Повесть о Щербатом Волке с Бессмертного Плато

***

Два дня прошли в мучительном ожидании. Кики петухом гулял по лагерю, словно бы предчувствуя, как станет местной легендой, когда вернется сюда через год, пройдя свое последнее испытание, выйдя из Пещеры чемпионом. В мыслях он уже сражался в передовых центуриях под руководством командира Тазиира, а то и самого генерала Шаки, убивал больше всех врагов и освобождал былые поселения орков, расширяя границы, продвигаясь на юг, к столице, прекрасному городу Руну. Уруха же все больше бродил по лесу, а то и просто лежал на опушке, наслаждаясь птичьим пением и теплыми каплями дождя, словно бы прощаясь со всем окружающим его спокойствием и великолепием. — Кики? — сквозь сон пробурчал Уруха, завидев мелькнувшую меж деревьев тень. Но из зарослей выпорхнула Мойра. Несмело приблизившись, она уселась на земле рядом с привставшим на локтях Урухой. — Как ты? — поинтересовалась она. — На этот раз без нравоучений и пафосных речей? — усмехнулся Уруха. Она смотрела на него пристально и серьезно, совершенно не оценив шутку. — Жрать охота до смерти. А так лучше, чем я думал. Три дня без еды — вот это настоящий подвиг, — Уруха погладил себя по впалому животу, который уже давно перестал взывать к своему хозяину и теперь лишь спокойно дожидался, когда можно будет начать переваривать самого себя. — Ты слишком заботишься о своем теле, — с укоризной произнесла Мойра. — А о чем еще мне заботиться? — удивился Уруха. — Ты — не тело, — сурово напомнила шаманка. — Конечно, нет. Но что будет там, в мире мертвых? Возможно, вам, жрецам, это ведомо. Но мне приходится лишь верить чужим словам. — Ты — не тело, — повторила Мойра. — Ты — дух. Ты пламя. Если поймешь это, поверишь в это всем сердцем, то преодолеешь и боль, и страх. Я знаю, ты хочешь сделать это для него… — Не понимаю, — лицо Урухи покраснело, и он отвернулся. — Ты стараешься для отца, — продолжила Мойра, и Уруха с удивлением и облегчением вновь повернулся к ней всем корпусом. — Дисциплина, тренировки, ярость. Это про то, чтобы совладать с собственными желаниями и действовать на благо общины. Но теперь… — она внезапно нависла над ним и выразительно прошептала: — Смотри на себя. Внутрь себя. Это не для него. Не для отца. Лишь ты, твой дух и Паагрио, который взирает на тебя, — взгляд ее устремился к согретым солнечным светом верхушкам, плотно сдвинутым над их головами. — Раньше это был весьма распространенный ритуал. Подвешенного приподнимали только за спину, и кончиками пальцев он все же мог касаться земли, — пока они неспешно брели в лагерь, Мойра, как могла, удовлетворяла любопытство Урухи. — Со временем любой уставал стоять на носочках и так или иначе повисал. И как только у подвешенного вырывался стон усталости или крик боли, его отцепляли. Чем дольше провисел юный член племени, тем очевиднее было провидцам, кем он станет в дальнейшем: пойдет ли по пути великого воина, или станет охотником, или вообще не годится для ратных дел. Но великий герой Матавату, основатель Руна, потребовал, чтобы крюки ему прицепили к груди — он хотел смотреть не в землю, а на солнце через отверстие в хижине. Я слышала, ему тогда было пятнадцать, как тебе теперь. — Мне шестнадцать, — взволнованно процедил Уруха.  — Он провисел весь ход солнца по небосводу, — продолжала Мойра. — И в конце дня, когда его сняли, он заявил, что это дало ему силы на всю оставшуюся жизнь. Она несмело подняла на него глаза, прежде чем напомнить: — Тебя подвесят как Матавату. И ты также сам определишь, сколько времени будешь радовать всевидящие очи Паагрио. Час — позор. Три часа — это очень хорошо. Провисишь весь день… Уруха в отчаянии посмотрел на Мойру, и она поспешила замолкнуть.

