Доброволец: Сколько стоит свобода?

Тонкий каблук отбивал чёткий, почти механический ритм по мокрой уличной плитке. Виктория медленно поднялась по узким ступенькам, её взгляд задержался на слегка отодвинутом молоточке, над которым золотыми цифрами «221В» сияли знакомые буквы. Бейкер-стрит. Она ощущала, как напряжение нарастает с каждым шагом, и одновременно — легкое предвкушение. В отражении чёрной лаковой двери едва угадывалась фигура её водителя на противоположной стороне улицы. Он стоял неподвижно, глаза следили за каждым её движением, готовый вмешаться при малейшей непредвиденной ситуации. Ветер разметал мягкие локоны, придавая им небрежность, но строгий костюм подчёркивал её собранность и уверенность. Она аккуратно поправила молоток, и, сделав глубокий вдох, распахнула дверь. В доме царила полумгла. Её шаги звучали почти беззвучно на старых ступенях, издавая легкий скрип, как будто приветствуя её приход. Поднявшись наверх, Виктория обнаружила, что жители отсутствуют. Комната встретила её хаосом, который казался живым, словно дом дышал вместе с квартирантами. Она провела пальцами по пыльной полке над камином, слегка улыбнувшись, когда её взгляд остановился на стопке писем, проткнутых ножом. Привычки делают нас такими, какие мы есть. Сев в минималистичное серое кресло с металлическим каркасом, она медленно откинулась на спинку, ощущая тяжесть момента. Она хотела застать хозяев дома, но понимала, что может провести здесь неопределённое время. Ехать в поместье не было желания — Джеймс снова начнёт выяснение отношений, оставив на её телефоне больше двадцати пропущенных вызовов за последний час. Эта мысль слегка её изматывала. Долго ждать не пришлось. Спустя всего пять минут внизу послышались мужские голоса и быстрые шаги лестницей, словно кто-то мчался на верх, с каждым шагом ускоряя пульс Виктории. — Ты такой предсказуемый, Майкр… — Шерлок даже не успел договорить, как дверь распахнулась, и он увидел не того Холмса, которого ожидал. — И тебе привет, Шерлок… — Виктория встретила его широкой, почти сияющей улыбкой. — Я бесконечно рада тебя видеть! За ошарашенным Шерлоком появился Джон. Его взгляд метался между гостьей и другом в поисках хоть какой-то логики происходящего. — Кто вы? — недоверчиво спросил он, не скрывая раздражения от такого внезапного вторжения. — Не верная постановка вопроса, Джон, — спокойно, почти медленно, сказал Шерлок, обходя кресло и приближаясь к Виктории. — Что нужно Британскому правительству, что к нам пришла именно ты? — Неверная постановка вопроса, Шерлок, — ловко парировала она, наклоняясь к нему. — Это нужно не правительству, а мне. — А разве это разное? — голос Джона заставил её повернуться к нему. — Вероятно вы Герцогиня Виктория Холмс… Сейчас во всех новостях ваше имя! — Вы чертовски проницательны, доктор, — её улыбка была легкой, но в глазах пряталось напряжение. — Правда, это не работа на государство… — У меня сразу отлегло… — Шерлок демонстративно выдохнул. — Но и не подарок на Рождество решила принести спустя месяц… — Верно, — медленно провела рукой по подлокотнику кресла. — Мне нужна помощь… с одним фокусом. — Сходи к моему брату… — Он не так хорош в этом… как ты! Джон слегка нахмурился, разведя руки: — Ладно… Я тут явно лишний. Будут дела — звони, Шерлок. А вам, леди Холмс, хорошего дня. После ухода доктора Виктория немного скривила губы в вопросительной гримасе. — Он расценит это как флирт? — Вероятно… — Шерлок попытался сдержать улыбку, но сдержаться не смог. — Как он мог вообще такое представить? — Это да… — Так почему ты не обратишься к брату? — Я уже сказала… — Хорошо… Они замолчали. Виктория ощущала лёгкое беспокойство, чувство неловкости от того, что собиралась попросить. Это казалось безумием. — Мне нужен надёжный человек… — Для чего? — Из медицины… — Для чего? Её взгляд был прямым, неподвижным, как под микроскопом. — Мне нужно безопасно «умереть»… для плана. Глаза Шерлока стали тяжёлыми. Виктория ощущала, как он изучает её, словно взвешивая каждое слово. — С этим нельзя идти к Майкрофту… — К нему нельзя по другой причине… — Какая? — Ему просто не стоит об этом знать… Шерлок тяжело вздохнул и откинулся в кресле. — Я отправлю тебе номер Молли… Она в этом спец, и я ей доверяю. Он достал телефон, на мгновение замер. — Решила исчезнуть? — Нет… хочу расправиться с проблемой быстрее, чем за три месяца. — Я понял… — быстро набирал сообщение, затем положил телефон в карман пиджака, загадочно улыбаясь. — Ты хочешь знать подробности… — протянула Виктория, показывая экран своего телефона, на котором мигало имя Джим Мориарти, 21 раз за последний час. — Конечно… Это удовольствие — знать то, чего не знает Майкрофт! — Ваша братская любовь… — Да, это особенный вид взаимоотношений… Кстати, а ваши взаимоотношения… — Шерлок, не лезь! — отчеканила она каждое слово, выстраивая непробиваемую границу. Азарт детектива слегка спал. Телефон снова зазвенел. — Кто-то жаждет твоего внимания… — напряжение пробежало по телу Шерлока, когда она показала экран с именем Джим Мориарти. — Оу… Даже так… — тихо протянул он, не отрывая взгляда от экрана. — Вероятно, тебе стоит ответить… — А то что? — Он привлекал моё внимание, подрывая людей… Делал из них взрываемые заряды… — Шерлок, да брось… Её дыхание стало тяжелее. Мысли роились, как раздражённые осы. Отец всё ещё в клинике, давление извне разрушало внутреннюю стабильность. Испанцы, Джеймс — он не способен за короткий срок осуществить план, который был готов. Ей придётся действовать самой. Быстро. Безжалостно. — Шерлок… — его имя прозвучало на выдохе, эхом разлетаясь по комнате. — Ты же уже делал это… умирал для дела… и возвращался… Мне это необходимо… Её слова рвались наружу, обрывисто, словно что-то прорвалось сквозь маску. — Это страшно… видеть, как тебя оплачивают… — Так далеко я не зайду… максимум реанимация… — Я тоже так думал… — Прошу… просто помоги! — наконец сорвалось с её уст. — Если хочешь, я пожалую тебе рыцарство… Мне нужно закончить этот кошмар… — Майкрофт убьёт меня за титул, если я получу его раньше него! — Шерлок рассмеялся, и в этом смехе звучало одновременно облегчение и напряжение. — Я могу довериться только тебе… Её глаза умоляюще встретились с его, словно цепляясь за единственную тростинку надежды.

