Ложная Вечеринка

Арсений четко понимает, что не хочет писать смс или отправлять приглашения в Инстаграмме или ВКонтакте. Ему до зуда хочется отправить письмом, в обычном белом конверте, налепить на него марку и послюнявить языком перед тем, как заклеить. Это кажется чем-то символичным, чем-то подспудно правильным, как будто в случае такой странной готовящейся исповеди не могут быть задействованы телефоны, не должно остаться цифрового следа. Однако возникает серьезная проблема: Арсений напрочь не помнит почти ни одного адреса. Если индекс почтового отделения можно найти в интернете, то улицу и дом восстановить не представляется возможным никак. А также нет никаких гарантий, что найденные адреса не устарели. Тем не менее, Арсений чувствует внутри себя зарождающийся азарт и ощущение, что так будет правильно. Что если он отправит эти весточки иначе, магии не случится. А ему только и остается, что верить в чудо. Верить, что он все еще кому-то сдался, хотя бы ради одного человеческого взрослого разговора, которого он в жизни боялся, как дети зубного и всегда при возможности (и без нее) избегал. В кои-то веки хочется искренности, а в этом случае ее может предоставить только бумага, конверт и слова, написанные гелевой черной ручкой от руки. После основательных поисков находятся адреса семнадцати людей, что оказывается для Арсения сюрпризом, ведь он ожидал найти не больше четырех. Среди них есть и адрес Антона, Арсений помнит ту уютную квартиру-студию, совсем небольшую, но идеальную для двоих. Когда он понимает, что сможет отправить Антону эту странную, магическую весточку, в голове появляется все больше таких же странных, наивных мыслей, которые даже про себя не хочется озвучивать. Поэтому Арсений решает не тянуть кота за все нежные части тела и тем же вечером, еле успевая до закрытия и тем самым получая недовольный взгляд от работницы почты, отправляет все письма, не желая равнодушно скинуть их в стоящий у входа в здание синий ящик. Придя домой, он чувствует необъяснимое для себя облегчение, хотя был уверен, что наоборот начнет больше волноваться и сразу же судорожно готовиться к «празднику». Решает выпить чая с чабрецом, не вспоминая о виски (почти не вспоминая) и садится не на свой грустный стул-табуретку, а на второй, всегда задвинутый под стол – для гостей. ~~~ Он всегда будил его в важные моменты. Когда самому не нужно было на работу, все равно ставил себе будильник, продирал глаза и мягко касался губами щеки, потом носа и дул на лицо несвежим дыханием, а потом целовал. Работало безотказно. А потом, как только цель была достигнута, смеялся, откидываясь на подушку и мгновенно закрывал глаза, досыпая свою норму. Норма была бесконечна, поэтому через некоторое количество минут приходилось будить ответно, если нужно было скоро бежать в офис. ~~~ День Икс, как прозвал в голове вечеринку Арсений, наступает незаметно. Просто в одно из солнечных утр он понимает, что пора накрывать на стол и покупать то, что можно разлить по бокалам. Тревоги нет совсем, Арсений преспокойно выбирает пафосный костюм с бабочкой, идеально обтягивающими все нужные места брюками, с виднеющимися в штанинах тонкими щиколотками и кипенно-белой рубашкой. Тратит на это деньги, которых у него на самом деле нет, но не может по-другому. Арсению кажется, что его обязанностью является любыми средствами попытаться достичь идеала. Вся эта выдумка попахивает навязчивой идеей, но, как и с любой навязчивой идеей, Арсению не хочется останавливаться, а самое главное нет никакой возможности. Конечно, он уже сотни раз успел представить, как сидит за столом в своем новом костюме, рядом, естественно, бокал для виски – и ни души вокруг. Представил, как из минуты в минуту, из часа в час ждет звонка в дверь, хотя бы одного, а встречает только тишину, даже в трубке телефона, пока он бездумно наматывает провод на палец. Арсений бегает по квартире, приводя