Доброволец: Сколько стоит свобода?

Коридоры загородного поместья тонули в мягком полумраке. На тёмных панелях стен мерцал отблеск свечей и бра, под потолком висели тяжёлые хрустальные люстры, тускло отражающие редкий свет. Шаги разносились отчётливо — ровные, отмеренные, с тяжёлым отголоском, будто сами стены знали того, кто идёт. Прислуга, завидев его, спешно склоняла головы, некоторые и вовсе растворялись в боковых проходах, будто опасались оказаться на пути. Высокий, статный мужчина шёл, не замедляя темпа. Его длинный чёрное пальто с меховые воротом слегка раскачивался при каждом движении. Серебристо-седые волосы были идеально уложены назад, открывая лицо, по которому время уже оставило свои резкие линии — не морщины, а скорее следы сурового опыта. Тяжёлый взгляд пронизывал всё вокруг, выискивая слабости, и при этом — словно отталкивал пространство, заставляя двери открываться почти без усилий, одним лишь поворотом его головы. Наконец, последние массивные створки поддались, и он вошёл в гостиную. Комната Виктории встретила его мягким светом настольной лампы, запахом бумаги и вина. На массивном столе, застеленном зелёным сукном, лежали документы, часть — раскиданная небрежно, словно хозяйку отвлекли на полуслове. Смех Виктории, приглушённый и живой, доносился из-за двери в спальню. Глубоко вдохнув, мужчина заговорил, и его низкий, властный голос словно заставил воздух дрогнуть: — Леди Виктория Холмс, потрудитесь хотя бы поприветствовать своего отца! Тишина накрыла комнату. За дверьми спальни застыло дыхание. Двое самых влиятельных людей Британии выглядели сейчас как подростки, застигнутые на месте преступления. Виктория, прикрытая лёгкой простынёй, полулежала на изголовье кровати, бросив короткий взгляд на Джеймса. Тот изобразил театральное удивление, чуть приподняв бровь. Она, усмехнувшись, сложила пальцы «пистолетом» и «выстрелила» себе в висок. Мориарти, подхватив игру, сделал то же самое, картинно «падая». — Несказанно рада, что Его Светлость герцог Льюис Холмс соизволил явиться в мои скромные покои! — с иронией протянула Виктория, поднимаясь и надевая на себя гольф и классические брюки, аккуратно сложенные на кресле. Она небрежным движением кинула пиджак Джиму, беззвучно произнеся: «Будь любезен», — и скрылась за дверью. Когда она вернулась, отец уже ждал. Гнев в его взгляде сменился мягкостью. Он шагнул к дочери, и они обнялись крепко, на несколько долгих секунд, словно старались наверстать всё, что было упущено. — Я не ждала тебя, — её голос дрогнул, — но безумно рада видеть. — Я тоже не думал, что придётся прервать зимнюю охоту, — ответил герцог, чуть наклонив голову. Его взгляд, однако, скользнул к двери спальни, откуда неторопливо вышел Джим. Рубашка сидела на нём идеально, но галстук оставался небрежно расстёгнутым, и вся его уверенность на мгновение дала трещину. В этот миг он больше всего на свете боялся, что охота Его Светлости может закончиться не на олене, а на нём. — Гарсия посчитал нужным вмешаться в ваши дела, — спокойно произнёс герцог, не сводя взгляда с мужчины. Виктория молча переводила глаза с одного на другого, пытаясь нащупать баланс — где угроза, а где ирония. Неожиданно Льюис шагнул к Джиму, протянул руку и сказал: — Рад вас видеть, милорд. С годами вы всё больше напоминаете своего покойного отца… Тишина растянулась, но вдруг герцог коротко рассмеялся. Смех был громким, тяжёлым, как раскат грома, и в то же время освобождающим. Виктория и Джим почти одновременно выдохнули. — А вы умеете шутить, ваша Светлость, — ответил Мориарти, возвращая маску спокойствия. Виктория смотрела на обоих мужчин, впервые за долгое время испытывая странное облегчение. — Забавные вы, — сказал герцог, медленно обходя их взглядом. — В ваших руках почти безграничная власть, титулы и влияние. А боитесь до дрожи меня, старика, которому, может быть, осталось не так уж много. Его голос звенел лёгкой насмешкой, но в глубине тона звучало и что-то иное — напоминание о том, что старики тоже умеют держать мир в кулаке.

