Повесть о Щербатом Волке с Бессмертного Плато

***

— Уруха Тапатапахи! Уруха Тапатапахи! Щербатый Волк! Где же твой знаменитый трофей? Кики на ходу поднял с земли пару камней и начал с силой бросать их в бегущих за ними попятам малолеток. — Уруха Тапатапахи! — крикнул один из них напоследок, прежде чем вся стайка скрылась в одном из тесных двориков ремесленной части деревушки. — Да не бери ты в голову! Еще мелочь всякую слушать не хватало, — подбадривал Кики друга. С самого утра Уруха ходил угрюмый. Он и из дома-то выходить не хотел, да отец послал его к Вулкусу, чтобы тот просил у Паагрио здоровья для своей старшей жены и отваги для ее сына, своего первенца Урухи. Отнеся Вулкасу тушу пойманной вождем рыси, он уж не решался больше являться отцу на глаза. Единственное, чего ему хотелось, — побыть одному. — Да очнись ты! — забежав вперед, Кики строго посмотрел ему в глаза. — Ничего страшного ж не произошло. Уруха сухо пробурчал то, что уже говорил и отцу, и матери, и Вулкусу, поинтересовавшемуся успехом его охоты: — Он просил убить волка и принести клыки. Я убил волка и принес клыки. Уруха развел руками, не зная, что еще он может сказать. — Да не обращай ты внимания. Из-за такой ерунды и расстраиваться. Уверен, через день-два никто об этом уже и не вспомнит. Но его могучий товарищ был хмур, как небосвод над деревней. Темные тучи нависли над городищем с самого утра, и шаманы поговаривали о грозе, какой не видывали со времен захвата дерзкими изворотливыми людишками их великой столицы. Весь день он провел на пустынном побережье, а также гуляя по Долине Героев — полю, усыпанному огромные валунами, каждый из которых притащили сюда в память о самых прославленных воинах племени. Горькие мысли роились в его голове, как дикие осы, и жалили не слабее. Но на закате голод все же вынудил его вернуться в деревню. — Я знаю, как тебе помочь, — после ужина Кики нашел товарища, бродящим у стен Храма Паагрио. — Все мальчишки только об этом и говорят. Уруха уже собирался пойти спать, но все же согласился выслушать предложение друга. — Есть одна красотка… Жрица Ливина. Знаешь уж? — Так ей лет уж под тридцать, — удивился Уруха. — И чо? Главное, что она не похожа на тех страшилищ, что ходят с вождем Какаи на охоту и готовят ему еду. — Неплохо готовят, кстати, — пробурчал Уруха. — И при чем тут… — не успев закончить фразу, он вдруг запнулся и поднял на приятеля настороженный взгляд. «С чего это вдруг Кики о девушках заговорил?» — Да не суть, — как ни в чем не бывало отмахнулся Кики. — Так вот, эта Ливина как раз ищет смельчаков, которые могли бы ей помочь. Услужи ей — авось и избавишься от этой дурацкой клички. Докажешь всем, что вовсе ты не «Щербатый Зуб», а самый настоящий «Грозный Оскал». — И что надо делать? — поинтересовался Уруха, в душе чувствуя огромное нежелание провести еще одну бессонную ночь. — А ты пойди, сам спроси у нее, — лукавый прищур товарища еще сильнее насторожил его. — А сам что, сказать не можешь? — возмутился Уруха, предвещая недоброе. Кики задорно помотал головой. — Иди, иди, пока не поздно. Она сейчас, наверное, в малом храме, готовится к обряду. — Еще один смешок с летел с его тонких бесцветных губ. Уруха понял, что большего от приятеля не добьешься, и послушно поплелся в сторону Дома Вождей. — Эй, Уруха, — окликнул его Кики, когда он был уже одной ногой в туннеле, ведущем к внутренней части поселения. — Эта бестия может быть немного груба, но ты же такой милаха… Сам все поймешь. Топай-топай, — махнул он рукой, улыбаясь во весь рот.