***

— Я рада, что мы с вами все-таки встретились, — Агата медленно усаживалась в кресло напротив Майкрофта у камина. Пламя отбрасывало мягкий, тёплый свет на её лицо, выделяя готические черты и блеск тёмно-зелёной шелковой блузы. Она нервно поправляла распущенные волосы, оглядываясь на кабинет, где тяжелая мебель и книги создавали впечатление строгости и порядка. Каждое её движение было обдуманным, но тревога сквозила в лёгком дрожании пальцев и едва слышном вдохе. — Взаимно, — Холмс поправил пиджак, медленно переводя взгляд с её рук на глаза, словно считывая каждую эмоцию. — И мы можем общаться менее формально… На лице Агаты вспыхнула лёгкая улыбка, плечи на мгновение опустились, а глаза стали чуть мягче, будто впервые за долгое время ей позволили быть собой в этом помещении, полном холодной строгости. — Раз так… — она на секунду запнулась, слова словно застряли у горла, — мне нужен твой совет… я не знаю, что мне делать с тем, что я знаю… Внутри Майкрофта что-то дрогнуло, холодная строгость его взгляда чуть потеплела. Он сжал подлокотник кресла, а сердце чуть учащённо забилось, хотя лицо оставалось невозмутимым. — Это что-то важное, Агата? — Да… — она глубоко выдохнула, почти вслух, — я знаю об одной связи, которая может разрушить всё, что уже сделано… в нашем деле… Испанка откинулась в кресле, а мягкий свет камина играл на волосах, подчёркивая их блеск. Тени на её лице, отбрасываемые высокой спинкой кресла и полками с книгами, словно рисовали внутреннюю борьбу. Взгляд был устремлён в пустоту, и Майкрофту стало ясно: эта информация не просто тайна — это бремя, которое душит её изнутри. — О чём ты говоришь? — Я не могу сказать точнее… — Тогда я не смогу помочь! — голос был ровным, но в нём сквозила напряжённая настороженность. Холмс изучал каждое её движение, фиксировал легкую дрожь в плечах, в тонком изгибе пальцев на браслетах. Агата аккуратно поправила браслеты, будто пытаясь оттянуть момент неизбежного признания, её дыхание стало неровным. — Я знаю, что Андреас крутит роман с Емили… дочерью Виктории… И могу представить последствия… Слова звучали как удар в грудь. Внутри Майкрофта поднялась буря эмоций: ярость, удивление, недоумение. Де Фонойосе был его ровесником, а Виктория — чёткая и недосягаемая, её дочери всегда были для него как дети. Но как мог этот испанец так пренебрегать рамками приличия? Мысль о безрассудстве Андреаса взрывалась внутри его разума. — Ты уверена? Да, я видела это своими глазами… — голос Агаты дрожал, срывался почти на крик. — И это уже не первый раз… — Ты их видела не первый раз? — Он соблазняет дочь Виктории не первый раз! — глаза её горели, голос рвался наружу. — Я знаю, что Татьяна была его женой… — Чтобы такое говорить, нужно быть уверенной в своих словах… — сказал Холмс, наклоняя голову, холодно, но с явной сосредоточенностью, словно пытаясь проникнуть в суть её души. — Я более чем уверена! — она посмотрела на него с прищуром, голос дрожал от эмоций, — я с ним жила первое время… Он обо всех своих похождениях рассказывал… а Емили я видела сама своими глазами… Он ещё и оправдывал это! И я не знаю, что делать с этим! Завтра у меня очередная встреча с Викторией… Мы ужинаем иногда. Как мне теперь ей смотреть в глаза? Майкрофт молчал, не перебивая, его взгляд был холодным, но каждая деталь — от скрученных пальцев до напряжённой линии челюсти — выдавал внутреннюю работу разума. Он наблюдал за ней, одновременно оценивая её слова, эмоции и возможные последствия раскрытия этой тайны. — Я не представляю, что она может сделать, если узнает обо всём… — голос девушки дрожал, плечи слегка сжались, а дыхание учащалось. — Думаю, что пока и не стоит ей знать… а де Фонойосе не стоит знать о моей осведомленности… — тон Майкрофта был ровным, почти ледяным, но в нем сквозила скрытая угроза и власть. — Думаешь? — Я уверен… — сказал он тихо, его взгляд сжал пространство между ними, создавая ощущение невидимого давления. В комнате повисло удушающее молчание. Теплый свет камина играл на полированных поверхностях, бросая длинные тени на стены, но это не уменьшало тяжести момента. Майкрофта потрясла информация, которую только что услышал, но ещё сильнее — сам факт того, что Агата пришла именно к нему с этой тайной. Это казалось неожиданным и почти невозможным, но одновременно трогало. Он наблюдал, как испанка сидит напротив, плечи слегка сжаты, руки аккуратно сложены на коленях, дыхание ровное, но чуть учащённое. Тяжесть последних недель, смерти её «коллег по цеху», траур и напряжение у испанцев — всё это читалось в её глазах, и Майкрофт не мог удержаться от вопроса, который дрожал на кончике языка. — А как ты в целом? — Его голос был тихим, ровным, но внутри себя он ловил странное, почти болезненное волнение. Агата резко подняла на него тревожный взгляд, и в этом взгляде мелькнуло сомнение, желание быть услышанной. — Мне бы хотелось знать, если ты не против… — Ужасно… — его шёпот был едва слышен, почти растворялся в гудящем тихо каминном воздухе. — Пока ты первый, кто задал этот вопрос… — Мне жаль это слышать… Думаю, что Тори тоже волнует это, — он говорил спокойно, но его взгляд не отрывался от неё, фиксируя каждую микроэмоцию. — И мне безумно жаль, что всё так сложилось… Агата кивнула, её руки слегка расслабились, но в глазах