А на нашем дворе... Повесть Первая

На следующее утро, Машу разбудил отчаянный стук в дверь. Крикнув “Щас!”, девица спешно привела себя в порядок, оделась и открыла дверь. На пороге стояла Маруся. На вопрос что случилось, она сказала что в качестве главного оружия будут выставлены какие-то черепахи и что выступают они если не через день, то через два точно. Маша нахмурилась. Для неё слово “черепаха” носило вполне определённый смысл. Так её брат, Андрей, назвал своё гениальное, но не одобренное Царём изобретение, представлявшее собой бронированную машину, в которую засаживались три или четыре человека: водитель, командир, заряжающий и наводчик. Стреляла такая “черепаха” бомбами. И хорошо стреляла. Скорость у машины была не особо большая, но манёвренность решала эту незадачу. И всё бы хорошо, но Царь эти машины на тот момент не одобрил и все пятьдесят “черепах” стояли в гараже уже четвёртый год. Мастер тяжело переживал тот случай и использовал всякую возможность, чтобы напомнить Царю о машинах. Маруся продолжала тем временем говорить и из её слов Маша поняла, что Царь предлагал снабдить каждую черепаху синелучом, но мастер наотрез отказался. Довольная поступком брата, Маша спросила Марусю, зачем та сообщает ей всё это в такую рань, ведь ещё нет и шести. Маруся приблизилась к ней и шепнула: -“Они хотят поручить нам сделать для черепах прячущие от посторонних глаз чехлы из толстых верёвок." -"Так в чём же дело, Марусь? Пускай делают." - "Ты ушла вчера со двора, а мы ещё часа два там колобродили. Спирту для зажигательной смеси оказалось достаточно, а вот канаты остались только наши, заморских, негорючих нет! Это же…”- даже не дождавшись, когда солдатка договорит, Маша обошла её и сломя голову помчалась на поиски Царя. Наугад распахнула одну из дверей коридором ниже. И не ошиблась, как бы это ни было странно. Там действительно кругом стола собрались Царь, Князь, Иван, Митька и Сильвестр. -“Вы что, забыли?”- вскричала девица, встав в дверях –“Это заморские верёвки негорючкой пропитаны. Наши - просмоленные! Раз хвати огнём - и займутся...” – мужчины только переглянулись. И в самом деле, как они сразу не сообразили? Очевидно же! Однако Сильвестр как с цепи сорвался. Яростно-спешно пересёк он комнату, вытолкал Машу за плечи в коридор и захлопнул за собой дверь. Там, дрожа от ярости и не отпуская её плеч, он тихо спросил: -“Когда же вы, Марья Никитична подслушивать-то научились?”- с вызовом Маша вскинула подбородок и ответила: -“А вы когда думать разучились? Я вам не Ангел-Хранитель. А если бы не узнала?” -“А от кого узнали?” -“Сорока на хвосте принесла!”- Сильвестр сильнее сжал её плечи; синие глаза его недобро сверкнули. -“Не заговаривай мне зубы. Кто сказал?” -“Дурак!”- от такой наглости офицер опешил. -“Марья…”- Марья его не дослушала. Извернулась и вырвалась из его цепкой хватки. Но тут же заверещала от боли. Сильвестр не выдержал и со всей дури дёрнул её за волосы. Маша наощупь ударила. Тот, опомнившись, отпустил её. Со слезами на глазах она убежала. Выглянувший наконец из комнаты Иван застал Иевлева сидящим в конце коридора на подоконнике. Тот сидел и внимательно смотрел на свою правую руку. Солдат подсел и спросил: -“Что случилось?”- Сильвестр ничего не ответил-“Довела тебя Маша?” -“Да не то, чтобы довела, но…. Она столько раз в самое пекло адово лезла, что хочется её ударить по башке наотмашь как дитёнка, чтоб не совала нос куда не надо. Я и дёрнул её за волосы…И это после того, как она меня спасла.”- он глубоко вздохнул- “Как думаешь, простит?”- Иван улыбнулся и, спрыгнув с подоконника, сказал с тихим смехом в голосе: - "Не терзайся, друг-Сильвестр. Маша отвыкла от тебя, ей нелегко с тобой говорить, смотреть на тебя. Хех...она вчера мне сказала, что у неё в голове как будто книжный шкаф развалился - столько воспоминаний вдруг разом открылось - неудивительно, что она так себя ведёт. А теперь пошли, Андрея найдём. Надо подкрутить кое-что у черепах. Я там одну штуку придумал, если удастся, то вообще здорово будет!”