***

Еще до рассвета за ним пришли несколько представителей колдовской школы орков, чтобы сопроводить на испытание, которому давно уже не подвергались юные представители шести великих племен. До последнего стараясь гнать мысли о предстоящем ритуале, Уруха смело направился за ними вслед, но с каждым шагом уверенность его улетучивалась, шаги становились все более вязкими и нерешительными. Когда дошли до центрального алтаря, Уруха в ужасе заметил, что вокруг него столпилась чуть ли не половина всего военного лагеря. Курал сидел у разведенного в основании одной из колонн костра и нараспев читал какое-то заклинание. Подошел генерал и, испытующе посмотрев Урухе в глаза, заявил, что верит в него. — Моя дочь всю ночь молилась о твоем успехе, — небрежно заметил Шака, подмигнул Урухе и тут же занял место рядом с префектами и верховными шаманами. Камлание Курала продолжалось больше часа и закончилось, лишь когда солнечный диск выплыл из-за горизонта, украсив небосклон теплым золотистым заревом. Несколько раз Урухе казалось, что он видел дымные силуэты птиц и зверей, вырывающиеся из костра. Мойра стояла в отдалении, не сводя с него напряженного взгляда. Но Уруха хотел видеть не ее. Поблуждав взором по зеленой толпе, он разглядел-таки Кики, забравшегося на один из невысоких алтарей. Он улыбался, тряся в воздухе плотно сжатым кулаком, давая понять, что верит в его успех. И Урухе ничего не оставалось, кроме как оправдать чаяния друга. Наконец Курал поднялся на ноги и, опираясь на копье, подошел к Урухе, склонился над самым его ухом и едва уловимо прошептал: — За страхом придет боль! За болью придет свобода. Главное — впустить ее. Атуа — это путь свободы. Ты отныне будешь принадлежать не племени, а самомý Верховному Лорду. Теперь он будет вершить твою судьбу. Никто, кроме испытуемого, не расслышал сказанных мудрецом слов, зато Уруху они слегка озадачили. Он вновь поймал восхищенный восторженный взгляд Кики. И тут им внезапно овладело странное чувство. С ним теперь происходило то, о чем с раннего детства мечтал каждый ребенок — он был избран самим Паагрио. Ему пророчили путь Титана - воина, уважаемого всеми племенами и народами орков. Пора смотреть не на Кики, а вглубь себя, — решил Уруха. — Страха нет. Боли нет… Это просто обман чувств. Я часть великого духа. Часть Паагрио. Страха нет. Боли нет, — он несколько раз повторил про себя, как мантру, эти слова. Меж тем его уже окружили несколько колдунов — те самые, что явились за ним рано утром. Его попросили лечь. Тревога волнами омывала его сердце, пока колдуны проходили мимо зловещими тенями. Наконец, сам провидец Скахи склонился над ним, держа в руках две полые деревянные трубки с остро заточенными концами. Прошептав несколько напутственных слов и короткую молитву, он кивнул остальным. Тут же руки и ноги Урухи были растянуты вдоль тела. Каждую из конечной держали по одному из шаманов. Провидец начал произносить слова, и с каждой секундой они звучали все быстрее и быстрее. Лишь мельком взглянув на разверзшиеся над ним рассветные небеса, Уруха сосредоточился на черных сточенных зубах провидца, на словах, срывающихся с его синих татуированных губ. Рука верховного шамана потянулась к его груди. Уруха старался не отводить взгляд от лица провидца, но все равно зажмурился, почувствовав, как тот с силой сжал пальцами кожу чуть выше его левого соска и тут же отпустил. После проделал то же самое с другой стороны. Щипок был настолько сильный и неожиданный, что Уруха понял, что случилось, лишь спустя какое-то время, когда его ошеломленного вновь поставили на ноги. Внутрь его грудины были вставлены две полые трубочки. Тонкими струйками по животу к рельефным упругим бедрам струилась яркая кровь. Пока он рассматривал свое изможденное трехдневной