Сомния

Падение. Падение, сопровождающееся лёгким шелестом фиолетовых лепестков снаружи, и опустошённости — внутри. Рука непроизвольно сжалась в порыве гнева, злости на саму себя. Секундная вспышка оказалась способна сжечь куда больше, чем обычные приступы, а после оставила за собой пустоту. Гнев — это всегда то чувство, которое, уходя, выпотрошит, вынет все внутренности, перемешает, и, если будешь хорошо себя вести, возможно, даже всунет всё обратно, но обязательно не в том порядке, не так, как нужно. И этот внутренний бардак не сможет больше функционировать — только болеть. Пустота и боль — цена гнева. Цена любой ошибки. Пальцы расслабились, выпуская из своих объятий небольшой букет ирисов. Цветы грубо столкнулись с тротуарной плиткой, издав последний предсмертный вздох. Неталантливо, как в дешёвых фильмах. Однако же жизнь и сама нередко выглядит именно бездарно и дёшево, разрезая глаз клишированными фразами и событиями, глупость которых граничит с абсурдом. В ушах женщины всё ещё стоял шум спешащих шагов, что отдалялись с неимоверной быстротой и тяжестью, хотя сам объект этих звуков уже давно скрылся за углом. Необходимо было постоять, ведь сейчас все силы Лаура тратила на то, чтобы осознать произошедшее и понять, что делать дальше. Этот ступор был подобием временного спасения. Он позволял медленно, деталь за деталью, обдумать, отвергнуть или принять, помогал сдерживать поток событий, не давая им обрушиться с полной силой на голову женщины, не давая покалечить, прибить к тротуару беспомощное и хрупкое тело. Нужно было что-то сделать. Но что? Догнать — поздно, Мария скрылась из виду, а уйти было слишком очевидным и болезненным выходом. Поток холодного ветра, проскальзывая под полы расстёгнутого пальто, сообщил Лауре о том, что на принятие решения у неё осталось не так уж много времени. Стоять посреди улицы в промозглую погоду значило то же самое, что схватить простуду, чего брюнетке совсем не хотелось. Помедлив ещё пару минут, она всё же двинулась с места, решая немного прогуляться в компании собственных размышлений перед тем, как отправиться домой. Лаура шла, не замечая расстояния, времени, мелькающих и редеющих к ночи прохожих. Она была так устремлена внутрь себя, что её совсем не волновало происходящее снаружи. Всё её существо стремилось к чему-то, что было недосягаемо, недоступно. Слишком далеко, чтобы женщина могла дойти, но слишком желанно, чтобы она не пыталась этого сделать. Ночь медленно опускалась на улицы вечно бодрствующего города, и лишь фонари мешали кромешной тьме поглотить всё пространство вместе с людьми. Лаура в этом совсем не отдавала себе отчёта, она уже который раз прокручивала все события прошедшего дня, словно пытаясь отыскать ключ к очень сложной задаче, которая никак не поддавалась решению. Не то, чтобы Лукина ждала чего-то особенного от встречи с Машей, ведь ты не можешь быть разочарован, если ничего не ждёшь, верно? Всё куда сложнее, и, по правде говоря, в голове успел выстроиться желательный сценарий с наименее ранящим исходом. Но планы, как всегда, ретировались, оставляя всё на волю случая, орудующего неприятными неожиданностями. Лаура была разочарована. Разочарована во всей этой абсурдности диалогов, в том, что всё всегда складывается донельзя глупо, но больше — в себе. Ей так хотелось верить, что всё пройдёт, если не хорошо, то хотя бы нормально, что она слепо поддалась, забыв просчитать все вариации концовок. В один момент женщина остановилась, осознавая, что не знает, куда пришла. Перед ней была длинная улица, ярко освещённая фонарями. Машин, как и людей, не было. На секунду могло показаться, что это вовсе не Москва — настолько тихим был район, в который попала женщина. Экран телефона транслировал 23:17. Это значило, что Лукина бездумно ходила около трёх часов. На секунду внутри закрался страх, но он исчез так же быстро, как появился. Лаура взяла себя в руки и прошла чуть дальше в сторону небольшого сквера. Внутри было сыро, повсюду слышались шорохи мокрой листвы вперемешку с ветром и