. Повеселевший Сильвестр сполз с подоконника и последовал за другом. Говоря о двух днях на всё про всё, мужчины явно погорячились. Шутка ли, простоять технике три с половиной года в темноте и переменной сырости. Конечно Андрей старался поддерживать черепах в рабочем состоянии, но всё же двух вылазок в год на пару с Иваном было недостаточно, и, в результате, починка черепах затянулась на четыре дня. К тому же надо было собрать пехоту и конницу, без них никуда, даже в условиях так называемого современного боя, как говорил техник, так что проваландались целую неделю. Однако, раннее-раннее, полуночное утро десятого дня друзья встречали на телегах и подводах в поле. Спать накануне отбытия даже не ложились, всё доделывали что-то, а потом, отстояв напоследок службу, решили ехать в ночь. Теперь же, три дня спустя, в холодных сумерках почти все спали. Посапывала конница. Спал и бормотал во сне Князь, резко постаревший за эти несколько дней; спали, склонившись друг другу на плечи, Маруся и Иван; спала Маша-Лиза, едва упросившая накануне мужа взять её с собой – отец за все девятнадцать лет уже устал ей препятствовать, и потому решающее слово оставалось за Даниловым. К радости принцессы, оно было положительным, и теперь она мирно посапывала на возу с дровами. Там же спала и Данилова, судорожно завернувшись в кафтан. Даже Сильвестр, за долгие годы пребывания на севере Русской Земли привыкший не спать в любое время дня и ночи, и тот дремал в седле, а про сидевшего на крыше одной из черепах усталого мастера и говорить нечего. Не спала только вечно бодрая, удалая пехота да Митька. Без обычной шутовской размалёвки, бледный и красногубый, как вурдалак, он напряженно смотрел на восток, где тонкой, холодной, белёсо-рыжей полосой чуть выглядывала из-за леса заря. Поля, меж которых пролегала их дорога, были пусты и черны. Ни единой живой души не виднелось в их застланной густым туманом дали. Митька с малых лет боялся тумана, и сейчас ему было не по себе: так и казалось, что сейчас покажутся в тумане вражеские факелы, послышится скрежет чужих сабель. Но нет. Ничего такого и в помине не было. Мерно постукивали и поскрипывали колёса, мирно спали люди. О грядущей баталии напоминали только черепахи, с глухим лязгом ползшие по две или три между каждыми двумя телегами, и дружно храпящие артиллеристы. Тревожная рыжая заря занималась впереди, мелькала меж голых верхушек деревьев сменившего поля густого леса. Всё ярче разгоралась из-под земли медная монета солнца, и когда часа через два телега выехала на последнее поле, солнце всех едва не ослепило, так ярко оно горело в серо-голубом, полускрытом облаками небе. И в этом ослепительном солнечном пламени почудился шуту белоснежно-сияющий, огромный всадник с золотою саблей-лучом, направленным вниз, в стан свеев. Вторую руку он протянул им, русским, и лично ему, Митьке, в благословляющем жесте. Лучом скользнула рука на сосну, стоявшую на опушке слева, и растаяла в зарничном золоте, как и сам воин. Никто уже не спал. Телеги и черепахи, повинуясь чётким указаниям Ивана-солдата и полковника Никиты, расползались по заранее оговорённым местам вдоль леса. Солдаты ставили палатки, строили редуты, развозили по позициям пушки, таскали мешки с песком и бочонки со смолой и порохом, расставляли катапульты и насыпали горючие смеси, заряжали мушкеты и точили сабли. Сам Митька выполнял бесконечные поручения: это передай тому, то передай мне, сё скажи им. Он как угорелый носился по их стану с этими передачами и попутно наблюдал за друзьями. В который раз. Маруся что-то тихо шепчет Ивану, отвлекая того от командования. Но тот похоже даже рад, улыбается, что-то отвечает ей такое, что и она веселеет. Сильвестр что-то настойчиво выспрашивает у принцессы, которая явно мечется между желанием рассказать родственнику всё как есть и мыслью послать его куда подальше. Андрей с Машей спорят, как лучше расставить телеги с боеприпасами, пытаясь сердитостью скрыть боязнь расстаться навсегда. На обоих – сине-серое: на сестре её старый сарафан, на брате – рубаха. Из единого полотна сшитые, в единой церкви освящённые их общей бабушкой, Царствие ей Небесное. Как кольчуга для них эти вещи. У него тоже есть свой оберег - дедов свисток, деревянный с нацарапанной дедом птичкой-петушком, когда сам дед ещё мальчишкой был и в театре придворном играл. А он вот сам – шутовствует. И неясно, что сказал бы дед. “Ай, ну его, вон опять зовут!”- подумал Митька и помчался вприпрыжку к зовущему его Князю. Тот что-то нашептал ему на ухо и отдал какую-то бумагу, свёрнутую вчетверо. Шут разом помрачнел, хотел было возразить, но не стал и спрятал бумагу во внутренний карман поношенной пёстрой шутовской куртки.