по-прежнему читалось напряжение и внутренний страх. — Спасибо… — её голос был тихим, словно признание в доверии. В комнате повисло напряжение, словно воздух стал плотнее, а треск огня в камине казался громче обычного. — Мы могли бы поужинать… — слова вырвались из него неожиданно даже для него самого, — как акт моральной поддержки… Он удивленно подумал про себя, понимая, что никогда не ожидал таких слов, никогда не позволял себе быть столь уязвимым перед другими. Но сегодня что-то внутри прорвалось, и эмоции, долго сдерживаемые, нашли выход. Агата на мгновение замерла, потом на её лице появилась неловкая улыбка, смешанная с растерянностью и лёгким смущением. Она ловко смахнула прядь волос с лица, жест словно стремился вернуть ей контроль над собой. — Я бы не отказалась… — её голос был мягким, почти шёпотом. — Это помогло бы чувствовать себя не так одиноко…

***

Дверь кабинета Виктории медленно захлопнулась. Каждый её день растягивался до неосязаемости. Что доводилось её до ужаса. Вдыхая холодны воздух ее нового пустого кабинета, в котором раньше останавливался отец, если заезжал в гости к Гарсия. Тут хранились бесконечное количество книг, документов, среди которых были затеряни судьбы и жизни множества обычных людей и десятков лордов. Хоть это и не была официально территория Холмсов, чувствовали они себя в Оксфордшире достаточно вальяжно, и свободно распологали площадями. Что было разрешено и Майкрофту. Несмотря на периодические конфликты Холмсов, при том обоих семей, и Мориарти они сохраняли это поместье как пункт базирования. Но Герцог Льюис никогда не переставал расслабляться, Виктория точно знала, что в одном из ящиков стола находилась панель управления електронной системой прослушки, видеонаблюдения и заглушения. И всё это имелось в обязательном порядке, несмотря на ограничений доступ к кабинету и общую систему защиты. И тревожность старшего Холмса передавать его дочери и она превзошла своего учителя. Мало того что она установила за последние недели в этом кабинете дополнительные сейфы, тайно провела усовершенствования системы безопасности, но также перевела часть документов в достаточно отдалённые места. Особенно те, от которых зависело её безопасность и её семьи. — Наверное не стоило вторгаться сюда без твоего спроса… — низкий бархатный голос выдернул британку из мыслей. Джеймс стоял опершисьна проход в гостиную, которая была частью этого кабинета. — Действительно не стоило… — её голос наполненный усталостью тихо заполнил комнату. — Но ты уже это сделал… — Это был единственный способ увидеть тебя… — он медленно направился к ней. — А нам стоит поговорить! — Да… наверное, — она посмотрела на него, и её взгляд задержался на его. Измученый, поникший и почти безвизовый тёмный взгляд вызвал у неё внутри некоторое беспокойство. Она медленно жестом будто пригласила пройти в гостиную. — Тогда проходи… поговорим там! Они медленно расположились в креслах, которые немного хаотично стояли друг напротив друга. Спокойный Вечерний свет делал комнату мрачноватой, а атмосферу леденящей. В этом свете её шелковая юбка черная переливалась такимже холодным блеском, а чёрный полупрозрачный корсет добавлял строгости. Крупные упругие кудри аккуратно обрамляли её лицо, а её взгляд то и дело скользил над едва заметной тонкой золотистой оправой. — Ты как всегда идеальна… — Не начинай, Джеймс, — Виктория резко прервала его на полуслове. — Это сейчас не к чему! — Это всегда к месту! — возразил он не смотря на её протест. — Ты пришёл обсудит это? То как я выгляжу? — она прецизиозно смотрела на мужчину, который будто обессиленный откинулся на спинку кресла, и непереставая смотрел на неё. Его взгляд не был похож на то, что она видела в последнюю их встречу, когда он корил её за «воспитательные методы " для Майкрофта. Его взгляд был таким, с каким он пришёл к ней в стельку пьяным, после того, как Агата оставила его. Разбитый и безжизненный. — И? — прервала британка тишину. — Мы так и будем… -… тратить время… — продолжил Мориарти протягивая окончание её фразы. — Мы столько лет бок о бок… что я наверное не знаю, есть ли люди которые знают нас также хорошо, как мы друг друга… — Разве мы похожи? — Я не говорил про схожесть… Она коротко хмыкнула. И тут обыграл… — Тогда зачем… ты…пришёл… Каждое слово она произнесла на выдохе. Будто стараясь освободится. — Я хочу узнать что произошло? У нас все было хорошо… насколько это для нас таковым может быть… Как точно он уловил эту деталь. Виктория давно считала, что норманольно для них — для других патология. Норма относительная. Если для обычных людей это тихая мирная жизнь, то для них это отсутствие желания стереть друг друга с лица земли. — Ты так считаешь? — Да, Тори… Так было ровно до… Джеймс запнулся. Он старался сдержаться, но явно неприятно ему было то, что он хотел сказать. — Говори как есть! — Того случая… С Майкрофтом… Имя, которое он произнёс, физически отдалась в её груди болью. — Иногда нужны такие методы… — Они может и работают… но не когда… Он снова запнулся, и в его глазах мелькнуло то, чего Холмс боялась увидеть. Отчаяние. Боль. И слезы. — Что «когда»? — в её голосе дрогднуло что-то. — Ты прекрасно понимаешь о чем …Когда в контексте я! — его «я» вырвалось звонким звуком, который разнеся пустым кабинетом. — Если так нужно было… хорошо, я прийму… но не могу я понять того холода, который появился после… — Ты представляешь что сейчас со мной, Джеймс? — её казалось бы простой вопрос заставил его прекратить эмоциональную тираду и замереть.