***

Малый Храм, обитель жрецов и шаманов всех шести племен, располагался на нижнем уровне Дома Вождей. И несмотря на то, что сам Уруха жил в том же комплексе этажом выше, ему нечасто доводилось бывать в темных переходах, принадлежащих касте высших жрецов. Пару раз лишь он обращался к одному из пожилых мудрецов за лечебным снадобьем да порой по поручению отца относил дары для ритуальных подношений. В главном помещении храма было темно и накурено. С порога в нос Урухе ударили сотни запахов: от приятных и дурманящих до едких и тошнотворных. Он помялся в дверях, пытаясь свыкнуться с обилием ароматов и неприятной теменью. Несколько лучин горели по обеим сторонам от невысокого прямоугольного жертвенника, да дымилась где-то душистая смола. Наконец, привыкнув к сумраку, Урухе удалось рассмотреть висящие под потолком чучела животных и птиц, расставленные вдоль стен кувшины и чаши, а также сидящую перед алтарем к нему спиной женскую фигуру. Широко размахивая тонкими, как веточки, руками, она делала над алтарем какие-то странные движения, неистово изгибаясь всем телом, и крашеные орлиные перья на головном уборе трепетали ей в такт. — Заходи уже, хватит там мяться и сопеть, — хриплым утробным голосом промолвила жрица после того, как закончила разбрызгивать благоухающую воду над жертвенником. Поднявшись на ноги, она обернулась к посетителю. «Удивительно, что Кики вообще вздумал назвать эту женщину красоткой», — первым делом подумал Уруха, бегло осмотрев жрицу. Ливина годилась им обоим если не в матери, то в тетки уж точно. К тому же была невероятно плохо сложена: тонкая, костлявая, с выпирающими ребрами и непропорционально длинными ручищами. Лишь ее грудь не вызвала у юного орка отвращения: маленькая и упругая. «Не то, что вымя большинства из женщин ее возраста», — подумалось ему. Да еще пронзительный, приковывающий к себе взгляд раскосых раскрашенных сажей глаз. Уруха сам не понял, почему он так бесцеремонно пялится ей в глаза. Он не осмеливался смотреть ниже. На теле жрицы не было ничего, кроме обхватывающих шею и ниспадающих на грудь каскадов латунных колец и ожерелий. Массивный пояс из сотен золотых монет обхватывал костлявые бедра, прикрывая ноги почти до колена. И хотя он привык видеть женщин обнаженными (ведь тело у орков считалось даром Паагрио, которое негоже было прятать от его лучистого взора), но обстановка и появившийся в голове легкий дурман слегка его напрягали. Хотелось как можно скорее покинуть это странное, мрачное место. Тут жрица улыбнулась, словно ощерилась. — Ах, так это Уруха Тапатапахи явился ко мне в столь поздний час, — оскал перешел в хрипучий хохот. — И что надо волчонку? — она сделал шаг навстречу юному члену племени, и монеты переливчато зазвенели меж ее ног. — Отец прислал, небось? — еще один шаг. — И как поживает твоя матушка? — и еще один, и жрица остановилась в каких-то паре шагов от Урухи, высокая и тонкая, на целую голову выше рослого сына вождя. — Поправляется, — буркнул Уруха, старательно блуждая взглядом по развешанным по залу чучелам. — Уже ходит. — Значит, помогли мои молитвы, — судя по тону, жрица довольно улыбнулась. — Я не за этим, Тохунга, — почтительно обратился к ней Уруха, решившись-таки вновь посмотреть ей в лицо. Желтый цвет ее радужной оболочки и