А на нашем дворе... Повесть Первая

Грянул бой, кровавый и грязный. Не самый страшный. Не страшнее во всяком случае того, в котором Иван-солдат, рискуя всем, пешком шёл на обезумевшего Карбараса. Но он был непривычно слаженным. Никакой самовольщины, всё по стратегии, по приказу. Приказ: “Ни шагу назад!”- всё предельно ясно. И от того страшно. Страшно Солдату, до этого на врага шедшего чуть не с голыми руками, впервые стоявшему в бою почти на месте и командовавшему батареей. Страшно Сестринскому полку, готовому в миг короткого затишья выскочить из укрытия и помчаться в самую гущу боя вытаскивать из-под огня раненых. Грязь на старых, давно насквозь промокших сапогах. Кровь. Горький чёрный чад над полем боя. Глухие ночи, одиноко взрывающиеся на крайних позициях. Хмурые дни по локоть в крови. Крики раненых. Стоны умирающих. Мат-перемат вперемешку с молитвами. Хриплый кашель. Холод. Смерть.

Спокойствие командиров и храбрость солдат медленно, но верно делали своё дело. В две с половиной недели ожесточённого боя, сквозь смертоносные перестрелки - вот уж где воистину развернулся оружейный гений Соколова-старшего - среди обугленных остовов изб, в слезах на закопчённых лицах и несметных крестах из почерневшей осины, сквозь шальную лесную посечь, где раскуроченные берёзы скрывали и своих, и чужих, где щепки были хуже пуль, где весенняя трава безудержно рвалась из-под гусениц черепах и оплетала колёса пушек, захватчик был смят и отброшен по всей площади вторжения почти до границы. Но победа, несмотря на относительно короткий срок рождения, далась тяжело. Свеи не желали отдавать и пяди захваченной им земли, буквально вынуждая русских идти на переговоры. Возможно на них бы и пошли, но мастер Данилов на корню пресекал такие разговоры. В итоге, многие солдаты и офицеры пожертвовали своими жизнями, раненых было не счесть, как солдат, так и мирных жителей, добровольно помогавших фронту кто чем мог. Нужно было везти свежих – как жутко это звучало! - людей, лекарства, продовольствие и искать, по мере возможностей, пропавших без вести. Поэтому было решено везти всех, кто без гримасы боли не мог держать оружие в руках – к слову, именно так раненых и проверяли - в Покровский женский монастырь, в народе прозывавшийся Неблизконедалёким. Любой путник мог обрести в нём кров и пищу. Со всех концов Земли Русской к нему были протоптаны короткие тропинки, а в народе ходило поверье, что тому, кто сбился пути и не чает спастись, в любой стороне откроется дорожка к воротам обители. Главным назначили Ивана-солдата. С ним ехали все три Марии, сполна насмотревшиеся на кровь и ужасы войны, если опираться на сказанные в запале Князем слова, и Митька. Ехать решено было днём и так, чтобы дотемна успеть добраться. По лесу рыскала шайка свеев, а отряд под командованием Иевлева не появлялся уже четвёртый день. Князь так растревожился по поводу пропажи Сильвестра, что перед самым отправлением обоза заявил, что если встретится он им, то пусть себе его забирают, пусть отдохнёт. На том и расстались. Маша просила друзей её не ждать, ехать вперёд. Мол, травка здесь целебная растёт, собрать надо бы. Если остальные и могли поверить, то Иван - нет. Он-то прекрасно понимал, зачем подруга их об этом просит. Понимал и то, что останавливать её он не имеет права. Слишком долго другое её останавливало. Потому он лишь молча отдал ей свою сумку с бинтами и трижды перекрестил. И отвернулся, пряча набежавшие слёзы. Обоз проехал вперёд и вскоре оставил девицу далеко позади, скрывшись за деревьями. Маша спешилась и, ведя коня под уздцы, медленно пошла по тропинке, уходившей в сторону от лесной дороги. Там, думала Маша, там должны найтись какие-то следы, способные помочь ей найти Иевлева. Но там был лишь резкий холодный ветер, как ни странно не относящий порохом, да шёлковая, мирная белоснежность застланного облаками небосклона. Молодая, нежно-зелёная, шёлковая травушка уже достигала колен и опутывала ноги девицы и корни ещё не одетых листвой деревьев, новые веточки берёз и свежие иголочки елей ласково лобзали шею и ладони, а синички так оглушительно синькали, что девицу стало резко клонить в сон. Собравшись с силами, она зашагала быстрее, но будучи не в силах сопротивляться Весне, влезла в седло и сомкнула глаза, склонившись на шею коню. День давно уже перевалил за полдень, когда Маша внезапно распахнула глаза и села в седле ровно. Лес остался далеко позади, холодный ветер стих, а облака на небе превратились в грозные серо-лиловые тучи и грозно-предупреждающе грохотали всё громче. Маша пустила было коня галопом, но тут же натянула поводья, да так резко, что конь встал на дыбы и она едва не выпала из седла. С трудом вернув равновесие, Маша соскочила наземь и подбежала к берёзе, росшей неподалёку. Под ней, раскинувшись на примятых ростках ржи и всё той же траве, кто-то лежал. Маша сделала ещё пару шагов и вдруг упала на колени, у самого тела, и зарыдала. Протяжно, по-женски, как только лада по ладу своему убивается. Склонилась головой на широкую окровавленную, в разорванной рубахе грудь Сильвестра, приникла лбом к тому месту, где сердце его билось недавно…..И Сейчас! Билось сердце, стучалось честное в груди молодецкой!