А на нашем дворе... Повесть Первая

Однако, утро спокойным не выдалось. Едва только все проснулись, внизу, во дворе раздался топот копыт и истошное ржание коня. Примчался тот, кого уж совсем не ждали — Фома, Иванов брат. Напуганный, чумазый, растерявший весь свой обычный запал — примчался он прямиком с фронта со странным приказом: «Выезжать немедля! Всех кто жив.» Только стали собираться, как из лазарета, спотыкаясь и размахивая руками, выбежала сестра Михаила. Подол её рясы тяжело волочился по земле, оставляя на досках кровавые следы. Срывающимся страшным голосом она кричала, что больше половины здоровых ещё вчера солдат мертвы. Кто зарезан, кто удушен, а кто просто — мёртв! Леденящий ужас сковал сердца друзей. Оставалось только гадать, как всё это и сразу, но недосуг гадать было. Быстро собрались, построили полки и, под колокольный звон и пение молитв, быстрым маршем пошагали. Артиллерию пустили в конец, телеги с порохом в середину. Бухало сердце в груди каждого пушкой, отстукивало Трисвятое. Верста. Вторая. Третья. Десятая. Роща. Снова поле, выжженное дотла, перепаханное копытами и колесами. Двадцатая. Густой лес. Маша идёт пешком, не желает сесть на коня ни в какую. Кругом неё так и кружит Фома, уж и так на коне своём прогарцует, и эдак проедется, и такое словечко молвит, и сякое шепнёт. А Маша ровно и не замечает внимания Фомы, отвечает ровно и спокойно, а иной раз и глухой прикинется, шагает себе и шагает, на коромысло своё неизменное опирается. Видит это Сильвестр и гневается, хочет помочь подруге, отвадить Фому, да Иван не даёт. Сам был братом Иван не доволен, да только замечал кое-что в этом. Уж больно беспокойно иной раз смотрела Маша на Фому, точно боялась и знала что-то. Когда же наконец Маше удалось прогнать Фому каким-то особенно острым словом, он подозвал к себе её, слез с коня и наугад, почти без особой надежды, в лоб спросил: -“Фома ведь приставал к тебе, ты от него сбежала якобы на учёбу в Свейскую Землю на восемь месяцев?» — Марья разом побелела, как в муку окунулась. С минуту молчала, а потом её как будто прорвало: -“Да, Иван. Да! Он всё то время, что я гостила у Маруси ходил за мной по пятам, везде подстерегал да говорил: «Поди за меня Машенька замуж». А я нет да нет, не пойду. А тот злится, думает, что жених у меня уже есть, грозится убить его. Я тогда в конец испугалась, ни с кем не говорила, думаю: «Лишним словцом перемолвлюсь с кем, а Фома и подумает чего, и беды не миновать». А потом…потом на сеновал затащить меня хотел. Тут я и сломалась… Думала, отважу сама, да где…. Сбежала тогда из села, мы с тобой ещё на дороге встретились, ты домой, к невесте шёл. А я к брату, да к Царю в ноги кинулась, спаси меня, проходу нигде не даёт Фома, брат Ивана. Царь люто осерчал тогда на меня, да быстро же и угомонился. Усмехнулся, переглянулся с Андреем, да и выдал мне грамоты с рекомендациями для учёбы. Да только напрасно. Полгода не прошло, а Фому и туда принесло, как узнал-то, даже не знаю. И Сильвестр там же… Я со страху чуть не померла, когда спасала его от ареста. Едва не попались мы тогда, но пронесло. А Фома говорил тогда с лысым командиром, что арестовал Иевлева и….”- Последние слова девицы заглушил мощный взрыв, раздавшийся в середине колонны. Порох пламенем взметнулся до небес. Все побежали кто-куда, и Маша с ними. Только не суждено было ей далеко убежать. Что-то ухнуло ей на голову и всё разом пропало: и шум, и огонь, и крики. Только бухало в голове: Святый Боже……. Святый Крепкий…. Святый Безсмертный…… Помилуй… Нас. -“Куда вы дели мою сестру?» — собрав остатки спокойствия, хрипло прошипел техник, глядя прямо в глаза Ивану и Сильвестру. Те, чумазые и злые как черти, переглянулись. Солдат — невиданное дело — зажмурился от страха и выпалил: -“Делай со мной что хочешь, друг, но твоя сестра в плену у свеев.» — мастер ничего не ответил. Иван приоткрыл один глаз и увидел, что тот как лежал под черепахой с ключом в руке, так и лежит, даже не пошевелился. Только пальцы посинели от натуги — так сильно мастер сжал ключ. Иван вздохнул и сказал самое страшное: -“Мой брат — предатель. Я долго не мог понять, почему он приставал к моей невесте и куда он исчез после войны с Карбарасом. Я пытался его выследить, но ничего не получалось! И тут объявляется он с приказом выступать. Откуда, если его на фронте не было? Маша мне рассказала всё. От начала….