***

Утро опустилось на поместье, принося с собой хрустящую свежесть зимнего воздуха. Первые лучи солнца мягко касались снежных покровов, окрашивая их в нежные оттенки золота и розового. Внутри домов ещё царил полумрак: каминный дым лениво поднимался к потолку, а в свете утренних ламп казалось, что пыльные частицы танцуют в воздухе, играя с золотыми отблесками люстр. Деревянные панели стен сохраняли холод ночи, но вместе с тем отдавали тепло прожитых здесь веков, напоминая о стойкости и порядке семьи. Виктория стояла у окна, наблюдая, как снег медленно мерцает на ветках деревьев. Сердце сжималось от привычного, почти сакрального ощущения дома — здесь всегда было безопасно, и одновременно — тяжело, словно стены помнили каждый её страх и каждую радость. Она была в строгом гольфе и классических брюках, поверх — белоснежная шуба, мягкая и густая, словно снег сам обвивал её плечи. Рыжие волосы и изумрудные глаза сияли особенно ярко на фоне мягкого утреннего света, но даже этот свет не мог осветить ту тонкую тревогу, что сидела у неё в груди. Она вспомнила прошлые Рождества: как смеялись дети, как отец вёл семейные игры, как мать тихо поправляла скатерть, словно каждая деталь была маленьким обрядом. Тогда всё казалось вечным, нерушимым. А теперь — ощущение хрупкости пробивалось сквозь привычную уверенность, как ледяная трещина на идеально отполированном зеркале. Рядом отец, высокий, статный, в чёрном плаще, серебристо-седые волосы аккуратно уложены назад. Его взгляд был внимателен, строг и, вместе с тем, мягок в редких, почти скрытых мгновениях, когда он смотрел на дочь. Виктория ощущала, как каждый его шаг, каждое движение наполнено решимостью, но одновременно — безмолвной болью, которую он так тщательно скрывал. Они вышли во двор. Морозный воздух оживлял щеки, дыхание превращалось в лёгкую дымку. Снежный покров скрипел под сапогами, а лёгкий ветер играл с краями шубы Виктории. Ветки деревьев, усыпанные инеем, тихо поскрипывали, словно шепча старые истории, а весь сад казался замершим в ожидании чего-то неизбежного и прекрасного одновременно. Скульптуры, скрытые под снежными покровами, наблюдали за ними, подчеркивая гармонию и строгую симметрию двора. Каждый звук — от лёгкого скрипа снега до тихого шелеста ветра — сливался с мягким светом, создавая ощущение, что время замедлило шаги. Всё вокруг дышало порядком, величием и уютом, словно сама структура поместья заботилась о том, чтобы утро началось идеально. Виктория и отец, двигаясь по двору, ощущали хрупкость момента: предрождественское утро было одновременно светлым и полным тени. — Давно мы не собирались в этом доме, — с улыбкой произнесла она, хотя голос дрожал от смеси волнения и тревоги. — Мы последние три года не праздновали Рождество, Тори, — ухмыльнулся он, но в улыбке мелькнула грусть. — У вас всегда находились дела… Хруст снега раздавался эхом, а снежинки медленно оседали на рыжие пряди Виктории, оставляя влажные следы на белоснежной шубе. Её сердце колотилось, как будто знало: это утро не будет обычным. — В этом году всё по-другому… — тихо, почти шепотом, сказала она. В её голосе звучала тревога, смешанная с надеждой, что он всё же сможет быть рядом. — Да… это последнее твоё Рождество в статусе Достопочтенной Леди, следующее — уже в роли Герцогини из Гемптон-Корте… Слова отца ударили по ней тяжёлым колоколом. Радость от встречи растворилась, уступив место холодному шоку. Он достал портсигар, закурил, и дым, медленно поднимаясь, казался тяжёлым, как облако над их судьбами. — Что говорит доктор Фьюман? — еле слышно выдавила она, ощущая, как дыхание прерывается, а горло сжимается комом. — Моя лёгочная карцинома не реагирует на терапию… уже как два месяца… Каждое слово отца словно вбивало в сердце гвозди. Виктория ощутила странное отчуждение — будто дом, который она любила, замер, наблюдая за ней, разделяя её боль, но не в силах её облегчить. — И ты молчал? — Ты и так многое вынесла последнее время… — Кошмар… я могла бы найти другое место… в любой точке мира… — почти шепотом произнесла она, отчаянно пытаясь дотянуться до его души. Герцог смотрел на дочь, и в его глазах сверкала та же боль, что и в её. Он был одновременно сильным и хрупким, и это контрастировало с ясным зимним утром вокруг. — Этого не изменить… Ты не обманешь болезнь… — Чёрт… И что дальше? — Ну, я уже организовал церемонию… Неожиданное заявление застало Викторию врасплох; смех, который только что скользнул по её губам, сменился отчаянием и гневом. — Очень прагматично с твоей стороны, папа… Он приобнял её, и слёзы заблестели в её зелёных глазах. — Мне кажется, самое время проведать моих любимых внука и внучек… В её голове мелькнули воспоминания о прошлых Рождественских утра: смех детей, аромат ели, горячий шоколад на подоконнике, тихие разговоры при свечах. Всё это смешалось с настоящей тревогой, создавая ощущение, что счастье и страх идут рука об руку. Она вдохнула морозный воздух, стараясь удержать себя на поверхности реальности, но внутри всё кипело: любовь, боль, страх и надежда переплетались в хрупком узоре её сердца, словно снег, сверкающий под утренним солнцем.

***

Гостиная встретила Викторию запахом корицы и хвои — в камине мягко потрескивали дрова, рождественские венки висели на дверях, свечи отражались в старинных зеркалах. За большим окном виднелся сад, укрытый свежим снегом, и это белое безмолвие контрастировало с тёплым смехом внутри. Она сбросила белоснежную шубу в кресло — мягкий мех упал почти бесшумно — и подошла к компании. Испанцы оживлённо жестикулировали, рассказывая истории о прошлом Рождестве, её дети смеялись, в их глазах блестел радостный огонь. Но внутри Виктории было иначе: улыбка застыла на губах лишь как маска. В голове звучал гул, словно отдалённый колокол, заглушая голоса вокруг. Новость о болезни отца не отпускала. Мысль о том, что скоро ей придётся проститься с самым близким человеком, была невыносима. Но ещё страшнее было другое: перспектива герцогства. Это не титул, а клеймо, ноша власти, которую её отец носил с железной рукой. Она видела, как ради влияния к ним в Гемптон-Корт съезжались министры и лорды, просили поддержки, интриговали, продавали и покупали судьбы. И теперь всё это ложилось на неё. Звонкий голос Софи прорезал её мысли, возвращая в реальность: — Мам, а помнишь наши каникулы в немецких Альпах? Мы тогда классно катались на лыжах… — Да, — Виктория тепло улыбнулась, — это было у господина и госпожи Вондервенне. Они принимали нас в своём зимнем доме, как семью. — Они же твои близкие знакомые, — заметил Майкл, ставя чашку чая на столик. — Конечно, как иначе… Голос сзади заставил её обернуться. Летиция. Та самая. Виктория невольно поправила оправу и обняла подругу. В комнате словно стало светлее — дети радостно вскрикнули, испанцы встали, приветствуя её. Даже воздух наполнился свежестью — возвращение Летиции всегда вносило с собой лёгкий вихрь. Она почти не изменилась: всё та же грация, серо-зелёные глаза, мягкие локоны, теперь лишь слегка тронутые временем. Но в её взгляде поселилась глубина, которую Виктория уловила сразу — недоверие, опыт, горечь и сила одновременно. Её строгий костюм тройка, белая рубашка с чуть расстёгнутым воротом, цепочка часов — всё это делало её больше похожей на аристократа-мужчину, чем на утончённую графскую дочь. Но именно в этом был её шарм. — Какое чудо, что к Рождеству снизошла сама Леди Летиция Бакстер из Котсуолдса, — в дверях появился Джеймс. Улыбка, чуть чересчур довольная, почти игривая. Он шагнул к Летиции, обнял её и театрально добавил: — Маркиза дель Кастильо собственной персоной! Смех прокатился по комнате, лёгкий, праздничный, но Виктория сразу насторожилась. Слишком радостный Джим был всегда опасен. В его глазах блеснуло то самое пламя — у него явно был план. Он вдруг повернулся к ней, и весь фокус компании переключился. — Нам ведь мало одной Достопочтенной Леди Виктории Холмс из Гемптон-Корта… — он взял её руку и коснулся губами. Её дочери радостно зашептались, испанцы обменялись взглядами. Виктория спокойно выдержала его игру и сдержанной улыбкой парировала: — А Его Милость Граф Мориарти из Йоркшир-Дейлс, похоже, сегодня воодушевлён сильнее обычного. — Когда в Рождество собирается вся семья, — Джеймс вытянулся, почти с театральной строгостью, — как это может не вдохновлять?