узкие зрачки напоминали глаза змеи. Словно жертву рассматривала она юного гостя, нависнув над ним, и Урухе стало неуютно от этого взгляда. Она переступила с ноги на ногу, и длинные золотые нити на поясе мелодично покачнулись, слегка коснувшись ее стройных жилистых бедер. Уруха знал, что Ливина, как и еще несколько самых преданных своему делу представительниц жречества, давали обет верности Богу Паагрио, что означало отказ от вступления в брак и принесения потомства. Меж тем она бесцеремонно схватила его за ровный подбородок и, пристально посмотрев ему в глаза, довольно ухмыльнулась. — Значит, ты пришел по поводу тварей, что разграбляют наши могилы? — Наверное, — неуверенно пробормотал он. Жрица убрала руку от его лица и сделала шаг назад, словно бы давая возможность юному орку еще раз себя как следует рассмотреть. — Так вот, за каждую тварь, осмелившуюся посягнуть на могилы наших славных предков, я плачу по золотой монете с моего пояса, — жрица как-то странно улыбнулась. — А кто получит последнюю, тот удостоится чести не только окропить кровью грабителей разрытые ими усыпальницы, но и получит особый подарок от Бога Огня. Глаза ее хищно светились, отблески скудного пламени плясали на абсолютно гладкой серо-зеленой коже. Уруха несколько раз хлопнул глазами, словно бы вовсе не понял, что от него требуется. И Ливина вновь приблизилась, на этот раз почти прижавшись к нему всем телом. Он инстинктивно сделал шаг назад, но уперся в стену. Склонившись над ним, жрица острыми ноготочками аккуратно провела по его щеке и прошептала, обдав мальчишку своим пламенным дыханием: — Наш неуклюжий волчонок может стать настоящим волком. Ты уже почти им стал. Уруха не знал, куда ему деться, и послушно слушал все, что говорила жрица.  — Так что, — томно продолжала она, — забудь-ка все эти фокусы с клыками и попробуй заслужить настоящий трофей. Уруха был не дурак. Он понял намек, тем более, что чувствовал, как жрица своими длинными костлявыми пальцами ощупывает его бедра и тянется к паху. — Я полагал, — увернувшись от неприятных ему ласк, Уруха сделал пару робких шагов в сторону выхода. — Я полагал, — ему словно бы не хватало дыхания, чтобы закончить начатую фразу. — Я думал, что Тохунга принесла обет целомудрия, — выпалил он наконец и, смутившись собственных слов, густо покраснел и уставился в пол. Орчиха смотрела на него как на полоумного, который сказал нечто непростительно глупое и оскорбительное. — И где ты слов-то таких набрался, щенок? — уперев ладони в бока, жрица недовольно покачала головой. — Целомудрие, — женщина закатила глаза. — Мудрости меня, значит, будешь учить, сопляк, — она расхохоталась, а после, вновь приковав его взгляд к себе, прошипела: — Запомни! Все, что ты знаешь — чушь собачья. Мир движется едино что волей Могущественного Лорда Нашего Паагрио. И кто мы такие, чтобы сметь устанавливать на земле законы, помимо его великого слова? Иди, — она ехидно усмехнулась, — и, возможно, именно ты будешь тем счастливчиком, с кем я разделю его великую волю. Если выбьешь из головы всякую дурь. А теперь убирайся отсюда, Уруха-волчонок! И если поторопишься, у тебя будет шанс стать настоящим волком. Иди же! Поспеши! — она вновь разразилась диким хохотом, и этот ее последний приказ Уруха был рад исполнить.