голодовкой, расписанное кровавой паутинкой тело, в трубки уже вставили металлические крюки. На миг Урухе показалось, что все это происходит не с ним. Он помнил секунду боли, когда прокалывали его грудь, но теперь все, что он ощущал — странное предвкушение того, что будет дальше. Веревки были плотно закреплены над колоннами, купол отодвинут. Уставившись в распластанные по небу веером облака, сын вождя Варкиса не сразу услышал вопрос провидца. — Ты готов? — уже не в первый раз донеслось до его ушей. — Еще минутку, — слетело с его окончательно пересохших губ. Черепушку занял приятный туман. Возможно, этот туман в голове поможет мне избежать боли, — подумалось ему. Он почувствовал, что последние силы покидают его тело. Три дня он не ел и не пил последние сутки, чтобы не «посрамиться». И теперь был пуст для знаний, которые, если на то будет его божественная милость, вольет в его тело сам Паагрио. — Ты готов? Легкий кивок головы, и он почувствовал неприятное болезненное натяжение в месте крепления веревок к коже. Все еще стоя на полной ступне, он вдруг с ужасом подумал о том, что не хочет продолжать, но было уже поздно. Спустя мгновение лишь кончики пальцев все еще удерживали его грузное тело на каменной площадке алтаря. Он с такой силой сжал зубы, что ему показалось, что они вот-вот раскрошатся, как трухлявые пеньки. Он чуть не вскричал от охватившей его боли и паники, но тут сквозь агонию услышал обращенные к нему слова Мойры. Она стояла у самого алтаря, нервно сжимая ладошки, следя за ним встревоженным взглядом. — Дыши! — хрипло прошептала она. — Дыши глубже. Задержав поступивший к горлу крик, Уруха широко раскрыл рот, позволяя воздуху с каждым новым вдохом все медленнее и глубже наполнять его легкие и диафрагму. Висящие вдоль тела, его руки неприятно подрагивали. Увлажненные глаза делали картинку вокруг размытой. — Ты справишься. Ты сильный, — продолжала Мойра. — Твой дух должен выйти из тела, чтобы найти себя и вернуться с вестью о том, кто ты такой. Иди за ним, и он покажет твое будущее… Слова колдуньи растворились в его собственном шумном дыхании. — Ты готов? Он не успел ответить, потому что в ту же секунду все, кто его окружали, внезапно сорвались в какую-то неведомую пропасть, а сам он оказался в паре метров от каменного купола. Через секунду он почувствовал, что парит, как птица. Перед его глазами мелькало лишь небо и вяло плывущие по нему облачка. Этого ничего нет. Боли нет. Нет моего тела. И меня нет. Ничего нет. Боли нет…. — слова сами собой вертелись в его мозгу, пока глаза восторженно рассматривали происходящее на небосклоне торжественное представление: солнце то пряталось за облаками, то вновь выплывало, подсвечивая небесную твердь своими рваными лучами, преодолевая дымку, согревая тело своим щедрым теплом. Голоса сородичей становились все тише, а пение птиц все отчетливее и веселее. Он не знал, сколько времени прошло: минута или час. Судя по солнцу, не меньше часа уж точно. Уруха отметил про себя, что совершенно не чувствует больше боли, и тут увидел со стороны свое тело, ослабленное и словно бы безжизненное, с растущими из груди огненными лучами. Подсвеченные набирающим обороты светилом, они тянулись к нему, и словно бы сама душа стремилась сбежать из тела по этим ниточкам и взмыть в лазурную высь. Без единого движения, лишь следуя за мыслью, Уруха рассматривал сочащиеся из ранок ручейки крови. Тут же перевел внимание на Кики и увидел его, стоящего на самом краю колонны, затаив дыхание следящим за его беззвучным парением. Курал варил что-то над костром. Народ почти разошелся — тренировки продолжались. Лишь Мойра все так же стояла у алтаря, задрав вверх рыжую головку, держась за сердце, не отводя от него восторженного взора. Тазиир, проходя мимо, бросил него беглый