всё – и себя в первую очередь – в порядок. Приглаживает перед мутным зеркалом волосы, укладывает их гелем бережно, чуть ли не волос к волосу, и неожиданно любуется их насыщенным черным цветом. Хорошо, что не успел поседеть. Звонок не раздается неожиданно, а Арсений не подпрыгивает от напряжения, но от знакомого и приевшегося звука все равно внутри что-то сжимается. Пружина натягивается, а сердце судорожно собирает вещи для похода. Пока что не совсем ясно куда. В глазок Арсений не смотрит, не хочет портить себе сюрприз. Дыша неглубоко и часто, открывает дверь, и перед ним стоит Антон. Кажется, теперь сердце точно отправляется в пятки. Повзрослевший, с непривычно серьезными глазами, которые Арсений не способен прочитать и неясно, сможет ли теперь когда-либо. Они смотрят друг на друга и молчат. Разглядывают пристально – Антон в обычной худи и спортивных брюках (похоже, так и не смог приучить себя к кэжуал или офисному стилю), руки по-мальчишески в карманах, а кроссовки пёстрые. Как со стороны выглядит сам Арсений ему неизвестно, он только надеется, что не смотрится жалко – жалости ему в никаком из вариантов развития событий не хотелось бы. Даже в морду получить было бы приятнее, тем более он заслужил. — У тебя день рождения 20 марта был, ты себе не изменяешь, всё врешь, да? — Хриплый голос Антона прорезает тишину, а вопрос что-то надрезает внутри, даже немного застает врасплох – не думал Арсений, что кто-то из потенциальных гостей помнит о настоящей дате. — Мы хоть и разошлись пять лет назад, я так и не смог забыть когда. Каждый раз 20 марта смотрел в календарь и вспоминал, глупо, да, — продолжает Антон разговор в никуда, потому что Арсений всё только держится за ручку двери и осознает, что они так и стоят на пороге. Весь план, если он и был, рушится в данный момент с треском и грохотом. Арсений надеется только, что Антон этого не слышит. — Ты проходи, чего мы на пороге-то стоим. И привет, — бормочет Арсений, будто бы никто до этого ничего не говорил. Плавно, со всей возможной грацией, чтобы скрыть за ней волнение, отходит от двери и пропускает гостя внутрь. Антон лишь усмехается, ничего не говоря, но в квартиру проходит. Осматривается лениво, будто и так отлично помнит, где что находится. Только сейчас Арсений замечает подмышкой гостя ярко-синий свёрток и, забываясь, вопросительно глядит на неуклюже развязывающего шнурки Антона. —Что ты смотришь так, это подарок тебе, поддерживаю легенду, у тебя же важная дата, все дела, да? — Антон отвечает на незаданный вопрос, не поднимая взгляда, но даже за шоком Арсений замечает, что уже не в первый раз Шастун добавляет это неуверенное «да» в конце, неужели тоже волнуется? — Мне лестно, открыть можно? — Арсений теребит пальцами край пиджака, стараясь сублимировать накатившее беспокойство в этих движениях и перестать уже волноваться, но тон поддерживает шутливый, поэтому чуть ли не кланяется в конце вопроса. Чувствует себя шутом каким-то, который самостоятельно выставляет себя на посмешище. — Не-ет, это ты откроешь после моего ухода, а пока томись и гадай, как ты умеешь, — говорит, распрямившись и ставя сверток на тумбочку в прихожей, тут же хмурится. — Ну, если еще умеешь. Ощущение неловкости подлетает на пару делений на невидимом градуснике. Арсений только кивает, никак не комментируя, и машет рукой в сторону гостиной. Глупо хочется похвастаться своим замшевым диваном. Больше хвастаться особенно нечем. — Тут ничего почти не изменилось. Крутой диван, — после нескольких минут неловкого молчания, бормочет Антон, оглядываясь по сторонам. Арсению снова лестно, что тот не выбросил из головы информацию об этой квартире. На словах про диван он неловко вздрагивает. — Я… ленился что-то менять, честно говоря. Если ты помнишь, хозяева очень дотошные, такими и остались. Я этот диван-то выстрадал, заставил их старый выкинуть. — Арсений перебарывает себя, чтобы снова