***

— Ничего не понимаю, что надо делать-то? — прислонившись к каменной стене, окружавшей поселение, Уруха потерянно и слегка ошеломленно глядел себе под ноги. — Да ничего не надо делать, — радостно провизжал Кики. — Она сама все сделает. Видел же, какая она горячая, эта Ливина. Он важно прошелся мимо товарища, томно покачивая бедрами, подобно жрице. После вновь захихикал. — Да я не про это, — огрызнулся Уруха, еще больше раздражаясь. — Что она хотела-то? — Да как уж там было понять? — Кики вновь подскочил к другу, пристально посмотрел ему в глаза и произнес благоговейным шепотом: — Как сказала мне про эти монеты, у меня аж дух перехватило. Думал, там прям и кончу. Кстати, заметил, — мечтательно продолжал Кики, — кроме монет да висюлек на ней ничего больше и нету… — И что с того? — отозвался Уруха, недовольно поглядывая на друга, который в последнее время как-то уж слишком много внимания стал уделять всяким девчонкам. А теперь вот еще эта странная жрица. — Короче, — подытожил Кики, — Паагрио желает отомстить тварям, что разграбили могилы за городом. А Ливина — что-то вроде главного трофея для победителя. — Если Паагрио такой могущественный, что же он сам не покарает всех обидчиков? — Уруха недоверчиво покосился на товарища. — Уруха! — строго обратился к нему Кики. — Прости, но иногда ты, честное слово, идиот идиотом. Ну как же еще можно выказать нам свое к нему почтение? Лишь битвой и кровью! Местью и превосходством! А если и нет, то все равно… Мохао с компанией уже отправились искать этих самых осквернителей могил. Так что, если пошевелимся, то ягодка достанется одному из нас… — Ягодка, — с отвращением повторил Уруха. — И вообще, пока мы не прошли Великое Испытание, ни один из нас не имеет право на связь с женщиной, — продолжал настаивать сын вождя. — Пфф, — фыркнул Кики, закатив глаза, словно дивясь наивности своего могучего товарища. — А ты не слышал, что она сказала о воле Паагрио и глупости всех наших представлений о жизни. — А ты-то слюни и распустил, — словно бы в шутку пожурил Уруха приятеля. Но сам в душе испугался, что эта жрица может оказаться еще более сумасшедшей, чем показалась ему поначалу. Все же, поддавшись на уговоры друга, он проследовал-таки за Кики в сторону кладбища и даже полночи пробродил по окружающим его холмам и чащобам в поисках коварных гоблинов — разорителей могил. На рассвете им навстречу попалась шайка Мохао. Трое тащили в мешках что-то тяжелое, и по сочащимся через плотную ткань вязким каплям крови было очевидно, что несут они в город не найденные сокровища, а самих копателей. Усмехнувшись в лицо Кики, троица проследовала в сторону Дома Вождей. — Как видишь, мы опоздали, — произнес Уруха, стараясь сокрыть свою радость. — Ложиться спать уже поздно. Предлагаю просто пойти и погонять по округе шакалов. Или, — глаза его задорно сверкнули, — можем снова слазать на наш холм позади Храма, а? Но Кики не намерен был отступать. — Да ты видел, сколько на ней этих монет? Да пусть разбирают хоть все. Ты же слышал ее хитрое условие: главное, снять с нее последнюю, — и вновь бодро принялся обыскивать кусты и шалаши, расставленные меж деревьями. — Я не буду в этом участвовать, — внезапно заявил Уруха. — Не понял? — Кики обернулся вполоборота и вопросительно посмотрел на друга. — Не нравится мне все это, вот что. — Не хочешь отомстить за наших соплеменников? — Кики с вызовом набросился на друга. — Эти твари разрывают могилы, забирают подношения нашему богу Паагрио. Самое малое, что мы можем сделать, — это наказать мерзких осквернителей. — Не в этом дело… — замялся Уруха. — С самого начала все это как-то неправильно. Я пойду с тобой, но только если мы принесем головы гоблинов не этой полоумной тетке, а Вулкусу, или одному из вождей. — А ты и вправду Уруха Матапатахи, — злобно выкрикнул Кики и направился в самую чащу леса. Уруха молча повернул домой.