- Что происходит со мной каждый день? — Я едва… — Мой отец медленно умирает в клинике… — она прервала его попытку что либо произнести. — Тори… — На меня свалился титул, от которого я была бы рада отказаться, так как это натуральная мишень на мне… Траст… — Ви… — Этот кошмар с испанцами, который снежным комом с каждым днем усугубляетсч… убитые люди… Бездействие Майкрофта… — Услыш меня… — Разве тут до того, чтобы греть тебя? — её голос медленно перешёл в крик, и последний вопрос раздался громом в стенах. Она будто акквмулировала все это внутри себя и выдала разом этой вспышкой гнева. Её дыхание было глубоким и громким, и каждый мускул лица оставлся в напряжении. — Я не требую усилий… — Джеймс тихо стараясь не нарушить момент паузы. — Ты могла бы… — И снова это! — её гнев перешёл в истричный смех. — Доля власти — и мне рассказывают что делать? Вы вдвоём одинаковые: хоть чучуть слабины — и вы считаете, что мной можно управлять… Тори едва старалась сдержать слёзы, и ещё ей удавалось. С огромным трудом. Ей очень не хотелось раскрываться прямо тут и сейчас. Казалось не время. — Ты правда так считаешь? — его взгляд был отчаянным и обезоруженым. — Что у меня есть желание управлять тобой? Она так считала в действительности. Её мозг придумал эту отмазку много лет назад, чтобы не хотелось. Ни-че-го! — А разве не так? — Во-первых, я он… — Причём тут Майкрофт… — При том… — Джеймс наклонился к ней оперевшись на её кресло, и его взгляд навис над ней. — Это его фишка… В свое время он повернулся это с Тити… — Не начинай… — она медленно покачала головой. — А во- вторых… — он притянул её к себе уперевшись носом в её волосы и продолжил, — разве таким огнём возможно управлять не потушив его? Я бы себе такого не позволил. Мориарти медленно опустился на колени перед ней. Аккуратно приподняв юбку, он оголил её ноги и положил свою голову ей на колени. Его руки медленно подняли выше под прохладной тканью шёлка, и остановившись крепко сжали её бедра. — Неужели я бы смог такое сделать? Ни-ко-гда! Его голос эхом медленно заполнял пространство вокруг, сбивая её мысли, заставляя еепутаться. Но если можно было бы взглянуть на неё со стороны, то вы бы сказали, что она абсолютно равнодушна. С одной стороны она отстранялась, а с другой… её всегда будто тянуло назад. Сердце и разум. Она с ними боролась больше двух десятков лет, периодически проигрывая. И тут бы казалось что вот, он сам дал повод отстранится, но нет. Приполз на коленях назад. Внутри неё наконец-то прорвала та буря эмоций, которая копилась последние месяцы, заставляя её самоуничтожаться изнутри. По щекам побежали солёные слезы, и она безумно закусила губу, чтобы не дай бог не издать звука. Для неё это было сейчас сродни казни. С каждой секундой горечь затмевала её, заставляя плакать с большей силой. Её рука легла на его голову, и пальцы погрузили в густые хорошо уложеные волосы, аккуратно перебирая их. В её голове как безжалостно рой пчёл гудели мысли. И не только о них. О том как пережить уход отца? Как пережить это с детьми? Как пережить завершение дела испанцев? Как пережить свою «смерть» и провернуть её почти в одиночестве, ведь даже Джеймс и ее дети не должны об этом знать? Как не потеряться во всем этом? Как продолжить жить? Как? Как? КАК? И каждый вопрос оставлся без ответа. И казалось бы только корсет держал её хоть каплю собранной. В какой-то момент её тело задрожало, заставив Джеймса опрянуть. Отклонившись он увидел её в слезах. — Тори, прошу…все будет хорошо… — он поднялся, аккуратно снял её очки и притянул к себе. Прижимая к груди он старался хоть как-то помочь обрести ей спокойствие, но с каждой секундой её горе захлестывало её с новой силой. Она обхватила общее ми руками его шею, самостоятельно стараясь протянуть его ближе. Пряный мужской парфюм обволок её на долю секунды, окуная в воспоминания, которые вспышками, вызывали новый прилив емоций заставляя её с новой силой. Она не могла контролировать себя, все больше теряя контроль. Вибрация её телефона на столике прервала момент, заставив её в моменте собраться. На экране светились имя Майкрофт. Подняв трубку она произнесла как ни в чем не бывало: — Да… Наша встреча? -Тори подняла свой взгляд на Джеймса, который стоял над ней наблюдая. — Перенесём на завтра… я не могу сегодня! И завершив она безапеляционно положила трубку, глядя в глаза своему собеседнику. — Я не могу так больше… Я не могу… Её голос снова сорвался, заполняя пространство неумолимым криком. Казалось что вот вот и она обессиленно упадёт. Её нервная система была на пределе. Она в режиме «диктатора» дошла досвоей точки кипения и саморазрушения. Джеймс не мог с этим ничего поделать, он просто оставался рядом, стараясь аккуратно успокоить её и контролировать, чтобы это не стало опасным для неё. Для него этот разговор стал точкой. Точкой понимания того, насколько сильно влияют события последних месяцев на неё. И его это приводило в перманентный ужас. — Милая, зачем ты так с собой… — тихо прошептал Джим, а Виктория только тихо положила голову ему на плечо молча смотря в пустоту.