стук одиноких капель, оставшихся после дождя, но воздух уже был весенним, таким, каким он бывает только весной — оживляющим. Скамейки были отталкивающими, местами прогнившими, мокрыми, покрытыми небольшим слоем мха, сесть на которые было не просто неприятно, но и невозможно. Это зрелище ненадолго отвлекло Лауру от раздумий, а разум, уставший от непрерывной работы, получив отдых, выдал новую идею. Женщина остановилась, не решаясь снова достать из кармана телефон. Она не была уверена в поступке, который хотела совершить, не была уверена в исходе, у неё не было определённого плана с последовательностью действий. У неё было только щемящее сердце желание. Желание услышать. Оцепенение, охватившее женщину, пыталось убедить её в обратном. В мозгу снова бешено заметались мысли и предположения «а что, если?», сердце забилось чуть чаще, а рука отдёрнулась от кармана. Это был страх. Он снова незаметно подкрался со спины, обхватывая за шею, порабощая волю, подавляя желание и порывы, нашёптывая тысячи слов, приводящих в ужас, причиняющих боль. Но в этот раз Лаура знала, что делать, знала, как выиграть время. Нужно было действовать быстро. Сбросив с себя цепкую хватку страха, она, не позволяя себе передумать, нашла контакт Марии и нажала на вызов. Гудки тянулись один за другим. Лукина чувствовала невероятное напряжение. С каждым новым сигналом в сердце появлялся небольшой огонёк надежды, умирающий и возрождающийся после следующего. Включившийся автоответчик стал знаком к отступлению. Но женщина не собиралась так просто сдаваться. — Господи, возьми же трубку! — сказала она, набирая знакомый номер снова. На той стороне опять послышались долгие пульсирующие гудки. — Пожалуйста, — подняв глаза к пасмурному небу, попросила Лукина, обращаясь к Марии и надеясь на то, что этот сигнал дойдёт до получателя. Спустя минуту гудки прекратились, и воцарилась тишина. Трубку сняли, но ничего не ответили. Лаура облегчённо и шумно выдохнула, а её губы тронула лёгкая улыбка. Она не могла собраться с мыслями и что-либо произнести, не веря своей удаче. Молчание, повисшее в воздухе было и отягощающим, и родным, и поддерживающим, и толкающим, и дающим надежду. Надежду на что? Лауру радовало, что Маша ответила, но теперь нужно было что-то сказать, а это вызывало некоторые затруднения, ведь сказать было нечего. Все слова застряли в горле, голосовые связки не хотели смыкаться и размыкаться, производя звуки, мозг был парализован, мысль — заблокирована, тело — сковано. Страх снова подошёл слишком близко. «Соберись! Соберись! Соберись!» — про себя повторяла женщина, боящаяся издать малейший шорох. — Маша? — нерешительно спросила Лаура. — Да? — после паузы, словно решали, стоит ли, тихо и хрипло ответили на том конце. По голосу Лукина сразу поняла, в каком состоянии сейчас находится блондинка — ей были слишком знакомы подобные отчаянные нотки, говорящие о том, что их обладатель ужасно устал. В такие моменты всё, чего тебе хочется, это завернуться во что-нибудь тёплое и спать. Спать так долго, насколько это вообще возможно. Хочется горячего чая, и чтобы кто-то гладил тебя по голове. В такие моменты все былые промахи и неудачи вновь дают о себе знать, раны открываются, мысли режут по живому, а тело даёт сбой. В такие моменты тяжело справиться даже с элементарным: невозможно сказать и пару слов, словно каждое из них вытягивают из тебя огромными клещами, причиняя при этом чудовищную боль. В такие моменты человек на грани. — Хочешь, я приеду? — тихо спросила Лукина, надеясь на положительный ответ. Нельзя было бросать Третьякову в таком состоянии, но помочь можно только в том случае, если она сама позволит это сделать. На несколько минут воцарилось молчание, прерываемое лишь мерными вдохами и выдохами. — Да, — сорвался с губ короткий ответ. — Хорошо, — улыбнулась Лаура и сбросила вызов. Вызвав такси, она думала лишь о том, как бы побыстрее оказаться в пункте назначения. Ехать на своей машине было, однозначно, удобнее, и женщина решила, что доберётся сначала до театра, где