А на нашем дворе... Повесть Первая

Не обращая внимания на дождь, тугими плетьми хлеставший по спине, утёрла горючие слёзы, стащила с друга разорванную рубаху и кафтан, промыла раны водой из фляги, перевязала раны. Одела затем и взвалив на плечи затащила в седло. Села сама спереди, отёрла мокрую от дождя шею и огляделась. И, о, счастье! Невдалеке виднелась целая, не спалённая врагом, деревня. Предельно быстро, чтобы не навредить раненому ещё больше, погнала она своего коня туда, придерживая одной рукой друга, а другой держась за поводья. Знахарь к счастью был дома. Чуть не со слезами на глазах, кинулась ему в ноги потрёпанного вида девка, до этого на собственных плечах втащившая в почерневшую и обуглившуюся со всех сторон избу здоровенного парня, всего в крови. На коленях умоляла его исцелить, помочь, сумку с бинтами свою отдала. Хорошие бинты, только в столице, да в Неблизконедалёком такие делают. Что ж тут поделаешь? Немало времени понадобилось старенькому знахарю, чтобы залечить раны Сильвестровы. И ни на миг не покидала раненого Маша. Прятала глаза, отворачивалась, но руки друга не отпускала и не переставала шептать Трисвятое. “Здоров друг твой, но ещё не очнулся. И не исключаю, что может не очнуться. Береги его, пуще глазу береги.”- этими словами он дал понять Маше, что закончил. Та в ноги поклонилась целителю, хотела заплатить, но тот отказался. Хотел помочь, говоря ещё что-то попутно, но Маша попрощалась и, взвалив Сильвестра на плечи, покинула избу. Затащила на коня, села сама и спешно поехала снова в поле, к той берёзе, под которой нашла Иевлева. Но едва она подъехала к тому месту, как поняла, что не знает, куда ехать. В безлунной ночи не было видно ни зги. Тучи расползлись, но тусклые звёзды не давали никакого света. Разозлилась Маша на саму себя, что не додумалась, дура, спросить у старичка дорогу к монастырю. Но тут же осадила себя, поехала куда глаза глядят. Но ни дороги, ни торопки, ни указателя, будто стёрлось всё с лица земли и нет будто ничего, кроме них двоих, коня и поля. Совсем девица разозлилась, закричала в кромешную синь небесную: -“Господи, да за что же мне всё это!? За что караешь, для чего? Меня ладно, но ему за что? Сначала этот горе-богатырь, пожары, война, смерть на каждом шагу, а теперь ещё и ты, Иевлев. Горе ты моё горькое, венец мой терновый. Хоть бы кто убил тебя, сокол мой! Растравил всю душу мне, злодей, разодрал в кровь сердце моё! Друг сердечный, что молчишь, почему не отзываешься? Что терзаешь, лучше умер бы, чем себя и меня мучить, горе моё не беда. Зачем, зачем ты снова повстречался? Говори, не молчи!” – сквозь рыдания говорила Маша. Потом затихла, шумно вздохнула. Ей показалось, что руки Сильвестра, закинутые ей на плечи, дрогнули. В поле было тихо-тихо, ветра не было. Подняла Маша голову, а в небе как прежде горят звёзды. Но какие! Яркие, частые, крупные как жемчуг. И много их, далеко их видно, глубоко в небо можно заглянуть. Улыбнулась, рукавом утёрла слёзы, пихнула локтём чуть Сильвестра, чтобы с коня не съезжал и тихо шепнула в небо: -“Помилуй, Господи, нас грешных и спаси!”- гулко отдался в небесную высь её голос и вернулся, рухнул на голову свежим ветром. Конь на ветру заржал, руки вновь дрогнули, а губы сами сложились в улыбку. “Выйду ночью в поле с конём. Мы с конём по полю пойдём. Мы пойдём с конём по полю вдвоём, Мы пойдём с конём по полю вдвоём. Ночью в поле звёзд благодать, В поле никого не видать, Только мы с конём по полю идём, Только мы с конём по полю идём. Сяду я верхом на коня – Ты неси по полю меня. По бескрайнему полю моему, По бескрайнему полю моему. Дай-ка я разок посмотрю Где рождает поле зарю! Ай, брусничный цвет, алый да рассвет. Али есть то место, али его нет. Полюшко моё – родники, Дальних деревень огоньки, Золотая рожь да кудрявый лён – Я влюблён в тебя, Россия, влюблён!”- и с силой, выдохнув на всё широкое поле: “Будет добрым год-хлебород, Было всяко – всяко пройдёт! Пой златая рожь, пой кудрявый лён, Пой о том, как я в Россию влюблён! Пой златая рожь, пой кудрявый лён…. Мы идём с конём по полю вдвоём…” На востоке разгоралась радостная, благовестная заря. Золотые лучи били по плечам и отражались светло и тепло от проступающих в утреннем тумане маковок церквей. Сверкнули вдали на рассветном солнышке белоснежные стены Покровского монастыря. Руки крепко-крепко сжали плечи и голос спросил, тихо улыбаясь: -“Не спишь, взыскание моё?”