***

Емили в лёгком шёлковом халате скользнула из ванной, остановившись в проёме — спокойная, выжидающая, почти холодная. Андреас сидел на её кровати, но казалось, что его мысли давно ушли куда-то далеко отсюда. Комната давила. Воздух был тяжёлым, как и он сам. Траур по друзьям выжигал всё изнутри, лишая его даже способности злиться на собственную слабость. Сегодня он пришёл не за её телом. Он пришёл хотя бы на минуту перестать существовать в собственной голове. — Ты выглядишь очень плохо, — сказала она и медленно подошла ближе. Её руки легли ему на плечи, а сама она чуть опустилась на его колени. Халат стекал по её телу мягкими волнами, прикрывая ровно столько, чтобы не дать ему отвлечься. Свет ламп подчеркивал линию скул, тонкость черт и блеск ещё влажных локонов. — Я бы могла вылечить тебя… Её ладонь скользнула в его волосы, а тёплый, влажный запах кожи и пара заставил его выдохнуть, едва удерживая себя в руках. Он спрятал лицо у неё на плече, чувствуя, как под его ладонями двигается её спина. Но странно — его не накрывало привычное острое желание. Не гасло, а просто… сменило тон. Тело реагировало, но разум был где-то в тумане. Он слушал её дыхание и пытался в нём спрятаться. — Думаешь, что мне это надо? — он приподнялся, опираясь на локти. И взглянул на неё — юная Леди Холмс, полузакрытая почти прозрачным шёлком. Вид, который раньше сбивал его с мысли. Сегодня — нет. — А разве нет? — её голос был низким, спокойным, обволакивающим, будто она говорила прямо в его сознание. Она смотрела на него так пристально, что отводить взгляд было невозможно. — После такой потери… любому нужна была бы хотя бы минимальная поддержка. А вы, испанцы, только сильнее разбежались в разные стороны. Слова ударили. Точно по центру. Он сжал пальцы. — Разве это так? — спросил он, хотя знал ответ. — А разве нет, Андреас? — она медленно развязала пояс халата. — Такое ощущение… — Что мы виним не вас, а самих себя, — автоматически закончил он. — Именно. — Если бы мы тогда не пошли в Национальный банк Испании, и вы бы не знали о нас… — Уверен? — на её лице появилась тень улыбки. — Вина только на полковнике. И ни на ком больше. Можно понять траур. Но не это самоедство. Её зелёный взгляд был колючим, лишённым жалости. Но почему-то именно отсутствие жалости заставило его грудь сжаться — будто он наконец услышал что-то честное. — Ты сейчас такая жёсткая… — выдохнул он, притягивая её ближе и кладя руки на её талию. — Просто копия своей матери. Не жалеешь никого. — Жалость, — сказала она, не моргнув, — худшее, что можно сделать для человека. Он осторожно убрал с её лица прядь, обвёл линию шеи и накрыл её губы своими. Кожа под пальцами была горячей, мягкой, слишком живой. Он чувствовал, как её тело откликается, как дрожат мышцы под рукой. Всё это возвращало ему что-то похожее на контроль — и одновременно лишало его того же. Он резко собрал её волосы в ладонь, перехватывая их в небрежный узел, обнажая шею. Емили на секунду отстранилась — не испуганно, а так, будто оценивала, что он делает. Он посмотрел на неё, и их взгляды столкнулись. — Всё-таки решил себя не жалеть? — её голос был тихим, но её дерзость ударила по нему сильнее, чем любые упрёки. На миг он почти рассмеялся — от того, насколько нелепой была иллюзия, что он когда-то «крутил» юной Холмс. Что он мог задавать правила. Нет. Правила всегда писала она. И странно — но именно сейчас, когда она окончательно смела все его защиты и перевернула их роли, — ему впервые за много дней стало легче дышать. Он не знал, кто из них потерял почву под ногами первым, но знал точно: он хочет идти дальше. Глубже. Туда, где не остаётся места ни жалости, ни лжи, ни бегству от себя.

