых дней, он слышит (подслушивает) разговор: — Чонни, прекрати уже, — Хан зажимает пальцами переносицу и говорит тихо, на грани шепота. — Так если тебе противны разговоры со мной, почему ты продолжаешь слушать мой голос? Чанбин ничего не говорит тогда и не собирается говорить потом — Джисон не маленький мальчик и за помощью приходит, когда не справляется сам. Иногда хочется поговорить с этими двумя: показать, что нет ничего плохого в том, чтобы показать себя со слабой стороны. Со переживает за них больше, чем кто либо еще. У него ведь только белка и щенок — больше в жизни никого. Иногда больно становится настолько, что хочется умереть прежде, чем его таймер остановится. Иногда пальцы от панических атак подрагивают даже спустя несколько часов спокойствия, но ему не нужно показывать насколько ему тяжело — им всем тяжело и все это понимают. — Ужинаем в кафе, — старший мельком бросает взгляд на Хана и возвращает его на монитор. — У меня сегодня дела. — Хватит бегать к Чонину и вымаливать прощения. Чанбин чувствует чужой тяжёлый взгляд и лишь приподнимает губы в усмешке. Точно выстрел в сердце. — Камон, мужик, — Чанбин разворачивается полностью к собеседнику и брови хмурит. — Он натуральный гомофоб, а ты — латентный гей. Чего ты добиваешься от этого школьника? — Прощения. Мне ничего больше не нужно, — Хан смотрит на друга так, словно тот вовсе не понимает причину, и делает глоток американо, как только слышит урчание живота. — Ага, расскажи-ка дяде Чанбину в чем ты провинился. В ответ — молчание. — Что и требовалось доказать, — старший вздыхает наигранно разочарованно и медленно крутится на своём кресле, откинувшись на спинку. — Дай погадаю, он кидает вечные ядовитые фразочки, после того как ты признался в своей ориентации, а ты просто решил отстоять свою радужную страну, как настоящий патриот, он этого не принял и поэтому ты считаешь себя виноватым? — Ты в курсе, что ты пидор? — Из меня пидор, как из тебя — натурал, так что аккуратнее с оскорблениями, приятель. Джисон иногда забывает, что Чанбин показушно по девушкам, поэтому сейчас смеётся коротко и потягивается на месте. Бросает очередной взгляд на друга, выглядя уже более менее живым, чем до этого, и хватает пачку со стола. Старший знает, что попал в самое яблочко, но решает тактично порадоваться этому где-то в глубине, потому что лишний раз затрагивать эту тему не хочется — Хан вроде только смог улыбнуться и, о боже, посмеяться с придурковатого поведения. — Изначально у нас с Чонни не было ни единого шанса. Чанбин удивляется. Тема, что была под запретом буквально секунду назад, поднимается именно тем, кто запретил её ранее. — Твои тексты говорят об обратном. — Это были не шансы, — Джисон вздыхает, знает, что не стоило поднимать эту тему, но на грудь чувства давят грузом. — Я воплощал то, на что лелеял надежду, в текстах. Надевал розовые очки, а там... а там, что получится, то получится. — Твои тексты — безумно красивые, Джис. Младший знает. Но кончики ушей слегка краснеют, а губы трогаются в благодарственной улыбке. Не хочется говорить о том, что все песни, посвящённые лишь одному, были фундаментом их маленького мира, который не был заложен, просто потому что о его чувствах догадались до их выпуска. А выпустить песни хотелось: рассказать о искренних чувствах, показать, что любовь может быть красивой. Но красивой она не была. У них — точно, потому что любил лишь один. Но так было лишь в жизни. Джисон, влюблённый выпускник школы, не видящий никого, кроме улыбчивого парня в брекетах, младше его на какой-то год. И Чонин, пропитанный желчью и отвергающий Джисона вместе с его чувствами. Но в песнях им не было равных. Джисон любил и был любимым, Чонин именовался любимым и любил в ответ. Два выдуманных персонажа с настоящими именами. У Хана под рёбрами ломается надежда, вместе с ней — сердце. — Что бы не случилось, — Чанбин не даёт младшему раствориться в своих мерзких мыслях полностью. — Я здесь, приятель. И мы выпустим твои песни. — Иди к чёрту, бейб. Когда ты говоришь такие вещи, то я хочу тебя поцеловать, — Хан улыбается вновь и демонстративно тянется к другу за порцией объятий. — От тебя несёт сигаретами, не приближайся даже! Чанбин вскрикивает так, словно если Джисон его обнимет, то он умрёт сразу. Джисон же знает, что не умрет. Поэтому забирает в свои объятия за пять минут погони, а через ещё десять уводит своего друга ужинать.