Кукушата

Сегодня мой любимый день. Не потому что я уезжаю в Китеж. Я бы осталась, если б можно было. Но монастырский приют – это вам не хуторок в степи, где каждые руки на счету. Даже будь я вчетверо слабее и тупее – всё равно бы отправили. Пренебрежение Господним даром есть великий грех – матушка Евлампия нам это каждый день повторяет. Сегодня день святой Ксении Вешнепольской. Именины моей сестры Ксаночки. Её нет сейчас рядом со мной, но она живёт где-то на просторах Славии и может быть, тоже меня вспоминает. Я закрыла глаза и представила себе сестру. Ксаночка ниже меня на голову, худая, загорелая, волосы выцвели под солнцем. В моём подарке она смотрится неуклюже и диковато – к покрою монастырки (1) надо привыкнуть. Вышитый ворот съехал набок, оголив плечо, перечёркнутое беловатой ниточкой давнего шрама. Говорят, что маленькие дети ничего не запоминают. Может и так. Может, мне просто приснилось, как мы лежали в ряд – четыре тугих свёртка, и женщина, похожая на судьбу, по одной забирала сестёр, пока не подошла моя очередь. Две другие девочки снились мне всего пару раз. Я только и знаю, что одна из них черноволосая и со своей короткой стрижкой похожа на пацана, а у другой русая косичка. И глаза у обеих синие – как у меня, как у Ксаночки… «Господь посылает нам знаки, чтобы мы их увидели. Но так легко ошибиться и принять свернувшуюся кольцом змею за нарядный браслет». Это из поучений святой наставницы Таисии. Может быть, мои сны – всего лишь сны, а не знак Господень. Но три полнолунных ночи каждый месяц – свидание с Ксаночкой. Одностороннее – она меня не видит. А я вижу только её, весь окружающий мир прячется в тумане… - Матушка Евлампия! – донеслось снизу, и дубовая дверь тяжко застонала под кулаком отца Дионисия. – Матушка Евлампия, снизойдите, я вам деву младую привел во святое крещение! Матушка Евлампия!.. - Да иду уже, иду! – отозвалась моя крестная. – Все вам подавай немедленно, отче Дионисий! Я ж вам не птица, чтобы крылами махнувши, в одно мгновение вниз слететь! Я, грешная, по лесенке, потихонечку, шажок за шажком… - голоса стихли, но ненадолго. - Настенька, солнце мое, снизойди-ка к нам! И рубаху крестильную прихвати! Сердце бухнуло и пропустило удар. Я метнулась к сундуку, схватила льняную сорочку и верхнее платье – то самое, которое я сшила для Ксаночки. Это была она. Моя сестричка. Загорелая, с копной соломенных волос, с китежскими поручьями (2) на обоих запястьях… Худая, недокормленная, лопатки и поясница исчерканы шрамами, сгорбилась, втянула голову в плечи… Сестра. Сестрёнка моя ненаглядная… Я помогла ей избавиться от старой одежды. Ксаночка ёжилась и ждала неизвестно чего, глядя на нас с матушкой глазами испуганного рысёнка. - Ну-ну, девочка, не бойся, - матушка Евлампия погладила мою сестру по худому плечику. – Всё самое страшное, считай, позади. В Китеж поедешь, выучишься, станешь настоящим Мастером, а не рувгой (3) безликой. - В Китеж?! – пискнула сестрёнка, и её глазищи увеличились вдвое. - С Настенькой нашей поедешь, - матушка Евлампия вроде бы и не заметила ксаночкиного смятения. – Настенька за тобой присмотрит – верно, милая? - Конечно, - кивнула я, бережно распуская тугой узел астрамарской причёски. Выгоревшие добела волосы разбежались по плечам, сестра смерила меня недоверчивым взглядом и сгорбилась, опустив глаза. Потом Ксаночка (уже крестославная (5) дева Ксения, а не безымянная астрамарка) сидела со мной наверху. Она всё так же сутулилась и избегала смотреть на меня прямо, но это ничего – привыкнет! Главное, мы наконец-то вместе. Ксаночка осторожно наблюдала, как я собираю для неё сундук, как отбираю чистые льняные сорочки, аккуратно складываю новые платья… - Тебе не жалко? – выдавила наконец она. - Чего? - Одёжек… - сестра качнула рукой. – Это ведь всё твоё? И платье такое красивое, вышитое… - она расправила подол монастырки. - Мне в радость с тобой делиться. - Почему?! – Ксаночка подняла на меня круглые от потрясения глаза. – Почему тебе в радость? Какие вы странные, крестоносцы, мне же и дать-то взамен нечего! - Ты моя сестричка, - тут я спохватилась, сообразив, что Ксаночка насчёт моих снов не в курсе, да и вряд ли поверит. Пришлось импровизировать, говоря хоть и правду, но не всю. - Матушка Евлампия крестила и меня тоже. Мы с тобой крестные сестры. И я так рада, что еду в школу не одна! Ксаночка притихла и молчала всё время, пока я примеряла на неё сундук и подгоняла наплечные и поясные ремни. На моё «Так удобно?» она лишь кивнула. - Пойдём спать. У тебя сегодня день был сложный, а завтра вставать рано… Сестра лишь горько усмехнулась, но покорно последовала за мной. К поезду мы подошли вовремя, но пришлось немножко ждать, пока стражники выведут из вагона каких-то похмельных бойцов. - Всю ночь буянили, - поделилась с нами бойкая проводница. – Дверь сломали, там купчиха ехала с тремя дочками, стали девочек тащить с собой, а в соседнем купе ведун (6) ехал, так он вступился. Приклеил им сапоги к полу, - тут дева хихикнула, - а тут в тоннель въезжали, поезд дёрнуло, они все, ясен пень, повалились – а он им и ладони к полу приклеил! Так и тряслись до Цепляева на четырёх костях! Сперва-то ругались, грозились, потом ныть начали – поясницы, мол, болят, ноги не держат… Зин, чего там ещё? - Дверь заклинило, - отозвался женский голос. – Открыть не можем, а сюда орлы эти ночью ломились… Девочки, милые, у вас всё в порядке? Наконец-то мы с Ксаночкой смогли сбросить с плеч сундуки. Вроде и недалеко до станции, а намотались. В купе, кроме нас, ехали ещё две девушки – те самые, к кому ломились ночью и, как выяснилось, оторвали щеколду. Попутчицы выглядели симпатично и дружелюбно. Одна пониже и потоньше, с косой-короной, другая высокая, с пышной шапкой черных кудрей и румянцем во всю щёку. Та, что с причёской, представилась первая. - Меня зовут Катя, а это Таня. Мы в Китеж едем, - она улыбнулась и стрельнула в нашу сторону любопытным взором. - Мы тоже. Я Настя. Ксана, моя сестра. Ксаночка судорожно выдохнула и дёрнула ворот, опять съехавший на плечо. - Пирогов хотите? – предложила черноволосая Таня. – Надо сегодня доесть, а то испортятся. Тётя Клавочка напекла на целый полк… - она выложила на столик упоительно пахнущую сдобу. Я мысленно возблагодарила святую Валентину, что на путешественников постные дни не распространяются. А то удержаться было бы очень нелегко. А уж удерживать Ксаночку… даже представить больно. Вот как она оживилась, глаза загорелись! Астрамары, я знаю, молодёжь не балуют. Весёлая Катя болтала за четверых и сумела даже Ксаночку заставить улыбнуться, за что я ей была искренне благодарна. Я узнала, что сама Катя родом из Ждановки, её матушка – волшебница (9) при местной артели, а отец – сельский клирик (10). Таня же выросла с бабушкой и тётками. Что случилось с её родителями, она не сказала, а я не стала навязываться с расспросами. Мне тоже пришлось рассказать о себе, хоть и говорить-то особо было нечего. Как подкинули младенцем под дверь цепляевского приюта, так там и выросла. Учили, как всех – чтению, письму, математике, Закону Божиему, рукоделию и домоводству. К двенадцати годам проверили на таланты, нашли дар целительский и провидческий, стали развивать. А сейчас вот направление в Китеж выделили… Ксаночка, вынужденная поделиться сведениями о прошлой жизни, говорила неохотно, явно через силу, хоть и приободрилась, узнав, что я тоже подкидыш. Сирота, воспитанная астрамарами, где родилась – не знает, табор кочевал по Славии, больше недели нигде не задерживаясь. Учили всему понемногу, потом, когда в отроческую пору взошла, стало ясно, что чревом наполненным ей не бывать… - Кем-кем не бывать? – переспросила Катя, явно с астрамарскими понятиями не знакомая. - Замуж не возьмут, - пояснила Татьяна. – У балахонников (11) годных для замужества девчонок определяют по ширине бедёр. А у Ксанки с этим облом, в штанах за пацана сойдёт. - Тогда нас, негодящих взрастить семя, стали обучать ремеслу, - монотонно продолжила Ксаночка, опустив очи долу. – Сперва отдали к трейям (12), и они год спустя выбрали семерых, достойных принять тайное знание. Остальные же лишились имён, став рувгами… - Дальше всё ясно, - усмехнулась Таня. – Гоняли тебя, как сидорову козу, все, кому не лень. Таскали с собой на противоправное… верно? Сестра кивнула, всё так же не поднимая глаз. - На тебе порука китежская, - Таня бесцеремонно оттянула рукав ксаночкиной монастырки. – Значит, каким-то талантом всё же обладаешь, бездарю второго шанса не дадут. По замкам работала или на стреме? - По замкам, - прошелестела Ксаночка. - Заслуги, твои, ясен пень, подельники себе приписывали. А тебя выставляли безрукой да безмозглой. И когда удача воровская им изменила, балахонники своих выкупили, а тебя – нет. Верно? Ксаночка кивнула, напряженно перебирая пальцами край рукава. Я погладила её по плечу, стараясь успокоить. Ксаночка дёрнулась в испуге, но мгновение спустя покорно застыла. Я убрала руку. Сестра боится меня – это больно, но сейчас она боится всего мира. Надо ждать и быть терпеливой, и со временем Ксаночка поймёт, что я не желаю ей зла. ___________ (1) «Монастырка» – длинное платье прямого покроя с широкими рукавами. (2) Поручье – артефакт-браслет с чарами обнаружения. (3) Рувга – молодой астрамар (4), ещё не получивший взрослого имени. (4) Астрамары – один из кочевых народов, населяющих Славию. Совершеннолетние астрамары носят просторные длиннополые одеяния, цвет которых зависит от общественного положения. (5) Крестославие – одна из двух государственных религий Славии. Крестославие несёт в себе элементы православного христианства и древнеславянского язычества, с преобладанием первых. (6) Ведун, ведима – мистик (7) колославского (8) вероисповедания. (7) Мистики – волшебники-жрецы. (8) Колославие – одна из двух государственных религий Славии. Колославие несёт в себе элементы православного христианства и древнеславянского язычества, с преобладанием последних. (9) Волшебник, волшебница – маг крестославского вероисповедания. (10) Клирик, клирица – мистик крестославского вероисповедания. (11) «Балахонники» (жарг.) - астрамары. (12) Трейя – жрица у астрамаров.