***

— К чему такая срочность, мама? — Емили вошла к ней в кабинет. Мягкое почти пушистое кашемировое макси платье небесно-голубого цвета казалось будто неподходящем в темных стенах бывшего дедушкиного кабинета. При каждом шале небрежные естественные светло-золотистые локоны колыхались, будто в комнате был лёгкий сквозняк. Виктория сидела за массивным письменным столом, а перед ней лежали документы аккуратно разложение на обороте папки. Тяжый взгляд матери окинул её, будто бы оценивая. — Пожалуйста присядь, — Виктория рукой пригласила дочь присесть напроротив. Что-то в её взгляде до чёртиков испугало юную леди. — Ты ведь знаешь, что у нас сейчас кризис… — Это очень мягко говоря, мама… На лице герцогини появилась лёгкая улыбка. — Да… — Виктория медленно откинула рыжие пряди от лица, и поправив оправу очков продолжила разговор. — И такие моменты требуют определённых перераспределений сил… ролей. Тем более в таких семьях как мы! От последних слов внутри груди Емили что-то задрожало. Она могла только догадываться о том решении, которое приняла её мама. Ей казалось, что чтобы это не было, оно взвалится на неё как огромная лавина. В её двадцатьшесть лет любое решение с приставкой " в таких семьях как наша» могли поставить крест на беззаботной юности. И эту мысль все дети Виктории держали на заметке. Татьяна и Майкл давно получили «свои роли» в иерархии их семьи: Майкл всегда был рядом с Майкрофтом, будто всегда на подхвате и готов прикрыть их с политического фронта. Татьяна только недавно вошла в похожую роль, только «с темной стороны», и Емили видит как эта роль уже разбила в дребезги и без того хрупкий брак с Рафаэлем. Знали б только Виктория и Андреас, что их дети, которые только по весне играли свадьбу, после Рождества того же года больше не спят в одной кровати. Следующей на очереди была она. Судя по тону разговора и старшинству. — И что же это за решение такое? — с долей опасения спросила девушка. — Помнишь, я убеждала тебя закончить образование по профилю менеджмента и управления… — Конечно… — в голове юного дрктора потихоньку начинал складываться пазл. — Паралельно основной програме! — Я не смогу занимать пост медицинского директора больше… и теперь наступает твоя очередь руководить! Слова матери прозвучали оглушительно. Емили не могла поверить, что она это в действительности только что произнесла. В самых дерзкий мыслях она периодически позволяла себе примерять эту роль, и теперь это случается на яву. В нутро боролись страх и гордыня. Конечно, она росла с этим представлением, что такие люди как они не остаются всю жизнь простыми обывателя и исполнителями. Ей буквально на роду написано было «руководить». Но за этой эмоций шёл парализующий страх: А как она будет руководить? И какая цена у этого? — Это очень большая роль, мама! — в её голосе звучала тревога. — Не переживай, дорогая, — голос Виктории стал приборной сладким, и юная Леди знала, что это чтобы подсластить «горькую пилюлю». — Я не кидаю тебя на растерзание совету! Мистер Блейман, мой заместитель тебе поможет… как помогал мне, когда я так же была назначена… мне было примерно столько же лет, как и тебе сейчас… — Не столько, — резкое возражение заставило её мать остановится. — Ты была лет на десять меня старше! И прожила свою молодость полностью, а я отдам это время клинике! Плечи её матери опустились и глаза поблекли, будто емили сказала то, что висело в воздухе. — К сожалению каждый из нас заплатит свою цену. Но в твоём случае — это цена свободы! Эта должность даёт тебе возможность носить титул «достопочтенной Леди» но не иметь финансовых и моральных обязательств… — Мама, прекрати, пожалуйста, продавать «этот проэкт»! — Я не продаю ничего тебе… Разве ты не хотела бы быть тем, кто может в действительности менять что-то в медицине? Вопрос звонкой тишиной повис в воздухе. Он буквально переламывалконцепцию её стратегии, но подсвечивал истинные желания, и самое страшное для Еми — её сходство с матерью. — Конечно я бы этого хотела… — Тогда не стоит сопротивляться… — Но не сейчас! — её слова вырвались слишком громко. Её голос прозвучал далеко ни как у маленькой истеричной девушки, а взросло и с претензией на право голоса. — Я сейчас не готова! — Если не сейчас — то никогда! — Виктория медленно пододвинула папку к ней, где на одном из документов красовался логотип клиники и заголовок:» Трудовое соглашение. Медицинский директор " — Те, кто готовые хоть завтра впрыгнуть в моё кресло, не захотят спустя 5, 7,10 лет оттуда вылезать! Никто кроме меня не даст тебе эту возможность! — Ну мама… — Емили Холмс, — в материнском голосе звучала тревога пронизаная типичной строгостью и решительностью, — просто сделай как я прошу и не упусти свой «золотой ключик», который выпустит тебя из этой золотой клетки! Она сдалась без боя, ведь понимала что в действительности это необходимость. А еще ни одной леди Холмс не было права выбора. Потом они ещё долго беседовали о том как это все будет происходить и что стоит сделать. И после часов морально тяжелого инструктажа Емили осталась в кабинете одна, чтобы подвести итоги и наметить пару первых опорных точек. — Вижу ты в восторге от новостей… — в голосе брата звучала лёгкая издевка. Он вошёл спустя минуту, как их мать покинула комнату. Высокий брюнет в хорошопосаженом костюме вальяжной походкой постепенно приближался к своей сестре. — Принимай поздравления, леди СЕО! — Майкл, какой же ты… — неуспела она повернуться к нему как он продолжил фразу за неё: — Очаровашка! — Идиот! — самодовольная улыбка спала с его лица. — Ты ещё и смеешь над этим шутить? — А что не так, сестренка? — он с недоумением смотрел на то как она судорожно перекладывала документы, пытаясь себя отвлечь от внимания старшего брата. — Или ты недовольна своей новой должностью? Мелковато для тебя? Как он был доволен собой. Емили казалось, что она никогда его таким не видела. Обычно скептичный и отстраненный братец блистал, будто это для него «открылись новые горизонты». — А ты так доволен, что не один будешь страдать? Бинго. Одной фразы ей хватило чтобы сбить эту радость. — Еми, это был удар под дых! — он скрестил руки на груди и принял привычный угрожающий вид. — Зачем же ты так по больному? И он был чертовски прав! Это их общая боль. Емили. Майкла. Татьяны. Софи. Молодые люди с ресурсами вселенских масштабов и микроскопической свободой. «С такими ресурсами вам быть бы «свободной птицей», а не жить эту жутко удушающую жизнь!» — эта фраза была аккуратно брошена как-то их дедушкой, герцогом Льюисом, в приватном разговоре во время конной прогулки. И она хорошо въелась в память. И не только Еми. Но и Майклу и Татьяне. Софи была тогда ещё маленькой, и ей было не до этого. А они хорошо уже понимали тогда суть этих слов. — Знаешь, я всегда задавался вопросом, — задумчивым голосом Майкл медленно начал медленно рассказывать, наблюдая за сестрой, которая все также разбирались с документами, — почему ни мама, ни Летиция, ни Майкрофт, ни Джеймс ни с кем не имели… личной жизни? — Долго об этом размышлял? — её язвительная вставка заставила его закатать глаза, но он все-таки вернулся к своей речи. — Я об этом достаточно думал… ровно до момента пока не начал работать с Майкрофтом… — То есть с момента учёбы в Йеле… — Какая ты чуткая, сестренка. Даже помнишь этот момент? — Конечно, — она снова обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза, — тогда ты стал буквально его помощником и маминой правой рукой! Цены себе сложить не мог… — И тогда я понял, — он сел в кресло напротив неё, — что никто рядом не выдержит того напряжение, которое давит на них каждый день! Не думаю что у Летиции и Джеймса как-то по другому… — Или нужно чтобы рядом был такой-же человек как они! — Что практически невозможно! — он усмехнулся распологаясь в кресле удобнее. — Для женщин в особенности… Тебе кто угодно не подойдёт! — Правда? — скептически усмехнулась юная Леди также распологаясь удобнее. — И кто же мне подойдёт? — Тот кто согласится тебя боготворить… и сможет выдержать всегда быть на пол шага за тобой! — абсолютно уверенно и спокойно сказал он. В его тоне не читалось сарказм или шутка. — И при этом обладать внутренней силой и не быть мягкотелым и ведомым! — Вау, — театрализовано воскликнула девушка, — звучит многообещающе! — Не смейся! Это вообще-то минимальные требования! — И эту планку нам задала наша мама! — с широкой улыбкой она констатировала факт, который был прекрасно известен им обоии. — Они с Джеймсом хорошо в этом плане стараются! — О, да! Редкостный симбиоз людей такого масштаба! — Майкл не скрывал своего своего восторга, когда протягивал каждое слово. И казалось что это буквально было его мечтой. — Я бы увы не смог так стоять за женщиной… — Это заметно, братец… это заметно!