взгляд и тут же поспешил по своим делам. Пара шаманов во главе с провидцем тихонько беседовали неподалеку. Секунда — и он вновь оказался в теле, и все, что мог теперь видеть — каменный потолок и сверкающее сквозь небольшое отверстие, залитое светом небо. Он вдруг понял, что кожа его давно уже отошла от ребер, и его вновь охватила паника. Уруха совершил пару неловких движений, и тут же резкая боль пронзила все его тело. Нет этого. Этого нет. Она порвется. Она сейчас порвется… Ничего нет, — мысли начали путаться. Единственным способом избавиться от мучительного ощущения показалось ему потерять сознание. Несколькими болезненными рывками он довел-таки свой разум до предела, но тут же почувствовал обжигающую резкую боль в ногах. Поняв, что он потерял чувство, старик тыкал в его ступни тлеющим концом заостренной палки. Чтобы не вскричать, Уруха прикусил язык и тут же почувствовал фонтан крови, заполняющий все его горло. Не в силах даже отплеваться, он слегка приподнял бессильно болтающуюся голову, почувствовал онемение в шее и безвольно раскрыл рот, позволяя излишкам темной жидкости спокойно стекать на каменный пол алтаря. — Снимаю? — голос провидца Скахи почему-то донесся откуда-то сверху. Почувствовав, что снова может дышать, Уруха мотнул головой. — Одно слово — и мучениям конец, — даже сквозь невыносимую боль Уруха расслышал в обращении верховного шамана ироничные нотки. Уруха вновь помотал головой. Ему вдруг стало интересно, а есть ли предел его терпению и выдержке. Глупая мысль, когда каждую секунду ты уже готов сдаться. Но он вдруг представил, что ему становится больнее, и еще больнее, явственно ощутил, как рвется его плоть, как обнажаются ребра, как раскрывается все его нутро и вываливается на согретый солнцем каменный пол. Он четко представил себе, что умер. И также ясно почувствовал, что остался. Даже когда его бездыханное тело распласталось по алтарю, он вдруг понял, что что-то от него точно осталось, нечто самое важное. Что же осталось? Он никак не мог ухватиться за это мимолетное ощущение. Что же осталось? А теперь засасывает и уносит куда-то… Но что и куда? Когда он вновь открыл глаза, солнце уже перевалило через зенит. Уголек снова прожег его ступню, но не было сил даже, чтобы ее отдернуть. Еще бы пару часов… Ты победил, Всесильный. Вот я весь. Я не могу больше. Не могу. — Снимите! — шепот сорвался с его губ. Он не понял, как его опустили, не понял, как оказался на спине. Ему казалось, что он чувствует каждый миллиметр своего тела, и это было невыносимо тяжко. Спина его погрузилась в нагретые за день плиты; солнце прощальными лучами пробежалось по его бедрам и ступням; кожа в местах проколов пульсировала, как бьющий из земли родник; в горле было сухо до боли; по окровавленной груди ползала мошкара. Уруха ощутил легкое дуновение и знакомый запах. Он даже с закрытыми глазами понял, что Кики склонился над ним, поймал его касание. Нет, — понял Уруха. — Это не Кики: касание было грубое и шершавое. С трудом приоткрыв глаза, он увидел, как старик вынимает из его тела крюки, после — трубки. Нажатие на рану было неожиданным и невероятно болезненным — старик выдавливал остатки воздуха, и Уруха с трудом сдержал крик, лишь жалостно замычал, даже не раскрывая рта с распухшим прокушенным языком. Эйфория прошла, и боль воспринималась теперь совсем по-иному. Заложив в ранки теплую пахучую мазь и напоив его чистой водой, провидец Скахи дал знак своим помощникам нести его отдыхать. — Не лечить, — он строго посмотрел на Мойру. — Само зажить должно. Пусть отдыхает до утра. И вообще, ты пропустила целый день. Хоть ночь не спи — на рассвете все травы чтобы были у меня, — велел он девушке. — Позаботься о нем, — попросила Мойра юного друга Урухи и послушно поплелась в сторону леса.

