А на нашем дворе... Повесть Первая

Остаток ночи после трудного дня, почти целиком проведённого под проливным дождём, Маша просидела на складе, пересчитывая бутылки со спиртом. Когда же утром она вылезла от-туда, то в руках у неё была небольшая деревянная коробочка, внутри которой постоянно что-то постукивало. Там были краски, причём таких цветов, какие только в жизни бывают. Ни на одной иконе, ни в одной росписи не встречала она такой синевы, не замечала такой зелени. Но краски были старые и потому просохшие насквозь. Водой их развести не удалось, Маша ещё на складе пробовала. Чем ещё попробовать — не понятно. С досады девица вытряхнула всё содержимое коробки на постель и внимательно осмотрела дно и стенки, но занятного ничего не обнаружила — ящик как ящик, только рассохшийся от старости. Глянула на образовавшуюся на постели кучку баночек. Поверх неё лежал пожелтевший и обкрошившийся от времени кусочек бумаги. Маша повертела его в руках и заметила выцветшую, кое-где оставшуюся только царапинками надпись. Повернувшись к свету, девица принялась разбирать написанное. На бумажке значилось: «Ежели иссохли, чистого спирту залить по ложке и мешать пока кашей не станет. Не пить, даже если невмоготу. Пётр.». В порыве радости Маша хотела было крикнуть «Ура» но вместо этого дико, хрипло закашлялась, пытаясь заткнуть рот одеялом. Девица второй день отказывалась пить горькое снадобье и не поддавалась ни на чьи уговоры; даже Ивана-солдата, вернувшегося позавчера из столицы в обществе трех полков пехоты и двух взводов артиллерии, один из которых был тут-же отправлен на передовую, она не слушала, хотя тот обладал необыкновенным даром убеждать даже самых упёртых «баранов». И всем уже порядком надоело слушать этот лай, когда во второй половине дня он неожиданно поутих и стал более-менее человеческим. А тем временем, Маша, напуганная чуть не до смерти, громко хлопнула дверью в комнату Ивана, что вернулся третьего дня из столицы с великой конной ратью и несколькими крытыми возами пороха. -“Так, Ваня, давай сюда скорее свой отвар…сил моих нету, помереть можно со страху!» -“Ай, а что ж ты так сразу лечиться захотела-то, а?”- поднял насмешливый взгляд от бумаг солдат. -“Ой, да он мне посулил, что пристрелит меня, если я не буду лечиться: чтоб сама, говорит, не мучилась и его не мучила. Ну, ладно, пообещала, что буду честно пить отвар и пошла; пошла, да и задумалась. И ходила так долго, даже не знаю сколько, спирт для красок искала. Нашла-таки, только с какой-то радости двери перепутала. Открываю, значит, дверь, а там… Мать честная, душа в пятки ушла! Стоит Сильвестр с пистолетом в каждой руке и спрашивает: «Лекарство не нашла?». Я тут дверью хлоп и давай Бог ноги! Это тебе смешно, Ваня, стоишь-ухохатываешься, а мне такой страх Божий увидеть ещё раз…да ни за какие коврижки! Давай сюда отвар, шкуру свою спасать буду”- и Маша шумно выдохнула в попытке прийти в себя. -“Ну, так-то лучше. Держи!» — и Иван с улыбкой протянул подруге глиняную кружку с отваром — «За то, чтоб ты слышала меня с Сильвестром, и слушала.» -“За то, чтоб вы оба не свихнулись» — и Маша до дна осушила кружку, довольно кося глазом на согнувшегося в приступе смеха солдата. К ночи в обители стихло. Завершилась вечерняя, какая-то необыкновенно грустная служба, смолкла звонница и все уснули богатырским сном. Только Маше не спалось; она одна не утыкалась носом в подушку и не видела десятый сон. Нездорово блестящий взгляд её бегал из стороны в сторону и что-то искал. Чуткое ухо слушало беспокойную тишину ясной весенней ночи. В комнате было не то жарко, не то холодно; полумрак, до того не пугавший, не дарил обычного покоя. Свечка то слишком ярко била светом в левый глаз, то еле теплилась от наплывшего ярого воска. Рука силилась взять щипцы и убрать нагоревшее, но не было сил. Как не было сил и встать и посмотреть, что за шорох под распахнутым настежь окном. Маша лишь слабо мигая больным взглядом смотрела на отодвигающуюся занавеску и странную тень у стены. Чёрная, чернее ночи… Почему эта Птица и здесь? И почему если она, то двигается?..