***

Медленный шаг помогал Софи скинуть хоть немного того напряжения, которое сковывало её последние недели. Холодный вечерний воздух временами заставлял её вздрагивать в шерстяном клетчатом пальто, и даже мягкий шарф не спасал. Она поднималась главными ступенями, будто каждое движение давалось через силу, когда из ниоткуда появился Анибаль. Его кудри были растрёпаны, взгляд поникший, тревожный, и в нём скользнула доля усталости. — Что ты тут делаешь? — Софи обернулась к нему, её голос дрогнул от неожиданности. — Уже достаточно поздно для прогулки? Она спустилась по лестнице, сокращая дистанцию до минимума, почти ощущая тепло его присутствия. — Но ты же тоже тут? — в его голосе не было ни капли остроты, только задумчивость. — Сеньора Холмс говорила, что вечером здесь красиво освещена территория… Я решил последовать её совету. — Конечно! — британка закатила глаза. Ветер внезапно вздрогнул, сбивая густые каштановые пряди с лица и добавляя ей небрежности. — Мама всегда нахваливает работу своего ландшафтного дизайнера! Анибаль осторожно поправил маленькую прядь волос, открывая её лицо. Тёплый свет уличных фонарей мягко освещал его профиль, подчеркивая римские черты, которые казались ей чертовски привлекательными. Короткая тёмно-коричневая дублёнка придавала ему дерзости, а лёгкая небрежность в движениях только подстёгивала её внимание. — Так она тут хозяйка? — короткий и беспрецедентно простой вопрос заставил её усмехнуться. — О, нет, — ответила Софи. — Тут главный дядя Гарсия! Это дядя Джеймса. Мы просто пользуемся поместьем, оно удобно расположено… Отдалено от шума Лондона, но не так недосягаемо, как Гемптон-Корт или Котсуолдс… — она на мгновение запнулась, чтобы не выдать лишнего, — и мой крестный отец, Джеймс Мориарти. С Вероникой, его дочерью, мы почти одного возраста, и вместе учимся в Нью-Йорке… Ты же знаешь это, верно? Она говорила быстро, эмоции звучали в каждом слове, и впервые за последние дни Анибаль улыбнулся. — Да, ты рассказывала! — ветер подул сильнее, заставляя их плотнее кутаться в одежду. — Наверное, тяжело жить… в таких «замках». — Я бы назвала это не замком, а темницей! — раздражённо ответила Софи. Ветер вдруг пронёсся сильным порывом, едва не сбив её с ног, если бы Анибаль вовремя не притянул её к себе. На мгновение она опешила, но затем, ощутив его тепло, расслабилась. Внутри Софи было странное спокойствие — ощущение, что всё в порядке, когда он рядом. — Если бы ты не успел, пришлось бы меня ловить уже внизу! — прошептала она, всё ещё в его объятиях. Руки скользнули под его дублёнку, слегка обнимая. Юноша растерялся — необычность её действий слегка сбила его с толку, но через мгновение он обнял её крепче. Его смущение не было от нежелания, наоборот, он хотел этого, но было страшно. Погодные условия невольно помогли сделать первый шаг. Софи нравилась ему с самого первого взгляда. Их встреча в поместье оставила след: Софи в малиновой полупрозрачной блузе с авангардным бантом, короткой белой юбке и белых лодочках на тонком каблуке. Волосы были собраны в высокий хвост с лёгкой небрежностью. Она улыбнулась, подмигнула, оставив на нём неизгладимое впечатление. Тогда она казалась «девочкой-Барби», а сейчас — мягкой, тёплой и увлечённой им, с тонким шлейфом печали. Софи подняла глаза на него. Серо-зелёные взгляды были полны ожидания. Она наклонилась ближе и коротко поцеловала его, добавив игриво: — Тут холодно… Надо согреться в доме! Догоняй меня! Она аккуратно пошла спиной по лестнице, будто заманивая за собой. Анибаль, с лёгкой смущённой улыбкой, последовал за ней, их шаги синхронно звучали в вечернем воздухе, лёгкий ветер играючи развевая их волосы и создавая ощущение интимного, почти сказочного момента.