***

— Что с Джимбо, Тори? — Летиция стояла у кухонного острова, медленно отпивая вино. Холодный свет лампы играл на поверхности бокала, отражаясь в её глазах. Она не отрывала взгляда от Холмс, которая, чуть замедлившись, тоже наполняла свой бокал. — А что именно тебя беспокоит? — во взгляде Виктории мелькнуло наигранное недоумение. Она тщательно пыталась избежать разговора, но тон Бакстер ясно намекал: отступать некуда. — Он… порхает буквально вокруг тебя… Кухня разразилась звонким смехом Виктории. Смех был слишком резким, будто нарочитым — как щит. — Не смеши… — А я и не шучу, — с абсолютно серьёзным видом Летиция поставила бокал на мраморную поверхность. Лёгкий звон стекла подчеркнул её слова. — По нему всегда видно. Тишина накрыла кухню плотным покрывалом. Лёд в бокалах медленно таял, и только капли вина, оседающие по стенкам, были слышны в этой тишине. Бакстер не отводила глаз от Холмс, та же упорно избегала её взгляда, и этим ещё сильнее подогревала любопытство подруги. — А что ты решила с Майкрофтом, Тити? — внезапно парировала Виктория, но в голосе чувствовалось напряжение. — Перевожу этот же вопрос на тебя, моя милая Леди Холмс… — усмехнулась Летиция, внутренне довольная, что загнала, казалось бы, непоколебимую Викторию в угол всего двумя вопросами. — Во-первых, — Тори сделала медленный глоток вина, словно оттягивая ответ, — я не знаю, что тебе сказать про Джеймса… А во-вторых… Её взгляд скользнул вниз, и воздух в комнате ощутимо потяжелел. — Что такое? — в голосе Бакстер дрогнула едва уловимая тревога. — Я поддалась на манипуляцию Майкрофта с фиктивным браком, когда Тамайо решил меня шантажировать… — Я знаю, — спокойно ответила Летиция и слегка улыбнулась, пытаясь смягчить напряжение. — Если тебя беспокоит моя реакция, то зря. Я тебя понимаю. — Спасибо… — выдохнула Виктория. — Но дело в том, что я уже давно организовала документы на развод… и всё же держу их у себя. Мне буквально страшно представить, что он может сделать… Она поводила пальцем по краю бокала, словно пытаясь спрятать в этом движении своё волнение. — А что он сделает тебе? — голос Летиции прозвучал жёстко. Она смотрела прямо на подругу, и её решимость резала тишину. — Что он, мистер Холмс, может сделать дочери Великого и Ужасного Герцога Льюиса? — Оказывается, если ему нужно, он может осмелиться на что угодно… — слова Виктории прозвучали почти шёпотом, и по коже пробежал холодок. — Я тебя умоляю, — Летиция позволила себе лёгкий смешок, но в нём чувствовалась скрытая сталь. — Пока я жива — Холмс побоится меня расстроить. Снова.