***

— Ты не поверишь, что я тебе расскажу! — Кики нашел товарища на холмистом уступе, нависающем над побережьем, как высунутый из пасти изнывающего от жажды зверя язык. Собирался шторм. — Эй, — он присел рядом на траву и заглянул другу в лицо. Уруха равнодушным взглядом провожал набрасывающиеся на берег волны. — Короче, ты, походу, был прав, — продолжил Кики, захлебываясь словами в стремлении как можно скорее поведать об увиденном им всего пару часов назад. — В общем, парочку гоблинов я все-таки нашел, и даже приволок к Ливине, — когда он произнес имя жрицы, его всего передернуло. — И я получил три монеты — не последние, конечно… Уф-уф-уф, миловал Паагрио! Видя необычайное волнение друга, Уруха-таки перевел на него взор. А тот продолжал: — Последнюю монету снял с нее в итоге вредина Мохао, и поделом ему, — Кики хотел было усмехнуться, но не смог. Ужас застыл в его широко-распахнутых мутно-бирюзовых глазах. Он молча уставился на друга и, казалось, что-то обдумывает — так, по крайней мере, показалось Урухе при виде застывшего на одной точке взгляда товарища. — Ну, я рад за него, — буркнул он и хотел было уже наигранно посочувствовать другу. Но тут Кики вскричал, заливаясь нервным хохотом: — Ага, повезло. Ничего не скажешь. Короче, ты был прав, — утробным тихим голосом повторил Кики. — Прав в чем? Ничего не понимаю. Говори уже все, как есть, — любопытство наконец-то овладело Урухой. Кики вновь задумался на минуту и потом взахлеб принялся рассказывать об ужасном ритуале, свидетелем которого ему довелось побывать. Урухе едва удавалось уловить хоть какой-то смысл среди всех бессвязных слов и оханий его товарища. Кики то визжал, то шептал, то морщился от отвращения, то замолкал на миг, стыдливо прикрывая рукой лицо. — Она сказала нам всем остаться. Ну мы и остались. А это ведьма взяла да и начала разделывать этих уродских гоблинов прямо там, на алтаре. Ну мы все смотрели, как полагается, как она вытаскивает у них сердца, разматывает и кромсает кишки, вырывает глаза… А потом она — а пояса на ней уже нет, одни висюльки на шее, да браслеты, да перья… Ну у всех, понятно дело, и слюни текут уже, и Мохао, как олень перед случкой, весь дергается и чуть ли не воет от счастья. А она возьми да и улягся во всю эту кровавую лужу, да как начни себя обмазывать… бррр…. всеми этими кишками и потрохами, бя-э, — Кики изобразил такую гримасу, что Уруху и самого вдруг передернуло. — И все время, пока натирала себя, все бормотала что-то, какие-то заклятья, да я уже не слушал. Думал только, мерзота-то какая. А у Мохао, как он это увидал, сначала челюсть отвалилась, а потом и дружок его вдруг резко сник. А она как зыркнет на него, да как ноги раздвинет… А там уже не понять, где она, а где гоблинова тушка. Мохао, ясное дело, побледнел весь. А она, дура эта, знай себе плещется в кровище и зовет его. Мол, настала пора стать мужчиной. А он, чертяка, Мохао наш — смельчак редкостный оказался, вот серьезно. Я бы вообще сразу деру дал. А некоторые и дали еще в самом начале. А он еще подойти к ней рискнул. Руку только протянул, а она его сграбастала и как опрокинет на алтарь, да как собралась уже сверху усесться. А его раз — и вывернуло вдруг всего прямо на нее. А она ржет и давай мазать кровищей ему лицо и тело, и блевотиной тоже. Тут он как дернется, как шлепнется с алтаря и давай орать. А жрица ржет над ним и кричит, к нам обращаясь: — Ну, малыши, есть что ли среди вас достойные? И на меня смотрит! А дальше, что было, не знаю — так мне дурно стало, что я … — он резко замолк и стеклянным взглядом уставился на товарища. Уруха, поморщившись, вынул из сумки черствый хлеб и стал жевать, задумчиво глядя на светлеющий на горизонте небосклон. — Ошиблись шаманы. Не будет грозы, — пробормотал он, протягивая другу горбушку. Кики лишь отмахнулся. — Я теперь, наверно, неделю есть не смогу, — буркнул он. — Как вспомню, так… Ты прости, — виновато пробубнил он спустя минуту, — что назвал тебя Щербатым Волчонком. Это я дурень, который ничего не понимает. А ты был прав, — он еще ближе подвинулся к Урухе и стал вместе с ним наблюдать за золотистыми отсветами возрождающегося светила. — А пояс у нее красивый был, — Уруха с издевкой поглядел на друга и принялся уплетать свой кусок.