***

Подобную легкость он вряд ли ощущал когда-либо раньше, если только в далеком-предалеком детстве, когда жизнь казалась беззаботным приключением и вечной игрой. В полном блаженстве он лежал на мягком, набитом соломой матрасе. — Как ты? — поинтересовался Кики, опустившись перед ним на колени. — Словно побывал на небесах и вернулся, — Уруха расплылся в довольной улыбке. — Я думал, скажешь — в аду, — усмехнулся Кики. — Значит, и твоя церемония была не напрасна. А ты что-нибудь видел, пока висел там? В один момент мне даже показалось, что ты находишься без сознания, но твои глаза почти все время были открыты. — Странно… — протянул Уруха. Ему показалось, что несколько ярких воспоминаний действительно начали возвращаться к нему. Что-то, на что он сначала не обратил никакого внимания: обрывки снов и видений. — Так видел? — Кики ждал ответа. — Видел, как мы отвоевываем Рун? Как подчиняем людей? Уничтожаем их города? Видел вечную зиму? Огненный мир Паагрио? На каждый из резко вброшенных вопросов Уруха отвечал растерянным качанием головы. — Я видел… — он нахмурился, пытаясь собрать единую картинку из не связанных на первый взгляд сюжетов. — Не помню, — он устало откинул голову и прикрыл глаза. На пороге показалась Мойра с чашкой остывшего супа и кувшином ароматного пряного напитка. — Дандан просил тебе передать, — улыбнулась она, поднеся чашку к губам Урухи. Тот сделал пару мелких глотков и вновь бессильно опустился на солому. — Идем, ему отдохнуть надо, — сверкнув синими глазами, девушка кивнула Кики в сторону выхода. — Завтра придешь проведать друга. Пускай теперь спит, — шепнула она уже снаружи, и Кики даже, кажется, бросил ей в ответ пару острот. Но Уруха уже ничего этого не слышал. Он вдруг вспомнил то, что видел в минуты, когда время проносилось мимо него с быстротой солнечного света. Что-то, что он не мог пока поведать никому: ни Кики, ни даже Мойре. Что-то, в чем он еще сам до конца не разобрался. Он шел по темному каменному туннелю в сторону брезжащего в его конце мягкого света. Пройдя весь путь до конца, он удивился, попав не в обитель предков и не в пламенный мир своего бога. С удивлением рассматривал он светлую комнатушку, в которой оказался, толкнув ладонью неплотно прикрытую деревянную дверь. За столом у дальней стены сидели четверо. И никого удивительнее он в жизни своей не видел. Первой его изумленный взгляд выловил девушку с черными-пречерными волосами и мертвенно-серой кожей. Волосы ее украшали яркие ленты, а улыбка на лице была настолько искренней, что Уруха невольно улыбнулся в ответ. Длинные ушные раковины выдавали в ней эльфа из древних сказаний, но почему ее кожа была столь темна — этого он понять не успел, потому что сразу перевел взор на сидящего рядом с ней мужчину. Он бы подумал, что это такая же эльфийка, только светлая, но суровый взгляд и выразительный кадык все же выдавали в существе представителя сильной половины этого странного презренного народца. С краю, подложив под голову кулак, над разложенной на столе картой сидел бледнолицый худощавый мужчинка с неопрятной прической и темной щетиной на лице. Лишь однажды взглянув на Уруху, он небрежно поднял ладонь в знак приветствия и снова продолжил устало блуждать взглядом по исписанной непонятными символами бумаге. Последней была крошечная девчушка с ярко-розовыми волосами, заплетенными в две толстые задорные косички. Два эльфа, гном и человек! — изумился Уруха своей догадке. — Паагрио показывает мне моих будущих врагов! Утвердившись в этой своей мысли, он яростно сжал кулаки, готовый налететь на странную компанию и вытрясти из каждого ответ за все то зло, что испытал по их вине его славный народ. — Уруха! — маленькая розоволосая женщина — по пояс Урухе — радостно выскочила из-за стола и бросилась к нему. — Ты вернулся! Он растерянно опустился на одно колено, чтобы уточнить у крошечной гномки, что она имеет ввиду, но свет вновь поглотил все его мысли, и он очнулся на крюках под плоским куполом алтаря.