***

Идя вечером по коридору поместья, уже полностью украшенного к Рождеству, Майкрофт отметил, что всё сияло безупречно: гирлянды мягко мерцали на позолоченных карнизах, еловые ветви в вазах наполняли воздух терпким запахом смолы и апельсиновой корки, а слуги тихо передвигались, доводя каждый штрих до совершенства. Приём обещал быть не просто шумным — грандиозным: должны были собраться достопочтенные семьи, и часть гостей уже заняла свои покои. Конечно, хозяин дома, Лорд Гарсия Мориарти, успел первым делом принять Его Светлость, герцога Льюиса из Гемптон-Корта, прибывшего вместе с супругой. Герцогиня Кэтрин-Софи была женщиной поразительной внешности: стройная, с выверенной осанкой балерины, она словно несла на себе холодное сияние жемчуга. Родители Виктории, как всегда, приехали заранее — им требовалось пару дней, чтобы уладить дела и устроиться. А Майкрофт в глубине души видел в этих сборах шанс: пока Его Светлость доступен, можно было попытаться зарекомендовать себя. Теоретически — ведь звание «супруга достопочтенной Леди Холмс» открывало двери. Практически же — он понятия не имел, как заговорить с человеком, близким к самому Королю Чарльзу. Проходя мимо коридора одной из гостиных, его внимание привлёк звонкий, почти дерзкий смех. Он заглянул внутрь — и застал картину, более уместную в трактирах Мадрида, чем в английской аристократической усадьбе. Серхио и Ракель слушали Палермо, который с азартом и театральными жестами пересказывал детали совместного с Андреасом ограбления Национального банка Испании, а старший де Фонойосе сидел с каменным лицом и изредка кивал, подтверждая каждое слово. Немного поодаль Агата, Летиция и Тори сидели на низком диване, потягивали красное вино мелкими глотками и вполголоса обменивались репликами, время от времени срываясь на смех. Майкрофт вошёл, опёрся на спинку дивана, окинул всех взглядом — и задержался на Летиции и Виктории. Они сидели рядом, и в его голове мгновенно сложилась параллель. Виктория — яркая, быстрая, опасная в своей непредсказуемости, но элегантная даже в самых резких движениях. Летиция — такая же, но холоднее, словно лишённая мягкости, которая когда-то его восхищала. Даже в этой расслабленной обстановке её взгляд оставался острым и наблюдательным. Они были похожи куда больше, чем он готов был признать. — Как твоё лицо? — из-за спины донёсся бархатно-низкий голос Мориарти. — Не думал, что шрам так быстро заживёт… Умеешь удивлять. — Ты тоже, Джеймс, — холодно заметил Холмс, машинально касаясь места удара, полученного пару месяцев назад. Воспоминание о том дне было слишком ярким, чтобы стереться. — Не знал, что ты так держишь удар. — А я не знал, что ты настолько сказочный идиот, — усмехнулся Джим, обнажив зубы и, как всегда, делая оскорбление звучным комплиментом. Он легко махнул рукой дамам, перекинул полы пиджака и, под строгим взглядом Майкрофта, направился к ним. Каждой он театрально поцеловал руку, преувеличивая галантность до комедии. — Мистер Холмс, — Мартин подколол с испанской прямотой, — смотрите, а то у вас уведут так Леди Холмс. — К вашему сведению, существуют браки стратегические… — начал Майкрофт, но Летиция перебила, едва сдерживая улыбку: — Не обращай внимания, он у нас главный по педантичности. Комната взорвалась смехом. Для Майкрофта это был словно маленький укол — смех звучал слишком искренне. — А действительно, — Виктория поставила бокал и откинулась на спинку дивана, глаза её сверкали, — большего педанта и контролёра не найти. Её пристальный взгляд буквально прожигал его насквозь, заставляя чувствовать себя непривычно неуверенным. Майкрофт шумно выдохнул, ослабил галстук, а затем и вовсе снял его, позволив себе чуть более небрежный вид. В этот момент Джеймс, с ленивой улыбкой, протянул ему бокал виски с двумя кубиками льда: — Не бойся, он без яда. — Ладно, ладно… — Летиция махнула рукой и, запрокинув голову, засмеялась. — Мы ведь не всерьёз. Она наблюдала за тем, как «мистер Британское правительство» устроился на диване, и в её голосе звучала откровенная насмешка. — А мне интересно, — вмешался Мартин, хитро прищурив глаза, — каково это — быть супругом настолько опасной дамы, что её, наверное, боится сам Тамайо? Смех снова взорвал комнату. Виктория, чуть прикрыв глаза, мягко улыбнулась. — Серьёзно? — продолжал испанец, — я навёл справки… И, о боже, вы, Виктория, буквально представитель власти. Майкрофт впервые за долгое время засмеялся искренне, запрокинув голову, будто даже не веря, что способен так смеяться. — Я бы попросил… — Джим поднял бокал, театрально делая паузу, — достопочтенная Леди Виктория Холмс, дочь Его Светлости, герцога Льюиса Холмса из Гемптон-Корта… — С ума сойти! — театрально ахнула Летиция, приложив ладонь к груди. Она снова сделала глоток вина и, повернувшись к Виктории, добавила с преувеличенным придыханием: — Тори, я и забыла, что ты достопочтенная Леди. Виктория тихо фыркнула. Джеймс, не моргнув, подлил ей вина. — Удивительно, — заметил Серхио, поправив очки, — каждый из вас — не просто человек. — А нам бы знать, кто есть кто, — вмешалась Агата, слегка закинув ногу на ногу и играя подвеской на своём ожерелье. — Летиция — леди Бакстер… — начала Ракель. — Леди Летиция София Бакстер, маркиза дель Кастильо, если точнее, — сладко протянула сама Летиция и, бросив взгляд в сторону Андреаса, чуть склонила голову. — Звучит сексуально, — внезапно вставила Найроби. Все прыснули. Летиция, кокетливо улыбнувшись, слегка провела пальцем по ножке бокала. — Если хотите, могу вас удивить, — лениво протянула она. — Среди нас не я одна испанская аристократка. Ещё и Граф де Вальверде… — Ну же, — Палермо подался вперёд. — Кто? Летиция выдержала паузу, позволяя тишине загустеть. — Дон Андреас де Фонойосе. — Что?! — Серхио едва не поперхнулся. Ракель разразилась смехом, хлопнув мужа по плечу. Андреас сделал глоток виски, пристально глядя на Бакстер. — Быть этого не может… — О, ещё как может, — хищно улыбнулась она. — Интересно, — вмешался Джим, с ленцой усаживаясь ближе к Виктории. — У нас уже почти коллекция: британская герцогиня, британский лорд, испанская маркиза, испанский граф… не хватает только короля. Хотя, возможно, он тут один, — он многозначительно коснулся рукой плеча Виктории, как будто между делом. — Для меня, — с вызовом сказала Агата, отставляя бокал, — нет разницы, герцог передо мной или граф. Если он козёл — он козёл. Все рассмеялись. — Дипломатично, — протянула Виктория, но в этот момент Джим легко подтянул её к себе. Она не сопротивлялась — наоборот, её плечо мягко скользнуло к нему, и бокал из её руки оказался на столике. — Именно, дипломатия, — добавил Джим, глядя на неё с ленивой ухмылкой. Майкрофт чуть нахмурился, но алкоголь уже начал туманить его строгость. Он снял пиджак и бросил его на подлокотник дивана, впервые за вечер позволяя себе выглядеть расслабленным. Летиция, заметив этот момент, улыбнулась и, слегка качнувшись от вина, бросила реплику: — Иногда всё же лучше не дипломатия, а честное слово… или хороший скандал. Смех прокатился снова. А Виктория, устроившаяся уже почти в объятиях Джеймса, лишь прищурилась, глядя прямо на Майкрофта — взглядом, в котором читалось слишком многое.