не начать придумывать, как охуительно ему здесь живётся, поэтому фразы звучат отрывисто и как-то вымученно. Арсений замечает, что Антон начинает пристально смотреть на него, уже не занимая себя бессмысленным разглядыванием и так знакомого интерьера. Антон поворачивается к нему, поджимая правую ногу под себя и уже хочет что-то сказать, как Арсений решает, что нужно расставить всё по местам, хотя бы попытаться: — Антон, я… я знаю, что ты думаешь, что сейчас мы, то есть я, — быстро исправляет себя, — начал с очередного вранья, просто мне казалось, что так будет проще достучаться до кого-нибудь, и идея эта пришла мне в пьяном бреду, и казалось отличной. — Арсений смотрит на свои руки, не зная, что творится у Антона на лице, ему неловко поднять взгляд. Неловко говорить честно, но он все равно продолжает. — Поэтому я устроил эту «вечеринку», — делает в воздухе кавычки, тут же снова сплетая пальцы в замок, — чтобы рассказать, как сильно я проебался, и главное, что я понял, как сильно я проебался. И я… — Подожди. — Антон прерывает его исповедь, превратившуюся ближе к концу в детский волнительный лепет и кладёт свою руку, только с одним браслетом и двумя кольцами на указательном и безымянном пальцах, на предплечье, чтобы немного привести в чувство. — Арс, это всё прекрасно, базара ноль, но почему просто не позвонить? Не знаю, не написать там смс, ещё как-то... Ты как будто в графском своём времени застрял, и любое твоё действие должно быть жестом. Зачем? Арсений поднимает на него глаза возмущённо, знает, что возмущаться не сказать, что имеет право, но тем не менее. К тому же, он уже ждёт увидеть злую усмешку на лице, и видит, только злости там нет. Антон усмехается по-доброму и смотрит снова так спокойно, ждёт ответа, и заземляет будто бы, как тогда, когда они стояли на пороге и пялились друг на друга. А ещё называет его сокращённым именем, так по-дружески, будто между ними все ещё что-то есть или хотя бы что-то осталось. Арсений хочет пнуть себя за наивность и за жест, о котором говорит Антон, но не может перестать верить в эту магию, в возможность свершения чуда, если все делать так, как он сделал. Снова тянет соврать, прикрыть эту слабость чем-то сфабрикованным, но нельзя. Теперь он точно не может. — Да, знаю, это выглядит странно. Глупо, наверно. Но, Антон, не мог я по-другому. Мне казалось: сделай я иначе, всё рухнет. В смысле рухнет то, что ещё не успело. Я чувствую себя жутким неудачником, который не смог стать актером, не смог свою мечту воплотить, который проводит выходные в одиночестве, потому что выйти куда-либо не с кем, потому что никто тебя терпеть не хочет, а ты ещё и врешь всем без конца, — дыхание снова перехватывает, как только Арсений доходит до вранья, хочется снова спрятаться где-нибудь, но потакать слабости не хочется больше. — Антон, я знаю теперь, что потерял очень много всего в своей жизни, потому что бесконечно пиздел. Обо всяких мелочах, всем. И тебе в том числе. Арсений, переводя дыхание, поднимает взгляд на Антона, потому что невозможно говорить и говорить, не видя и не слыша никакой реакции. Начинает казаться, что ты всё ещё сам с собой разговариваешь, сидя ночью на кухне. А Антон смотрит на него также спокойно, без каких-либо ярко-выраженных эмоций на лице, что кажется для того Антона, которого Арсений знает, непривычным и чужеродным. Но, наверное, пять лет имеют вес не только для него. И, поймав Арсеньев взгляд, Антон улыбается ему уголком губ и кивает, мол, продолжай, я внимательно тебя слушаю. И Арсений продолжает: — Я не знаю, почему это дошло до моей тупой башки только сейчас. Не знаю, почему все получилось так, как получилось. Но чувствую, что оно – то, что происходит – происходит правильно. Ещё знаю, что ты можешь послать меня на хуй, дослушав мои сопли, но я и понимаю, что пришёл только ты. Из всех, чьи адреса я нашёл, решил прийти именно ты. Несмотря на всё то