её оставила. Это не составило большого труда, ведь Лаура в своей прогулке, вероятнее всего, сделала не один круг. Дорога же до дома Третьяковой по почти пустым дорогам и вовсе не заняла много времени. Как только Лукина заехала в знакомый район, волнение снова захватило её. Что сказать? Как объяснить? Как вести себя? Рой вопросов поселился в голове женщины. Он жужжал, мешал соображать, занимал собой слишком много места. Чуть помедлив у ворот, Лаура заглушила двигатель и пошла к дому. Рука, нажимавшая на кнопку звонка слегка дрожала. Раздался сигнал, который разблокировал двери, и женщина открыла ворота. Несколько метров, которые нужно было пройти до двери дома, превратились для неё в бесконечную дорогу полную доводами «за» и «против», предчувствиями и чувствами, страхами и опасениями. Брюнетка хотела оттянуть момент встречи точно так же, как хотела его приблизить. Её съедали противоречия. Они преследовали её до самой двери, но стоило только той распахнуться, открывая взору бледное измученное лицо, исчезли, не оставив после себя и следа. Всё произошло слишком быстро: слишком быстро открылась дверь, слишком быстро был налажен зрительный контакт. Внешне блондинка старалась держаться, но глаза выдавали её с потрохами — она вымоталась. Не сказав ни слова, понимая, что её давно уже раскусили, что притворятся не имеет смысла, Мария жестом пригласила Лауру в дом. — Чай, кофе? — спросила Третьякова, пытаясь занять глаза и руки кружками, — У меня есть разные. Есть индийский чай, очень вкусный. Есть обычный, он… — Не надо, — подойдя, сказала Лаура, — Оставь это, — она мягко забрала из рук Марии кружки и поставила их на место. Такой хозяйский жест обескуражил блондинку и вместе с этим лишил её объекта концентрации, теперь нужно было сосредоточиться на гостье. Третьякова подняла взгляд, встречаясь со взглядом напротив. Мягким, уверенным, сломанным. Таким же, как у неё самой. Запутавшимся. Они обе находились на грани, пожираемые противоречиями и собственными чувствами. Они чувствовали друг друга. Они понимали друг друга. Их бессловесный диалог, казалось, всегда давал больше ответов, чем любые слова. В этом была его прелесть. — Это правда, то, что ты сказала у театра? — тихо спросила Лаура, опустив глаза. — Я ненавижу тебя, — после паузы нетвёрдо сказала блондинка, не веря своим словам. Лукина резко подняла голову, посмотрев в упор полными боли глазами. Она видела, что это было ложью точно так же, как было правдой. Это было больно, ударом ниже пояса, добиванием лежачего. Осознать, что, упиваясь собственными страданиями, ты причиняешь столько боли окружающим невыносимо, почти смертельно. Всё, что остаётся, молить о прощении и попытаться простить самого себя. — Ненавижу, — совсем слабо и отчаянно на выдохе повторила Мария, начиная задыхаться от подступающей истерики. Тело её начинала бить мелкая дрожь, а спазмы в грудной клетке мешали ровно дышать. Лаура, понимая, что сейчас произойдёт, подошла к блондинке и взяла её лицо в свои руки. — Дыши спокойно, — медленно и чётко сказала она, пытаясь поймать взгляд Третьяковой, показывая, как нужно вдыхать, — Вот так, — они сделали несколько глубоких вдохов и выдохов. Марии стало чуть легче, к ней вновь вернулась способность дышать. В воздухе повисла тишина вперемешку с неловкостью. Лаура всё так же держала свои руки на щеках блондинки, боясь пошевелиться. Она медленно наклонилась чуть ближе, наблюдая за реакцией и опасаясь того, что Мария отстранится, но этого не произошло. Тогда Лукина осторожно поцеловала Третьякову в уголок губ, еле дотрагиваясь до кожи, после чего выпустила лицо из своих ладоней и отошла на пару шагов. Это касание было таким невесомым и нежным, чем-то похожим на шелестящее «прости», которое так и не было озвучено, но уже миллионный раз произнесено в мыслях. И почему именно перед близкими извиняться сложнее всего? — Уже поздно. Ты можешь остаться, — тихо сказала Мария, — Если хочешь. Лаура лишь кивнула. Это было начальной стадией, рождением чего-то нового. Это было прощением.