***

За Майкрофтом неспешно захлопнулась дверь кабинета. Вечер выдался однозначно увлекательным и многообещающим. Мысли в голове крутились, как осиное гнездо: правда о графстве одного из грабителей, которую он упорно отодвигал; насколько шатка конструкция «стратегического» брака; тень, скользнувшая между Джеймсом и Викторией — как он позволил это прозевать? Летиция — равнодушная, холодная? Испанцы и правда особенные. И вдруг — Агата, оказавшаяся под странным углом внимания. Он налил остатки виски, медленно смакуя терпкую горечь. Заливистый смех, донёсшийся издалека, контрастировал с гнетущей тишиной кабинета. — Надеюсь, я не прервала твоё уединение? — устрашающе громко прозвучало из-за спины. Майкрофт вздрогнул: он был уверен, что дверь плотно закрыта. — Определённо нет, Тори, — Холмс повернулся, и перед ним стояла его «всё ещё супруга», держа в руках тёмную папку. Папка — словно кирпич, готовый рухнуть на его тщательно выстроенные планы. — И славно, — в её голосе было абсолютное спокойствие. — Решила занести тебе кое-что важное… безумно важное… — Решила испортить Рождество? — он не удержался от ехидства. Виски всё ещё жёг язык и развязывал слова. — Почему так сразу? Может, наоборот… подарок сделать. Она улыбнулась мягко, почти лениво. Кремовый свитер спадал с плеч, подчёркивая линию ключиц, строгие брюки делали её движение свободным. Свет люстры дробился в её очках золотыми осколками, в глазах плясали искры — решимость, перемешанная с чем-то непостижимо игривым. Он открыл папку. Никакого сюрприза — документы на развод. — Это были чудесные полгода… — сдержанно, почти сухо, но с ноткой яда заметил он. — Вообще-то семь месяцев… — Виктория поправила его, и он перевернул страницу за страницей. До последнего момента сознание сопротивлялось очевидному, но в конце он увидел: все подписи уже стоят. Его подписи. — Ты даже не просишь меня подписать… — Да… Я уведомляю тебя… Его взгляд устремился на неё. В другое время вспыхнул бы гнев, ударил кулаком по столу. Сейчас же — лишь странное чувство опустошения и тихого смирения. — Защита не удалась, — её голос был низким, мягким, но внутри слышалась сталь. — Тамайо не сдался… и в целом, мне больше не нужна твоя защита… — Нашлись защитники получше? — фраза прозвучала глухо, почти по инерции. — Брось… не стоит играть в «прилежного супруга»! — она чуть качнула головой, и в движении было столько усталости, что даже слова звучали окончательным приговором. — Это не брак… Тем более учитывая наши отношения до… — А что было до? — он положил папку на стол, пальцы нервно сжали край. — В том-то и дело… Ни-че-го… — шаг, другой — и она приблизилась, теперь разделяло их лишь несколько шагов. — Ничего, что сделало бы брак браком… Дядя Руди постарался, чтобы ты оказался среди нас… но даже это не превратило всё в «норму». С каждой новой сложностью конструкция шаталась сильнее. А эта, — Виктория едва заметно кивнула на папку, — формальность просто добила её. Не будь этого — могли бы остаться друзьями… но нет. — Ты всё видишь так? — его голос звучал спокойно, но глаза выдавали напряжение. — Да… — она слегка приподняла бровь. — А ты как? Простой вопрос повис в воздухе тяжёлым грузом. Он даже ощутил, как виски в бокале потерял вкус. Когда он впервые подумал об этом браке? После похорон Летиции, когда пустота в доме гудела сильнее, чем любые угрозы? Или в момент, когда Тамайо вынудил искать союзников? — Смотря когда… Когда я впервые об этом задумался? Или на сегодня? — Поделись всеми мыслями… — Ну во-первых, об этом браке я думал, наверное, после… похорон Летиции, — голос Майкрофта дрогнул, но под её прицельным взглядом он собрался. — В тяжёлые моменты нужен кто-то рядом. — Так себе кандидатуру нашёл… — Я бы не сказал так, Тори, — он непроизвольно использовал короткое имя, и она тут же фыркнула. — Потом был шанс, когда Тамайо начал угрожать. И потом… Мне очень жаль. Очень. Тишина снова легла, но теперь гнетущая, давящая. Её глаза скользили по нему, как сканер, обнажая слабости. — Всё-таки Леди Бакстер умеет на тебя влиять… Так быстро придавать тебе человеческий облик… Это талант! Виктория развернулась и пошла к двери. Но у самой ручки обернулась, бросив слова как нож: — Герцогиня Холмс тебе точно не по зубам… Лучше присмотреться к Достопочтенной Леди Бакстер. И знаешь… удивительно, как с таким руководителем наша разведка всё ещё стоит. Щелчок двери отозвался эхом в пустом кабинете. Майкрофт остался один среди запаха виски и груды бумаг. Папка лежала раскрытой, но он смотрел не на неё — а в пространство, где секунду назад стояла Виктория.

***

Взгляд Джеймса упал на стол Виктории. Утром он был завален кипами бумаг, аккуратными стопками папок, заметками, которые она привычно оставляла повсюду. Теперь поверхность казалась почти голой, и единственным пятном цвета была высокая ваза с цветами — нежно-кремовые лилии и розы, что по его же просьбе принесли днём. Меж лепестков аккуратно торчала записка. Лист выглядел нетронутым, уголки бумаги были всё ещё идеально ровны. Значит, Виктория не заходила сюда после обеда. А если не заходила — то, вероятнее всего, всё ещё находилась у Холмса. Тревога подкралась незаметно, хоть он и знал, что так будет. Её уверенность — это одно, но знать, на что способен этот педантичный «червь» из разведки, и смириться с её решимостью «поставить его на колени» — совсем другое. Джим прикусил губу, злясь на самого себя за то, что позволил ей войти в игру с Холмсом. Ему стоило огромных усилий не вмешиваться, а лишь подыграть, дать возможность Виктории взять реванш, который он так ловко организовал. Выяснилось, что у руководителя британской разведки патологическое доверие к своему секретарю. Всего лишь несколько слов, сказанных в нужный момент — и легчайший шантаж. Джим до сих пор ухмылялся при воспоминании, как просто оказалось напомнить милой девушке из приёмной о её «небольшой интрижке» прямо на рабочем месте. Утечка информации — забавный побочный эффект, ведь информация в итоге досталась ему. Всего лишь две подписи — и мистер Холмс не только холост, но и унижен. Без смс и регистрации, как он мысленно подшутил над самим собой. — Ты всё ещё не спишь? — раздалось сзади, и голос прозвучал теплее, чем ожидалось. — Мне казалось, что ты сегодня устал… Он обернулся, и тревога растворилась. Виктория вошла в комнату легко, будто несла за собой шлейф зимнего воздуха. Джим протянул руки, и она без сопротивления оказалась в его объятиях. Её пальцы привычно скользнули к букету, вытянули записку. Быстро пробежав глазами строки, Виктория улыбнулась коротко, почти по-детски. — Это очень мило с твоей стороны, — тихо сказала она, и взгляд её потеплел. — Они придали мне сил… перед разговором. — Рад этому! — Джим с лёгким удивлением, почти искренне, отозвался. Ему редко удавалось видеть её такой. — И как всё прошло? — Несказанно прекрасно… — она медленно вдохнула, словно смакуя сам факт завершённого дела. — Я осталась довольна…

