Взаперти

      Он стал со мной больше разговаривать, хотя манера общения его не изменилась. Он всё ещё нарочито вежлив со мной, но при этом обвиняет во всех преступлениях, что совершил в моем облике. Он заводит со мной целые беседы. Хотя нет, всё же это больше монологи, ведь говорит исключительно он. Я не вмешиваюсь в его пламенные речи, а лишь внимательно вслушиваюсь, стараясь найти в его словах для себя что-нибудь ободряющее или обнадёживающее. Он и не требует от меня поддержания диалога — давно уже понял, что я не собираюсь вступать с ним в дискуссию. Он знает, что мои комментарии к любому его слову будут далеко не лестными, а я воздерживаюсь специально, ведь понимаю, что чем язвительнее будет мой ответ, тем больнее он может сделать мне впоследствии. Он говорил со мной о жизни, затрагивая весьма философские темы. Он рассуждал о смысле существования, о предназначении, жизненном пути, спрашивал о глубинных переживаниях, о чувствах, об эмоциях. Также он говорил мне и о возникновении идей, порицаемых в обществе: о предательстве, жажде насилия, желании причинять боль, о двуличности людей. Боже, какая ирония! Аж тошно. Или это не поступающий к горлу ком, а склизкий клубок своих же уязвленных чувств, что в который раз снова так легко задеты? Сказать однозначно сложно. Его речи нагнетают… Мне становится правда не по себе всякий раз, когда он рассуждает о скоротечности жизни, о ничтожном существовании людей, что являются незаметными пылинками во вселенской пустыне времён. Это его очередной способ надавить на меня. Я поняла это, когда такие разговоры стали регулярными. Он пытается психологически побороть меня, задушить моими же чувствами, которые непроизвольно оживают всякий раз, как он затрагивает щепетильную для меня тему. Он знает куда надо давить, какую мелодию сыграть на струнах моей души. После случившегося точно знает. И пользуется этим. Безгранично пользуется, не упуская случая лишний раз поглумиться надо мной.