***

Хоровод видений проносился перед ним уже не в первый раз за эту бесконечно долгую ночь. С трудом приподнявшись на локте, он сделал из оставленного Мойрой кувшина пару глотков и, насладившись терпким вкусом зелья, вновь рухнул на спину. От любого движения все его тело разрывалось на куски: большие и малые. Он то чувствовал себя разрезанным надвое, то разбитым на осколки. В местах прокола на груди чувствовались неприятное жжение и тупая наплывающая временами боль. Но больше всего его теперь беспокоил затуманенный разум. Он видел отца, сурово взирающего на него сверху вниз — так высоко над головой, словно бы он вновь превратился в совсем еще юного мальчишку. Беззубая старуха с разукрашенными татуировками лицом и сдутыми обвислыми грудями взмахнула морщинистыми ладонями у самого его лица и тут же распалась на сотни тонконогих пауков, которые начали карабкаться по его ногам, груди и спине, пытаясь забраться в уши и в рот. Его нога дернулась, пытаясь сбросить мелких тварей, но тут же он почувствовал, как стоит на песке. Очередная волна с настойчивым шуршанием подобралась к его ступням, едва коснувшись кончиков пальцев. — Уруха! — он обернулся на знакомый голос. Но вместо Кики увидел спешащего к нему Тазиира. Глаза префекта горели красным пламенем. — На нас напали! Люди! — крик командира растворился в очередном всплеске волн. Вязко поведя головой, Уруха устремил взгляд вверх, в сторону покоящейся на вершине холма деревни, но увидел лишь ее силуэт, утопающий в густых черных облаках дыма. Он бросился бы вверх по тропе к родным стенам, но песок, как застывшая глина, крепко держал его, не позволяя сделать и шаг. Не успев добежать до воды, командир орков рассыпался горсткой пепла в нескольких шагах от Урухи. Внезапно пробившиеся сквозь черноту лучи рассветного солнца на миг ослепили его, и он прикрыл лицо рукой, ощущая непонятный холод во всем теле, и тут же понял, что начинает захлебываться водой. Веселые блики играли на поверхности моря в нескольких метрах над его головой, пузырьки воздуха вырвались из его скривленного в муках рта, и он опять проснулся. С трудом разлепив пудовые веки, он вновь убедился, что еще не рассвело, и бессильно погрузился затылком в набитой соломой тюфяк. Стараясь не заснуть, он пялился в болезненно-синий свод палатки, освещенный бледной луной. Но вскоре поддался убаюкивающему дрожанию плотной ткани на ветру. Услышав свое имя, он резко открыл глаза, но не увидел никого, кто мог бы его звать. Сделав пару глубокий вдохов, он попытался вновь заснуть, но перед ним каждый раз теперь вставало сияющее личико Кики. Оно казалось ему настолько реальным, что протяни ладонь — и почувствуешь прохладную испарину на шее, поросшие темным пушком острые скулы, приоткрытые в едва-уловимой усмешке губы. Уруха тряхнул головой. Он с силой зажмурился, пытаясь загнать внутрь проступившие в уголках глаз слезы досады. Сделав несколько шумных вдохов и выдохов, ему удалось-таки заглушить в своей груди немой плач. — Ты избранный. Великий воин. Герой племени Атуба! — прошептал Кики у самого его лица, почти касаясь губами его щеки. — Мой герой, — Уруха еще сильнее сморщил лицо. В глазах потемнело, так сильно он сжал веки в попытках прогнать видение. Но почувствовал, как мягкие теплые пальцы скользнули по ямке в основании его шеи и, опасливо пробежавшись по ключице, застыли на его ране, слегка нажали на все еще выступающий покрасневший бугорок кожи. Уруха проглотил стон боли. — Прости, — мягкая ладонь легла ему на грудь, и весь дискомфорт тут же ушел. Он вновь почувствовал приятную прохладу в ступнях, словно бы стоял по щиколотку в воде. Открыв глаза, он увидел дымящийся на холме поселок. Гигантская статуя Орка-Прародителя возвышалась над черными клубами остовом поверженного чудовища с застывшей гримасой ярости и отчаяния на каменном лице. Кики стоял рядом, вложив свою крепкую ладонь в мягкую здоровенную ладонь Урухи. Он с силой сжал пальцы, и Кики ответил ему тем же. — Деревня горит! Надо что-то делать! — взволнованно прохрипел Уруха, не в силах даже оторвать ногу от земли. — Надо помочь им, — собственный голос звучал незнакомо и глухо, растягивая слова, как резину. — Нет, это ты горишь, — прошептал Кики у самого его уха. — Ты бредишь… Утром я позову кого-нибудь, а теперь спи… — Нет! — протянул Уруха, — не уходи! Он не понимал, говорит ли он на самом деле. Ему казалось, что губы остаются неподвижными, а голос звучит лишь в его голове. — Прошу, останься! Он в отчаянии