***

В тишине коридоров Агата шла к своей комнате. Мягкий свет свечей колыхался на стенах, тени удлинялись, будто следили за каждым её шагом. Иногда она ловила себя на мысли, что не так уж и плохо сбываются её мечты. Если приехав в Лондон её целью был какой-либо британский аристократ как «золотой билет», то судьба обернулась иначе: этим билетом всегда была она сама. И хоть в своё время её и увлёк чертовски обаятельный Мориарти, испанка пожелала остаться самой собой. Идя по поместью, перебирая мысли, она услышала издалека смех. Лёгкий, женский — и… до боли знакомый. Сердце неприятно дрогнуло. Подойдя к слегка приоткрытой двери, откуда сочился тёплый свет, Агата замерла. Щель была узкой, но хватило и её, чтобы увидеть: старшая дочь Виктории, Эмили, находилась в цепких объятьях Андреаса. Его руки блуждали по телу девушки там, где им точно не было места. Воздух застрял в горле. Агата резко отпрянула назад, пальцы дрогнули, сжались в кулак. Она чувствовала, что сейчас видит не просто случайность — а катастрофу, которая может разрушить всё. Мысли только начали укладываться, как дверь распахнулась, и мужчина, поправляя одежду, вышел наружу, тихо прикрыв за собой массивные створки. — Престарелый ты казанова, — прошипела испанка, шагнув из тени. Её голос прозвучал как удар плетью. Андреас вздрогнул, его глаза на миг сузились, но тут же он вернул себе самоуверенность. — Ты хоть представляешь… — начала Агата, но он резко прикрыл ей рот ладонью. — Вполне, — холодно ответил он, и в его взгляде не было ни тени раскаяния. — Так какого чёрта? — она с силой оттолкнула его руку. Возмущение вскипело и прорвалось наружу, отражаясь эхом в пустом коридоре. — Ты будешь меня осуждать? — он наклонился ближе, его дыхание коснулось её лица. — Да чёрт возьми! — голос Агаты сорвался на крик, и стены будто дрогнули. Тут же, осознав опасность, она перешла на приглушённый, сдержанный шёпот: — Ты трогаешь дочь Виктории… Ты ей в отцы годишься! Андреас усмехнулся, и эта усмешка была зловещей. — С каких пор ты мой моральный компас? — шагнул он вперёд, нависая над ней. — Или мне напомнить, как ты сюда попала? — Я тогда была… влюблена, — её голос дрогнул, и это признание звучало для неё самой чуждо и уязвимо. — Может, я тоже! — в его словах была насмешка, но и странная резкость. Агата замерла. В груди что-то сжалось, будто сердце протестовало против этой нелепой фразы. Ей не верилось ни единому слову. На лице появилась гримаса недоверия и отвращения. Андреас воспользовался её замешательством — резко развернулся, будто желая стереть эту сцену шагами по гулкому полу. — Помни, кто она… и кто её мать, кретин! — выкрикнула Агата ему вслед, её голос на этот раз прозвучал слишком громко. Слова рассекли тишину, и тени, казалось, стали гуще. Она осталась одна, ощущая, как коридор внезапно стал холоднее, а её собственные тайны — куда тяжелее.

***

— Наконец-то вы к нам присоединились! — торжественно воскликнул высокий брюнет в темно-синем строгом костюме. Его длинные волосы были зачёсаны назад, оставляя лёгкую волну, едва заметную при свете хрустальных люстр. Вытянутые черты лица придавали ему изящность, будто он сошёл с портрета XVIII века. Рядом с ним стояла высокая стройная дама. Рыжие волосы, собранные в пышный высокий пучок, сияли при свете свечей. На её длинной шее сверкал жемчужный чокер, в центре которого блестела золотая монета с чеканкой герба испанской короны — невзначай напоминая всем о старинных владениях и дворянских традициях. Изумрудное шёлковое платье мягко подчёркивало благородство её осанки. — Конечно, папа, — Летиция подошла к мужчине и неспешно его обняла, затем склонилась к матери. Для вечера она выбрала молочное корсетное платье из шёлка: оно элегантно струилось вниз, оттеняя рыжие локоны. Шейку прикрывал тонкий шифоновый платок, длинные концы которого спускались по спине. Нити бриллиантов оплетали запястья, маленькие серёжки мелькали сквозь пряди — простой, но безупречный образ. — Мы с Тори не могли пропустить такой вечер… — Определённо, — Виктория, шедшая чуть позади Леди Бакстер, уже стояла рядом с Герцогом и Герцогиней Холмс. Рядом с ними — Татьяна и Рафаэль, воодушевлённо наблюдавшие за гостями. Холмс поприветствовала родителей сдержанно, но почтительно. Герцог Льюис, как всегда строгий и выверенный в каждом движении, бросал испытующие взгляды на «новичков»: Мистера и Миссис Холмс, их сыновей Майкрофта и Шерлока — впервые приглашённых на Рождество в Оксфордшир, хотя ещё при жизни сэр Рудольф на этом настаивал. Его взгляд также задерживался на Андреасе, присутствие которого казалось лишним и самому себе. Рядом его сын, Рафаэль, всё время уточнял детали у Татьяны, и это обаяние молодого кудрявого юноши явно понравилось Герцогине Кэтрин-Софи. Сегодня она сияла. Золотистые волосы собраны в изящный узел, в них сверкала брошь-снежинка. Её холодно-голубые глаза оживляла мягкая, почти обманчиво дружелюбная улыбка. Совсем иначе смотрелась Виктория: блеск бриллиантов и бордовое платье с открытыми плечами не могли скрыть печаль в её изумрудных глазах. В этот торжественный день тайна Герцога омрачала её сильнее, чем золото и вино могли приукрасить. — Неужели мы все тут собрались… — тяжёлые двери распахнулись. Вошли Гарсия и Джеймс. — Добрый вечер, друзья, и добро пожаловать! — хозяин дома раскинул руки. — Я вижу здесь множество знакомых лиц. Для тех, кто не знаком: Гарсия Мориарти, к вашим услугам. Или, если вам так проще, ваш Граф Оксфордшира. Начнём же! Он произнёс это с такой лёгкостью, что даже самые строгие гости невольно улыбнулись. Гарсия оглянулся — и взгляд его нашёл Джеймса, который как раз пытался пробраться ближе к Виктории и Герцогу. — К вашим услугам и мой племянник… Его Милость Граф Джеймс Мориарти из Йоркшир-Дейлс, — торжественно добавил Гарсия, а публика оживилась ещё больше: его харизма всегда завоёвывала внимание. — Сегодня мы собираемся впервые… таким удивительным составом! И некоторые из нас — в новых ролях! — Сначала позвольте приветствовать вас, Ваша Светлость, — он поклонился Льюису. — Граф Льюис Холмс из Гемптон-Корта в компании непревзойденных дам: Её Светлости Герцогини Кэтрин-Софи, — он чуть наклонился, поцеловал руку и жестом отметил Викторию, — и его неповторимой дочери: Достопочтенная Леди Виктория Холмс. — Хотелось бы представить и дальше, — неожиданно инициативу перехватила Виктория. Её голос был спокоен, но твёрд, и Гарсия с лёгкостью уступил. — Рады приветствовать Вас, Ваша Милость, Граф Герольд Бакстер из Котсуолдса, и Графиню Бакстер. И, конечно, Дóнью Сесилию де Альба, Маркизу дель Кастильо… Как всегда, восхищаюсь вами. И Леди Летицию Софию Бакстер, Маркизу дель Кастильо… Джеймс ловил каждое её слово, словно забыв обо всём вокруг. Его пристальный взгляд не ускользнул от Шерлока: тот коротко одёрнул брата и ехидно прошептал: — У вас, Майкрофт, ротация? Настроение старшего Холмса мгновенно померкло. — Я также хотел бы приветствовать и вас, Мистер и Миссис Холмс, — поднял голос Джеймс, — и вас, Шерлок и Майкрофт Холмс. — И, наконец, новых членов семьи! — вдохновлённо продолжил Гарсия. — Дóн Андреас де Фонойосе, Граф де Вальверде, мы счастливы видеть вас и вашего сына, Рафаэля, частью нашей семьи. Андреас улыбнулся шире, чем позволял этикет, и искоса взглянул на Викторию. Она едва заметно кивнула, подтверждая своё расположение. — Дóн Рафаэль де Фонойосе, Барон де ла Торре, — продолжила Виктория с чуть более строгим тоном, — я рада, что вы радуете мою дочь. Надеюсь, Леди Татьяна Холмс-де Фонойосе, Баронесса де ла Торре, будет с вами счастлива. От её взгляда у юного барона внутри всё похолодело, и он невольно вытянулся, будто перед присягой. После обмена любезностями гости направились в зал. Чуть позже присоединились дети Виктории — Софи, Майкл и Эмили в компании Вероники Мориарти: дорога из Лондона затянулась из-за метели. К удивлению многих, рождественский ужин у Гарсии прошёл почти безупречно. Даже те, кто ожидал интриг и всплесков, не могли не признать: вечер оказался прекрасным и хотелось, чтобы он длился дольше.