дерьмо, через которое тебе пришлось пройти со мной в конце наших отношений, тогда, пять лет назад. Арсений жмурится, вспоминая всё, и надеется, что, напомнив Антону об этом, не разозлит его. — Антон, я хочу извиниться, что врал тебе. Извиниться за то, что притворялся, истерил и замалчивал то, что беспокоило. И мне стыдно за то предложение. Тогда я не мог понять, почему ты отказал мне, чем я заслужил такое к себе отношение, но сейчас понимаю. Точнее, думаю, что понимаю, — Арсений смотрит на Антона вопросительно, будто ожидая ещё одного утвердительного кивка. Антон же снова ловит его взгляд и говорит: — Окей, Арс, я тоже начинаю кое-что понимать. Но давай сначала я задам ещё один вопрос. Идёт? Арсений кивает быстро-быстро, как болванчик. — Ты говоришь, что понял, почему я отказал. Скажи мне, почему? — Потому что ты видел, что я делаю это для того, чтобы связать нас. Не потому, что искренне хочу, а потому что красивым жестом – как мы поняли, я их люблю – хочу заткнуть дыру. Дыру, вызванную моим пиздежом, о котором ты начал догадываться. Замок из песка рано или поздно снесет волной, каким бы ты его красивым не лепил. Вот и мое предложение не могло ничего изменить, это бы не изменило меня, и я все ещё не знаю как, но ты это почувствовал. Антон удовлетворенно – он совсем ничего не чувствует по поводу их отношений, раз даже не меняется в лице? – кивает, качает головой и говорит: — Удивительно, Арс. — Что? — Что до тебя дошло. Пусть для этого тебе и понадобилось пять лет. Просто я помню все те наши ссоры, холод и твои обвинения. Мне казалось тогда, что ты никогда не сможешь допетрить. Я потому и ушёл. Арсений удивленно вскидывает взгляд: — Поэтому? Не из-за бесконечного пиздежа? — Конечно, не без этого. Но конечной точкой было наше непонимание слишком важных для меня вещей. Со враньём мы могли бы и разобраться, я ведь понимаю, что это ты не от хорошей жизни пиздеть направо и налево начал. От слов Антона Арсению становится легче, и в то же время в десятки раз тяжелее. Как читал он в одной книге, гири на сердце опускаются только ниже. Потому что становится ясным – ничего не вернуть. Антон сильно изменился, Арсений видит, как он повзрослел. Во всем: в том, как он держит себя, в спокойствии, теплящимся в глазах, в его уверенных фразах. Арсу кажется, что здесь, на этом диване, далеко не он старше на семь лет. Ему хочется быть Антону кем-то. За пару недель непрошеной рефлексии и полупьяных прозрений, он ясно отмечает в себе: из всех тридцати трёх людей, не хватает ему только Антона. Его всего, а в особенности этого тепла при разговорах с ним, легкости и шутливости. Он понимает, что до зуда в пальцах хочет узнать его нынешнего. И не знает, позволено ли. Осознав всё это, Арсений чертовски надеется, что ни одна из мыслей не отражается в его глазах. Это было бы не к месту откровенно и жалко. И только Арсений хочет немного уйти от болезненной искренности, как Антон берет все в свои руки, бодро встаёт с дивана и говорит: — Ладно, вижу, пока достаточно в душу лезть. Кто-нибудь ещё будет? — Крайне сомневаюсь. — Тогда чего ждём? Я вижу на кухонном столе виски и мой любимый виноград. Лучшая закуска же, — и улыбается радостно так, что Арсений забывает о всех своих тараканах. — Давай, Арс, чего сидишь как приклеенный, вставай! Небось, пил тут в одиночестве как суслик. Правду от него никогда было не скрыть, да и в этот раз не слишком сложно было догадаться. Весь оставшийся вечер они сидят на кухне: Антон на гостевом стуле, Арсений на своём, но уже без какой-либо вложенной в него грусти. Сидят и едят вдвоём виноград, разговаривают о чем-то легком, плавно переходя на Антонову жизнь в эти пять лет. Оказывается, Антон работает всё в той же фирме, только его повысили до руководителя отдела, название Арсений опять не может запомнить, жил Шаст всё в той же квартире и, как выяснилось, собирался переезжать в дом побольше. Письмо