попытался разлепить веки, но, почувствовав блуждающую по его телу теплую ладонь, тут же успокоился. Может, мне кажется и это? — подумал он. Его грудь прерывисто вздымалась, но ладонь следовала за ней неотступно, словно бы вросла в самым ее центр. Уловив странное влажное касание в районе шеи, он не сразу понял, что происходит, но ощущение внезапно перешло на ключицу и грудь, и далее на живот. Почувствовав, что руки спускаются вниз по бедрам, он на миг подумал, что они принадлежат ему самому, что он оказался во власти жесточайшей в мире иллюзии, но нет — его ладони бессильно лежали вдоль соломенного настила. Ощутив небывалое напряжение в паху, он сконфуженно сжал бедра. — Кики, — выдохнул он глухим от волнения голосом, — я бы не хотел, чтобы… Внезапно все прекратилось. Открыв глаза, он различил играющие на стенках палатки бледные теплые блики. Сжав кулаки, он впился пальцами в мягкий матрас. Ощущение разочарования и тоски снова заполнили собой все его могучее тело. Он собирался уже повернуться на живот, чтобы погрузиться в солому лицом, но тут уловил едва заметное дыхание в основании своего ложа. Сердце замерло. Воздух перестал поступать в легкие. С трудом приподняв голову, он застыл, бледнея. — Ты назвал меня Кики, — чуть слышно выдавила Мойра из своего зубастого рта. Она сидела у него в ногах абсолютно нагая, с распущенными волосами, медными волнами обвивавшими ее стройное лоснящееся тело. Вид ее был таким потерянным и озабоченным, словно бы она лишилась чего-то очень важного, но до конца еще так и не поняла, как отнестись к подобной утрате. Уруха нашел-таки в себе силы перевернуться на бок. Свернувшись огромным калачиком, он был готов разреветься от досады. Да как он только мог подумать, что его противоестественное, уродливое чувство может получить отклик у того, кого он любил больше всех существ на свете? Тишина длилась целую вечность, прежде чем он вновь почувствовал горячее дыхание у своего лица. На этот раз он отнесся к нему прохладно, даже настороженно. Мойра лежала рядом, пронзая его своим испытующим взглядом. В нем было разочарование и удивление, вместе с тем — понимание и жалость. Уруха закрыл глаза и зарылся в свои ладони, давая понять, что желает, чтобы его оставили в покое. Через несколько минут, убедившись, что девушка не уходит, он вновь посмотрел на нее глазами, полными стыда, и спросил: — Ты меня осуждаешь? — Нет, — хрипло отозвалась Мойра. — Но никто не поймет, — добавила она минуту погодя. — Ты никогда не должен говорить ему. Никому, — ее слова звучали как приговор. — Почему? — глаза Урухи наполнились влагой, мясистые губы мелко задрожали. — Почему… Почему Паагрио создал меня таким? — не с первого раза ему удалось закончить свою фразу, а как только он произнес то, что хотел спросить у колдуньи, тотчас же вновь уткнулся лицом в матрас, скрыв сбежавшую по щеке слезу. Мойра осторожно провела горячей ладонью по его гладкой выскобленной макушке, нежно взяла за подбородок и, приблизившись, тихонько поцеловала в соленую твердую скулу. — У меня нет ответа на твой вопрос, — на этот раз виновато прозвучал уже ее голос. — Просто услышь меня теперь и запомни: забудь о нем и молчи обо всем этом. Всегда! Она смотрела на него цепко и многозначительно, так что он на миг сумел проникнуть в самую глубину ее сияющих ослепительной бездной глаз. За пеленой своего несчастья Уруха неожиданно разглядел молчаливые нотки трагедии в бархатистых печальных глазах Мойры. Все эти дни она молилась за него, все время была с ним, а теперь пришла, чтобы… Все те слова, что он слышал в бреду, говорила ли их она… Он не успел ничего уточнить или сказать больше, так как, внезапно пробежавшись тонкой ладонью по своей щеке, она тут же вскочила и, прихватив вещи, пестрой молнией вылетела из палатки. — Мойра, — пролепетал Уруха, попытавшись привстать, чтобы добраться до выхода. — Мойра… На локтях продравшись сквозь неплотно прикрытую ткань, он оказался на голой земле. Никого вокруг. Он перевернулся на спину и уставился на покачивающиеся верхушки сосен. Шурша и перешептываясь, они величественно чернели на фоне просветляющегося небосклона. Что-то холодное внезапно коснулось влажной щеки Урухи, и снова. И тут же сотни мелких ледяных кусочков замелькали перед его глазами, оседая на крышах палаток, еловых лапах, на твердой земле. Как завороженный, Уруха смотрел на кружащие над ним снежинки, чувствуя, что с каждой из них он все больше отдаляется от пламенного мира своих великих предков.