***

Рафаэль сдёрнул бабочку слишком резко — ткань затрещала в пальцах. Он вошёл в спальню, будто ворвался. — У меня такое чувство, что все меня испытывают! — голос дрогнул, но он тут же усилил его, словно пытался заглушить собственную слабость. — Все смотрят, оценивают, взвешивают! Татьяна, сидевшая у зеркального туалета, не подняла головы сразу. Она медленно поставила щётку для волос, как будто оттягивая момент. — Перестань… — сказала она мягко, но в этом «мягко» проскользнула сталь. — Это всегда будет так. Это… часть мира, в который ты вошёл. Он шагнул ближе, и в его движении было раздражение, почти отчаяние. — Меня это изматывает! — он смотрел прямо на неё, ожидая ответа, подтверждения, чего угодно. — Эта вечная оценка… она душит! Теперь она подняла взгляд. Лёд в глазах. — Ты знал, — холодно сказала Татьяна. И провела рукой в воздухе едва заметный жест, словно отделяя себя от него. В этом он уловил чужой, узнаваемый силуэт — ту самую Леди Холмс, чья тень нависала над ними и сегодня вечером. — Я говорила, что значит жениться на мне. Это ты настаивал. Рафаэль отшатнулся, почти неосознанно. — Но с моим отцом у тебя всё было иначе… Эти слова сорвались и повисли. Запретное имя, запретное сравнение. Он сам понял, что переступил грань, но было поздно. Татьяна задержала дыхание, её пальцы дрогнули на подлокотнике кресла. — Он не был частью семьи, — тихо, почти шёпотом, но с отчётливой жёсткостью. — А ты — часть. Ты на виду. Ты — везде. Но при этом… — пауза, в которой дрогнули ресницы, — ты всё ещё никто. Тишина после этих слов была густой и вязкой, словно стены впитали её фразу. Даже часы на каминной полке будто замедлили ход. Рафаэль стоял неподвижно, а в её рыжих волосах ему чудилось уже не тепло жены, а холодное эхо прошлого. Он увидел перед собой не возлюбленную, а ту самую женщину, мачеху, от чьего взгляда когда-то хотел скрыться. — Мне нужно подышать свежим воздухом… — выдохнул он, не смотря на неё. Дверь хлопнула. Воздух дрогнул, и комната вновь наполнилась только еле слышным тиканьем. Татьяна осталась одна. Она подняла глаза к зеркалу, где отражалась бледная девушка с усталыми глазами и жёсткой осанкой. Юная донна, которую так хотели видеть окружающие, и женщина, которая внутри ощущала себя пленницей собственных решений, смотрели друг на друга из разных глубин стекла.