и….до конца. Я бы ещё спросил, но тут взорвался порох, и все побежали кто куда. А когда опомнились, то ни Маши, ни Фомы нигде не было, и след их простыл. И это……не всё. Утром, когда примчался брат, выяснилось, что около половины солдат, ещё вчера здоровых и готовых хоть в рукопашную, мертвы. Ну, а когда мы узнали от Князя, что никакого приказа он не отдавал, то, сам понимаешь…» — дальше солдат говорить не мог и, подавляя горькие, жгучие слёзы, пошагал прочь. Андрей не знал что и сказать. Он перевёл взгляд на Сильвестра. Тот стоял недвижим, скрестив руки на груди и мрачно смотря на восток, туда где в лагере врагов, в одной из палаток, лежала Маша. В ответ на взгляд друга, он тихо повторил: -“Я не всесилен, техник. Сейчас всё зависит только от неё самой.» — Техник хмуро кивнул и оттёр пот с чёрного от сажи лба. Расслабляться было нельзя. Война — просто трудная работа, всё ещё закончится хорошо. Наверное. Здесь всю ночь горела звезда одинокая И туман прозрачный лежит у реки Здесь берёзы белые, травы высокие Враг не должен дальше пройти А закаты алые, алые, алые Перед боем выстрелы не слышны Не об этом вместе с тобою мечтали мы За четыре дня до войны Маша стояла перед Фомой не поднимая глаз. Не слушала его слов, не глядела на него, лишь молчала. Каждый из этих трёх дней, он приходил к ней утром, днём и вечером, как ядом травил. И говорил, говорил, говорил……… Просил, уговаривал, молил, угрожал. Но она его не слушала: молча стояла, прижимая к себе, как любимую игрушку, коромысло и не подпуская Фому ближе чем на пять шагов. Тот терпел, хотя по недоброму огоньку в его глазах, можно было догадаться, что его это приводит в бешенство. Вот и сейчас он ушёл, озверевший до невозможности от разговора с глухонемой пленницей. Пленница, в свою очередь, как только недожених вышел прочь, принималась метаться по палатке как раненая птица. Ей уже осточертело это бездействие. Третий день она сидит здесь, безо всякой охраны, и тем не менее не может и шагу отсюда ступить. Она бросалась от стены к стене и обратно, то плача, то смеясь, то садясь и впадая в странное беспамятство. И так все предыдущие два дня. Однако сейчас, когда день клонился уже к вечеру, она решилась-таки выйти из палатки. Вышла чуть пошатываясь от резко налетевшего ветра, опираясь на коромысло. Оглянулась и тихо пошла между других палаток и шатров вдоль по лагерю. Свеи с любопытством на неё озирались, но особого внимания не являли и не пытались преградить ей путь. Маша шла всё смелее и смелее, прибавляя шаг. Уже вертелся на языке сладкой горечью вкус скорой свободы, ледяным ветром бившей ей в лицо. Уже бежала она и уж близок был перелесок, по которому можно было без страха пуститься опрометью к своим. Недалече, да только Фома был ещё ближе. Настиг, схватил, перекинул через плечо и, исступлённо брыкающуюся, царапающуюся и кусающуюся понёс обратно, в палатку. Там осторожно спустил на землю, взял её руки в свои и, немного погодя, глядя ей в серые, полные горьких непролитых слёз, горящие жгучей ненавистью к нему, глаза, молвил: -“Нет тебе пути отсюда, и думать забудь! Я убью, но не выпущу тебя. А уж коли ты любишь его, то сама пойдёшь под венец. Наше командование решило ударить по их левому флангу, где находятся пушки, повреждённые взрывом. Я их уговорил не делать этого, с тем условием, что я сегодня же женюсь на той, что представляет угрозу для нашей победы. Побеждать будем по-честному, но только так. Согласна?»