сквозняк….дверь открыта…почему» — медленно плыли мысли в её воспалённом сознании, тогда как тень, шагнувшая из угла, была уже рядом и в упор смотрела на неё. нет, в неё! Сумрак, окружавший тень, расплывался, ложился туманом на саму девицу. Плотным одеялом он прижимал её к кровати, слепил глаза, не давал дышать, заползая в грудь, мутил разум. Всё угасло вокруг, лишь проявлялись ужасные, но слишком туманные для ужаса черты того, что было под капюшоном плаща, скрывавшего тень. Жгучий взгляд хлестнул лицо, путами ложась по рукам и ногам, закручивая в омут и унося вверх, к чему-то, вроде и светлому — огоньку какому-то — но сулящему не спасение, не свет…….но мрак и смерть! Маша сопротивлялась, пыталась вырваться из потока, упасть, но огонёк неумолимо приближался. И вдруг полыхнуло пламя совсем близко! , обхватило на мгновение! и тут же так стало легко и свободно, что уж не смерть ли это? Мягкий синеватый сумрак окружал девицу, а кто-то рядом чем-то шуршал и шептал что-то испуганное и сердитое, но доброе. Чиркнула спичка, вспыхнул свет и оказалось что рядом с кроватью стоит Сильвестр со свечой в руке и грозно на девицу смотрит. Маша было приподнялась, но тот сердито закатил глаза, прямо-таки припечатал подсвечник к тумбочке и настойчиво подтолкнул девицу обратно в кровать, говоря: -“Ну что же ты за горе невиданное? Лебёда моя? Ты же чуть не задушилась одеялом, ты же при смерти была; а не случись кого рядом, если б сердце не почуяло? Ну нельзя же так.» — ласково провёл прохладной ладонью по ещё не остывшему девичьему лбу Сильвестр — «Что ж ты мне с вечеру, ни словечком не обмолвилась о хвори своей? Где лекарство-то лежит?». И, не дожидаясь от насупившей брови Маши ответа, он закопался в ящике тумбочки и вскоре выудил от-туда склянку с зеленоватым порошком, растворил в остатках недопитого вечером отвара и заставил девицу выпить получившееся лекарство, внимательно наблюдая со стула, чтоб до самой последней капли. Та с трудом добралась до дна, едва не задохнувшись от жгучей горечи, но всё же нашла силы улыбнуться. Снова легла, устало прикрыла глаза и чуть слышно молвила, глотая постепенно утихающую боль в горле: -“Прости.» — Сильвестр не сказал ни слова. Он молча положил на место склянку, встал, и уже хотел выйти из комнаты, но его удержала за руку Маша. Она схватила его ладонь обеими руками и прижала к щеке. И снова повторила: -“Прости.» — Он понял. И остался -“Не бойся, не уйду.» — улыбнулся он, глядя как просветлело лицо подруги — «С тобой буду, не оставлю одну.» — и, в подтверждение своим словам, Сильвестр закрыл окно и сел в изголовье кровати. Приложил руку ко лбу Маши и стал чуть раскачивать её голову. Девица уснула почти сразу, а сам Сильвестр ещё какое-то время сидел и смотрел то на пламя свечи, то на спокойную, чуть заметную улыбку алых губ Маши. Вскоре и сам он уснул, а ладонь его сползла со лба и вскоре оказалась схвачена маленькой и шершавой ладошкой спящей девицы. Вновь всё замерло кругом, но тишина стала другой, мирной и доброй. Уже под утро Иван-солдат заглянул к Маше в комнату, да так и встал, не в силах скрыть улыбку. Сокол и лебедь были вместе. На спине лежавшая Маша держалась за обе руки Сильвестра крепко-крепко, а затылком упиралась в его широкую грудь. Сам Сильвестр лежал теперь поперёк кровати в её изголовье и не давал Маше сбросить одеяло, придерживал его локтями рук, кольцом обвивших девицу. Хотел было Иван разбудить милых, но передумал и, всё так же улыбаясь, осторожно отступил и прикрыл за собой дверь.