***

Кабинет старшего Мориарти утопал в полумраке. За окнами густела ночь, плотные шторы скрывали отблески фонарей, а тяжёлые деревянные панели впитывали любой звук, делая пространство камерным и почти давящим. Гарсия, устроившись в своём кресле с той грацией, что была присуща истинным аристократам старой школы, салютовал Джеймсу бокалом янтарного виски. — За успешное торжество! — его голос сочетал гордость и лёгкую проверку, словно он проверял, как Джим удержит равновесие. — Твой отец был бы доволен тобой. Джим хмыкнул, покачивая бокал так, чтобы отблеск лампы скользнул по поверхности напитка. В его глазах мелькнуло недоверие к похвале: для него всегда важнее была реальность игры, а не слова. — Не думаю, — усмехнулся он, наблюдая, как дядя ловко подпалил сигару, и приподнял бровь. — По его меркам я был бы на уровне «мелкого интриганта»… Тишина мгновенно утяжелила воздух. — Что? — вопрос Гарсии прорезал комнату, как острый нож. — Ты себя недооцениваешь. Ой как недооцениваешь… Ты даже не представляешь, что у тебя в руках… — Не надо, дядя… — Джим резко поставил бокал на стол; звон кристалла отозвался в тишине, почти как предупреждение. — Если ты о Тори, то даже не начинай… Тёмный взгляд наставника буквально прожигал его. Двадцать лет наставлений, предупреждений и памяти о тех, кто осмеливался сыграть слишком большую игру — всё это было здесь, в этом взгляде. — Ты вообще знаешь, что происходит у Холмсов? — тон Гарсии потяжелел, как будто сгорел в словах. — Ни малейшего понятия… — Джим едва повёл плечом. Внутри что-то дрогнуло: дядя редко говорил так тихо и серьёзно, без иронии. — Герцог может скоро умереть… — медленно, почти трагически произнёс он. Слова легли тяжким камнем. Джим не сентиментален, но Холмс для него всегда был больше, чем просто человек: фигура, с которой считались. И теперь это падение неизбежно — а значит, последствия неизмеримы. — В ближайшее время Герцогиней станет Виктория… — добавил Гарсия, и это было как новый удар. Тишина в комнате стала почти осязаемой, каждое потрескивание углей в камине звучало чуждо и навязчиво. — Это ожидаемо… — выдохнул Джим, взгляд скользнул по пустоте, как будто там можно было найти точку опоры. — Абсолютно… — Гарсия сделал долгую затяжку сигары, воздух наполнился густым дымом. — Но меня удивило другое. Льюис собирается сделать тебя управленческим и финансовым попечителем семейного Траста Холмсов. Джим замер, почти не веря ушам. Лёд скользнул по спине, сердце ускорилось. Он искал в глазах дяди хотя бы намёк на шутку — но там было лишь холодное спокойствие. — Ты шутишь? — спросил он почти шёпотом. Гарсия покачал головой. — С чего ему делать меня вторым руководителем их траста? — Может, кто-то его убедил… Хотя я сомневаюсь, что Леди Холмс приложила руку. Она едва ли понимала масштабы… Так что будь осторожен, Джим. Сухой смешок Джима был скорее привычкой, чем радостью. — Он мог бы выбрать кого угодно. — Как видишь — нет. А кого по-твоему? — Майкрофта, как минимум… — Джим развёл руками. — Он уже в двух шагах от Короля. Приказы идут напрямую из дворца. И хоть мне он не нравится… признаю, что продвигается быстро. — Протеже Рудольфа Холмса… — усмехнулся Гарсия с презрением. — Никогда. Так что готовься: скоро ты и Виктория будете пить чай с Его Величеством в Букингемском дворце…

***

— Как тебе вечер? — Джеймс тихо подошёл к сидящей у макияжного столика Виктории, оперся плечом о столешницу и наклонил голову к её отражению. В свете лампочек вокруг зеркала каждая черта её лица казалась острее: усталые глаза, чуть бледные щеки, натянутая линия губ. Он уловил запах её парфюма — лёгкая смесь ванили и жасмина. — Выматывающий… — едва слышно выдохнула она, пальцы слегка дрожали, опираясь на стол. — Как прошёл разговор с дядей? Он был очень воодушевлён, когда забирал тебя… — Тяжёлый разговор был… — Джеймс медленно водил взглядом по её отражению, стараясь подобрать слова аккуратно. — Говорили о герцоге… Она не моргнула, только слегка наклонила голову, будто слушала внимательнее, но не позволяла эмоциям прорваться наружу. — О чём именно? — голос был спокоен, но пальцы на столешнице едва заметно сжались. — О том, что… его может скоро не стать… Слова прозвучали глухо, словно отражаясь в каменной тишине комнаты. Джеймс чувствовал, как каждое его дыхание отражается в стенах, в кресле, в зеркале. Он боялся шевельнуться лишний раз — как будто любое движение могло разрушить хрупкую нить, что связывала их. Виктория медленно повернулась к нему. В её глазах он увидел смесь испуга и усталости, слёзы, готовые вырваться наружу. Он понимал: всю ночь она вынуждена была носить этот груз в себе, переживать светское мероприятие, улыбаться гостям, держать лицо. А он не был рядом. В груди Джеймса защемило; он проклинал себя за такую безграничную глупость. — Мне очень… очень жаль… — произнёс он почти шёпотом. — Спасибо… — тихо ответила она, и её голос дрожал чуть меньше, чем глаза. — Но я абсолютно не знаю, что мне делать дальше с этим… Он увидел, как она сжимает края столика, как лёгкий отблеск лампочек играет на её пальцах, и понял: сейчас нужно быть предельно осторожным. — Я не знаю, знаешь ли ты, но… — сказал он медленно, чувствуя, как каждый звук его голоса рассыпается по комнате. — Твой отец побеспокоился о том, чтобы ты не была в этом одна… — Я всё ещё не понимаю… — её взгляд скользнул к нему, напряжённый, настороженный. — Гарсия сказал, что твой отец планирует оставить мне право попечительства за вашим семейным трастом… как второго руководителя… после тебя… Она молча смотрела на него, и тишина комнаты стала почти ощутимой, как плотный воздух, впитавший все их эмоции. Свет отражался в её глазах, показывая внутреннюю борьбу — злость, тревогу, растерянность. Джеймс ловил каждый её малейший жест: как она слегка наклоняет плечо, как дрожит нижняя губа, как пальцы едва касаются стекла столика. — И что ты думаешь об этом? — неожиданно спросила она, и тон был ровным, но взгляд острым, как лезвие. Он не отводил глаз, стараясь вложить в свой ответ уверенность: — Ты можешь на меня положиться. Ты в этом не одна… — голос звучал тихо, но твёрдо. Комната погрузилась в лёгкий полумрак: за окном слышался шелест редких ветвей и слабый звон метели по стеклу. Лёгкий скрип пола под ногой Джеймса, едва различимый запах сигаретного дыма от визита Гарсии, шелест её платья, когда она немного повернулась — всё это создавало ощущение, что они находятся в отдельном мире, где лишь эта близость и правда имеют значение. Виктория чуть выпрямилась, словно эти слова дали ей точку опоры, а Джеймс почувствовал, как её напряжение постепенно спадает, оставляя место осторожной надежде.