А на нашем дворе... Повесть Первая

-“Не спишь, взыскание моё?» -“Не сплю.» — улыбнулась сквозь набежавшие — в который уж раз — слёзы Маша –“Живой?» -“Живее живых! Так хорошо….Куда ты меня везёшь?» -“В монастырь.» — Маша едва не рассмеялась во весь голос. -“Это ещё зачем?» — Маша прикрыла рот ладошкой, будто зевает. -“Отдам тебя туда, чтоб глаза мои тебя не видели!» — Сильвестр был окончательно сбит с толку, но смех девицы всё мгновенно расставил по своим местам, и он тоже рассмеялся. Потом спросил: -“Ну, а если без шуток?» -“Да Царь велел везти всех раненых в Неблизконедалёкий, там их лечить. Оставшиеся в столице полки сюда приведёт Иван-солдат, он в монастыре не останется с нами сидеть.» -“А с вами, это с кем?» -“Со мной, двумя другими Мариями и Митькой. Князь ещё сказал, что если мы встретим тебя, то чтоб себе забрали, не посылали к нему. А куда ты, кстати говоря, пропал? Мы ж тебя обыскались, уж не знали что и думать!» — обернулась к другу Маша. Тот отвернулся, пряча глаза. Тяжело и сдавленно вздохнул, будто грудь ему сковало обручами железными, и покачал головой. Девица чуть толкнула его затылком в плечо, мол, рассказывай, не бойся. Тот вновь вздохнул и, не поворачивая головы, тихо заговорил: -“Несколько дней назад, перед одной из атак, Митька передал мне царский приказ. В нём сообщалось, что я должен найти и уничтожить свейскую шайку разбойников, безобразничавшую в нашем лесу. В помощники он мне давал пятерых человек, и знаешь, что? Все эти пятеро оказались государственными преступниками. Их должны были казнить в тот день, когда началась война, но они, воспользовавшись создавшимся положением, попросили Царя о том, что в молитвах называют «кончиной непостыдной». Тот обещал подумать. И придумал ведь, решил меня палачом сделать. Так и случилось. В стычке со свеями погибли все. В живых остались лишь я да главарь шайки. Я за ним гнался до самого поля, там он меня и ранил. Мне потом ещё казалось, что он куда-то меня тащит, но соображал я уже плохо. Помню только какую-то паутинистую зелень, и всё.» -“Берёза то была. Я тебя под берёзой нашла, думала ты уже мёртв. А ты живой оказался….А про царский приказ…. Тебе ж почему это поручили? Потому что любой другой отказался бы наотрез, не стал бы выполнять этот приказ. Даже не приказ, а просьбу. Последнюю, весьма при том достойную, несмотря на однозначную обречённость на смерть.» — лицо Сильвестра как-то просветлело. Он благодарно склонился лбом на плечо Марье. Та повернулась, коснулась лбом его головы и тихо молвила: -“Прости за всё!”- тот приподнял голову. -“Ты чего это, прощаться никак вздумала?» — без тени улыбки спросил молодец. -“Нет, просто я стольким тебе….”- последние слова потонули в грохоте выстрела. Парень с девицей разом оглянулись: мчась во весь опор на вороном коне, гнался за ними всадник с пистолетом в руке. Так и обмерла от ужаса Маша, увидев его. Соскочила Маша наземь, села позади Сильвестра, и, прежде чем тот успел что-либо сообразить, дотянулась до поводьев и пустила коня бешеной скачкой к уже совсем недалёкому монастырю. Вот и мост переехали, а тот гонится, стреляет, только пули мимо свистят, не задевают. Влетели в ворота, лязгнули засовы за ними. Так и ушёл враг несолоно хлебавши. А во дворе их уже ждали верные друзья, если и не идущие с ними бок о бок, то ждущие и молящиеся неустанно. Вот и сейчас их светлые глаза, добрые улыбки и распростёртые в объятиях родные руки готовы поддержать их и защитить.

Прошло две недели. Бесконечно спокойно, тепло, согревая милосердием и пониманием встретили наших друзей сёстры Покровского. Ребят разместили на верхнем этаже гостиницы, молодцов поближе к лестнице, а девиц ближе к концу коридора. Причём, Машу-Лизу в тот день, когда вернулись Марья с Сильвестром, переселили из комнаты в конце коридора в комнату, задняя стенка которой была обращена к котельной, находившейся позади гостиницы, стоявшей напротив правого, пустовавшего крыла здания, где располагались кельи. Там разместили раненых солдат; тяжёлых снизу, а тех, кто поживее — повыше, чтобы не маячили перед очами и оклёмывались побыстрее, как признавалась потом Марусе подруга детства, сестра Михаила, до пострига — Маришка Лыкова.

Разверзлись хляби небесные. Весь двор и дорогу мгновенно развезло и приходилось помимо бесконечной беготни между госпиталем, кладовыми и собственными комнатами ещё и класть по всем тропинкам настилы. Доски были тяжёлые, отсыревали мгновенно, грязи было по колено и люди чуть не плавали в холодной глине и песке. Но всё же, жизнь текла своим чередом, несмотря даже на такие неприятности. Солдаты в большинстве своём выздоравливали, перемещение из здания в здание устаканилось, Иван каждые два дня отписывал целый отчёт из столицы. Однако, никто, даже в свободную минутку, не заводил никаких разговоров, ибо все они, рано или поздно, сводились к тому, когда придётся покинуть эту тихую обитель и пойти в последний, решающий бой. Поэтому, все отмалчивались. Жили как бы не глядя вперёд, пытались забыться в однообразности. Шутили, советовали, подбадривали, молча переглядывались, но не говорили. Однако, ничто на свете не бесконечно, и в один прекрасный день в небесах прояснилось.