***

      Сегодня, когда Дэн прошёл через дверь, что отделяет внешний мир от того маленького мира, в который меня заточили, я заметила, что в его руке был зажат какой-то непонятный предмет. Эта вещь определенно выбивалась из общей обстановке в галерее. Она была инородной, и это было видно ещё с момента, когда он переступил порог. Он привычно подошёл к моей картине и, открыв лицо, холодно мне улыбнулся. — Здравствуйте. Привычный «ритуал», который он проводит всякий раз, когда возвращается, хотя в этом, в общем-то, не было никакой необходимости, ведь с момента нашей прошлой встречи прошло максимум несколько часов. А что значат эти несколько часов, тем более для меня теперь? Да ничего. Для меня теперь не существует ни часов, ни недель, ни месяцев, ни даже времён года. Ах как бы мне снова хотелось увидеть последние! Помню, как мне очень не нравилась зима: её свирепые ветра, летящие в лицо и попадающие за шиворот мантии хлопья снега, промокшая обувь, дороги, покрытые скользкими стеклами изо льда, на которых я часто падала и разбивала колени… Сейчас я бы отдала всё, лишь бы снова распластался на мостовой, даже если, споткнушись, сломала бы себе нос об каменную брусчатку. Я скучаю по временам, когда мои руки могли закоченеть настолько, что абсолютно ничего не чувствовали. Холод обжигал кожу словно огонь, поглощая все нервные окончания. Он скользил по рукам, касался предплечий, обнимал за спину. Казалось, что он проникает куда глубже — запускает свои ледяные руки под ребра, нежно проходясь пальцами по всем внутренним органам, и ласково сжимает сердце. Ощущения далеко не из приятных, но сейчас я по ним тоскую. Тогда я отогревала руки в кипятке, хотя для меня он казался просто теплой водой. Зимой можно было увидеть необыкновенные красоты, которых я тогда не ценила. Теперь я так сожалею, что не смогла подольше полюбоваться искрящимся в свете фонарей снегом. В темноте он блестел как россыпь драгоценных камней. Снежинки, сверкающие от малейшего луча света, были похожи на звёзды, упавшие с небес на землю и вынужденные теперь освещать не бескрайние просторы космоса, а темные улицы городов. Восходы солнца тогда тоже были прекрасны. Особенно небо… Из темно-синего его цвет перетекал в фиолетовый, затем в розовый, а ближе а горизонту в теплый ярко-золотой. Это было настоящее чудо. Облака мягкими, но холодными причудливыми рисунками разбавляли палитру небесного свода. В такое время небо напоминает мне неземное украшение, созданное искусным ювелиром, вложившим душу в своё творение. Оно переливается лазуритами и аметистами, сверкает цирконами и шпинелью всех цветов. В центр помещен блестящий янтарь. Он, словно солнце, освещает своим тёплым светом все вокруг. Алмазами разбавлен небесный горизонт. Они причудливым образом рассыпаны по полотну. Раньше я этого не ценила, хотя красота окружала меня каждый день. Теперь я могу лишь кусать локти, ведь сейчас меня окружают только каменные грязно-зелёные стены, на которых висят уже ненавистные мне портреты, освещенные мертвенно-тусклым светом. — С праздником.       Он протягивает мне предмет, что уже успел привлечь моё внимание. В тонких пальцах, обтянутых белой тканью перчатки, был зажат изящный цветок. Прекрасная роза. Но я не понимаю… Нет, конечно, в этот день и правда могут отмечать какой-то праздник, но я не вижу причин, по которым Дэн стал бы дарить мне цветы. Я ни говорю ни слова, но он, похоже, понял мой немой вопрос и потому продолжил: — Сегодня первый день весны.       Так вот оно что. Значит, сейчас весна. Я любила это время года. Это время, когда всё оживает: время беззаботности, любви и новых свершений. Мне нравилась весна. Когда всё цветёт, и самому кажется, что начинается новая жизнь. Весна — это время спокойствия. Ветер размеренно раскачивает кроны вновь расцвётших деревьев, плавно разносит ароматы раскрывшихся цветов, гладит людей по щекам и волосам. — Она решила сделать вам подарок. Она сказала, что цвет розы напоминает ей оттенок ваших глаз.       Джулия. Она подарила лже-Рейкпик розу. Она так добра, что сделала моей копии подарок… Я чувствую, как мысли начинают путаться. Они покидают мою голову, уносясь куда-то далеко. Эта девочка продолжает меня удивлять. Чем больше я поражаюсь, тем живее в моей душе становится надежда, что именно эта гриффиндорка сможет одолеть Дэна. Она подарила мне розу. Синюю розу. Это был ещё не полностью раскрывшийся цветок, внутри более светлый чем по краям лепестков. Синих роз не существует, это я знаю. Их нельзя вырастить — по своей природе это растение не может иметь такой цвет. Она покрасила цветок ради меня… У меня не хватает не только слов, но и мыслей, настолько я шокирована.       Цветок в руке Дэна был похож на путеводный фонарь, освещающий тёмную дорогу. Казалось, что он правда светится изнутри, озаряя своим неярким светом близ находящиеся объекты. Он словно переливался всеми оттенками голубого: от ярко-синего цвета вечернего неба по краям, до практически бирюзового цвета океанической воды в центре бутона. Девочка думала о лже-Рейкпик так, словно та была ей дорога, словно она что-то для неё значила. Дэн сумел обмануть её чувства: она прониклась уважением не ко мне, а к нему… Эти мысли вызывали смешанные чувства.       Дэн протянул руку, в которой держал растение, к холсту. На удивление, цветок даже не пошевелился, когда с лёгкостью прошел сквозь проклятие. Мне правда не верилось: не верилось, что мне подарили маленькую частичку внешнего мира, который был мне недоступен. Я несмело протянула ладонь к подарку и дрожащими пальцами крепко схватила его за стебель. Это было неописуемое чувство: словно мне ненадолго снова позволили дышать. Дышать свежим воздухом, полным жизни. В этом цветке была эта жизнь. Она била из него ключом. Я поднесла его к лицу — цветок источал приятный запах. Запах свежести, лёгкости и свободы. Запах…я все ещё их помню. Это первый запах, что вернулся в мою жизнь. Он был прекрасен. Мне хотелось дышать лишь им, вобрать его аромат в себя, чтобы он распространился, разлился по моим венам. Так во мне появилась бы крупица внешнего мира, от которого я была оторвана. Когда я рассмотрела цветок, то поняла, какие заклинания использовала Джулия. Коловария и заклинание, позволяющее растениям не завядать достаточно долгое время. Эмоции унесли меня куда то ввысь. Впервые взаперти я была по-настоящему счастлива. Искренне счастлива, хоть это и была минутная радость. Дэн не стал больше ничего говорить и уже собирался уходить, как я одними губами прошептала ему: —Спасибо… Он не ответил — резко развернулся и быстро скрылся за дверью. Но я уверена, он услышал. Я не знаю, зачем поблагодарила его, но мне показалось, что была обязана так сделать. Я благодарна ему за то, что он дал мне маленькую частицу внешнего мира, от которого сам же меня оторвал. Он позволил мне сегодня быть счастливой, и за это я благодарна ему. Если бы я тогда знала, что за этим последует…