же пришло на старый адрес в день, когда Антон собирал вещи по коробкам и распихивал всё ненужное по пакетам: — Я тогда так удивился,когда письмо в ящике заметил. Там же обычно одна рекламная лабуда, уже выбросить хотел как обычно, но увидел марку красивую и твое имя, написанное почерком твоим ровным, буква к букве. Антон говорит, активно жестикулируя, размахивая руками нелепо, но очень гипнотически, и Арс заслушивается историями, которые он рассказывает. Совершенно не важно: говорит он про назойливую соседку с пятого этажа, делясь радостью, что со старой квартиры он съехал и больше ее никогда не увидит, или же вскользь замечает, что тяжело переживал расставание со своей девушкой Ирой, с которой они провстречались два года. Так они и заговаривают вместе пол бутылки виски, и в какой-то момент, на неловкой истории Арсения про квест, где одну из гостей чуть не стошнило на него от страха, Антон спохватывается, оборачиваясь на часы, и начинает спешно собираться. — Арс, мне правда домой надо. Еще на работу завтра к восьми, меня босс на куски порежет, если опоздаю. Я и так постоянно… — неловко чешет затылок, смущенно улыбаясь, и все-таки встает со стула. — Да-да, без проблем, я и не думал, на самом деле, что ты останешься так надолго. Что ты вообще останешься. Арсений снова говорит искренне, приучая себя, пока что хотя бы исключительно с Антоном, совсем не использовать ложь. Все еще и хочется, и колется сказать что-нибудь с налетом неправды, но, видя открытость в Антоновом взгляде, он не может позволить себе снова это потерять. Даже если они говорили сегодня в первый и последний раз. Чудо может случиться и позже. Поэтому Арсений провожает Антона до прихожей, наблюдает, как тот надевает свои кроссовки и еще более неловко, хмельно завязывает шнурки. Прослеживает взглядом, как гость поправляет съехавшую с плеча худи, зачем-то надевает капюшон, а потом снова снимает, и теперь они, как и в самом начале, мнутся друг перед другом и неловко молчат. Первым нарушает тишину Арсений: — Спасибо, что пришел, Антон, правда. Для меня это очень важно, — медлит секунду и потом, спрятав глаза, продолжает. — Увидимся? После повисшего в воздухе вопроса снова становится страшно. Как-то по-детски. Будто от ответа зависит, наступит ли конец света или всё же новый день придет завтра как обычно. Напряженного плеча касается широкая влажная ладонь и немного сверху (эти 10 сантиметров никуда не делись за пять лет) звучит: — Увидимся, Арс, увидимся, — говорит мягко-мягко, почти как раньше, и от этого тона Арсений расслабляется. Они официально жмут друг другу руки на прощание, и после за Антоном тихо закрывается дверь. Только в тот момент Арсений вспоминает, что так и не посмотрел, что же в том свертке, подарок на давно прошедший день рождения. Поэтому он осторожно подходит к тумбочке, берет в руки красивую синюю упаковку и медленно разворачивает, зачем-то задержав дыхание. В свертке оказывается минималистичный футляр черного цвета, а в нем очки с ярко-оранжевыми стеклами и квадратной оправой. Антон каким-то магическим – не иначе – образом помнит, что Арсению очень нравятся необычные очки. ~~~ Они ссорятся редко, потому что его почти невозможно вывести из себя. Можете хоть за чуть оттопыренные уши его дергать и кричать как чайки-гларусы с гоготом – он останется стоически спокоен. Только посмеется в очередной раз, максимум – глаза закатит. Единственное, из-за чего они сильно ругаются тогда – вранье о том, что билетов на концерт уже не осталось, хотя просто не хотелось идти. Потом ругаются еще раз, потому что надо было не врать, притворяясь, что все отлично, а сразу сказать об обиде. Из раза в раз они оступались из-за маленьких комочков вранья, о которое он спотыкался и однажды споткнулся так сильно, что пропахал землю носом и решил больше к этому не возвращаться. Больно падать, когда у тебя рост 197 см и когда, вроде как, любишь.