***

— Мы снова собрались здесь… — с ноткой плохо скрываемого отчаяния произнёс Серхио, поворачиваясь к брату. На нём был простой тёмный пиджак без излишеств, сидевший чуть свободнее, чем того требовали бы протоколы. Он носил вещи так, будто одежда существовала для удобства, а не для статуса. Андреас, напротив, выглядел собранным до напряжения: безупречно выглаженный костюм, аккуратный галстук. Он не ответил брату. Его внимание было приковано к столу Майкрофта, где Эмили и Майкл методично разбирали документы, склонившись над папками с одинаковой сосредоточенностью. — Наверное, что-то важное… — протянул Андреас, откидываясь в кресле и не отрывая взгляда от юной Холмс. Он почти не слушал брата, который продолжал суетливо одёргивать пиджак и поправлять оправу очков — будто пытался привести в порядок не только внешний вид, но и собственные мысли. Молодые британцы держались обособленно, словно между ними и испанскими гостями существовала невидимая линия. Документы шуршали, перья скользили по бумаге — рабочий ритм, демонстративно спокойный. Двери распахнулись резко. В кабинет вошёл Майкрофт — прямой, выверенный до деталей, как само британское правительство. Его тёмный костюм был строг до аскетичности, каждая складка подчинялась правилам. За ним — Летиция и Агата. Леди Бакстер выглядела собранной до предела: рыжие волосы убраны в плотный низкий пучок, мягкий шерстяной костюм сидел безупречно, чёрные брюки с намёком на стрелки, белый свитер с холодной светло-серой абстракцией. В ней не было ни одной лишней линии — всё говорило о контроле. Агата, напротив, будто бросала вызов самой комнате. Тёмные волнистые волосы собраны в пышный пучок, чёрные классические брюки подчёркивали фигуру, а яркая малиновая блуза из шифона струилась водопадом, её полупрозрачные рукава спадали почти до колен. Она выглядела вызывающе живой на фоне приглушённой обстановки. — Скажи мне, Майкрофт, что это просто неудачная шутка, — отчаянно прорычала Летиция. Она не жестикулировала. Просто опустила руки — жест бессильный и опасный одновременно — и не сводила взгляда с мужчины, стоявшего за креслом Эмили. В этом взгляде было слишком много: страх, злость и подозрение. — Даже как шутка это плохо. Очень, — добавила Агата. К ней уже подошли Андреас и Серхио. Их выражения изменились — лёгкое раздражение сменилось насторожённостью. — Что происходит? — Эмили слегка оторвала взгляд от бумаг. Она говорила тихо, но в тишине кабинета этот шёпот прозвучал почти оглушительно. Она смотрела то на тётю, то на испанку, и их взгляды ей не нравились. Когда старшие теряли контроль — даже частично — это означало одно: что-то пошло не по плану. — Тамайо хочет договариваться… Голос Джеймса прозвучал неожиданно. Он появился словно из ниоткуда — высокий, в дорогом костюме, который сидел на нём чуть небрежно, будто роскошь была для него естественным состоянием, не требующим усилий. Он прошёл к окну и спокойно налил себе виски из бутылки, заранее приготовленной в шкафу. — Почему? — вопрос Серхио ударил по тишине, как выстрел. — Какой ценой… — холодно продолжила Летиция. — Вот что важно. И то, что он согласился. — Что вы сделали? — голос Серхио дрогнул. — Мне бы хотелось знать… — Ничего, что могло бы навредить вам и тому плану, который был установлен мистером Мориарти. Раздражение в голосе Майкрофта было отчётливым. Летиция замерла, её лицо вытянулось. Она перевела взгляд на Джеймса, стоявшего в углу. Тот лишь развёл руками — жест почти ленивый, но в нём скрывалось больше, чем он показывал. — И я не вижу никакой проблемы в этой мере… Голос Виктории прозвучал прежде, чем её заметили. Она вошла медленно, заставив Летицию резко обернуться. Макси-юбка из плотного атласа с неброским зебровым рисунком, чёрный гладкий гольф. Всё строго, выверено, элегантно. Классические локоны спадали на плечи тяжёлым водопадом. Её взгляд был серьёзен и спокоен — слишком спокоен для этого момента. И только Мориарти заметил, как массивный камень на её безымянном пальце коротко сверкнул, когда она поправила оправу очков. — Да, это звучит крайне нелогично и опасно, — продолжила она. — Но необходимо. И я искренне не понимаю твоего возмущения по поводу этого звонка. Слова прозвучали ровно, но в них сквозило раздражение. Андреас, Серхио и дети Виктории выдохнули почти синхронно. Теперь всё стало ясно. Звонок. — Обычный телефонный звонок вызывает у тебя такую бурю эмоций? — в голосе Майкрофта проскользнула сухая раздражённость. — Это абсурдно. И почему ты говоришь, что я на что-то согласился? — Потому что ты явно готов дать согласие на что угодно! Крик Летиции сотряс воздух. Комната замерла. Повисла не только тишина — повисла усталость, накопленная за месяцы. Просто у неё это прорвалось сейчас. В форме обвинения. — Во-первых, Тити, — глухо сказала Виктория, — он не может принимать такие решения единолично.А во-вторых, это наш шанс вступить в диалог и понять, с кем именно мы воюем. — И нас этот звонок ни к чему не обязывает, — добавил Джеймс, делая реплику почти сладкой. — Его помощница у нас. Он один. Мы держим сопротивление давно. Он вымотан своей же игрой. — И претензии Майкрофту необоснованны, — спокойно завершила Виктория. — Говорить с Тамайо буду я. Она коротко хлопнула себя по груди и улыбнулась — слишком широко для этого разговора. — Тогда мне интересно, когда именно будет этот разговор? — саркастично уточнил Андреас. — Нет нужды беспокоиться, сеньор де Фонойоса, — Майкрофт взглянул на часы. — Мы собрались именно для этого. Через пять минут нам позвонят. — Вы безумцы… — прошипела Летиция. — Видимо, нам с Майклом лучше уйти… — неуверенно произнесла Эмили. — Емили, вам лучше остаться, — голос Виктории был приказным. — Вам обоим полезно увидеть, как ведут переговоры с террористами. Она не успела договорить. Телефон Майкрофта зазвонил. Он без слов передал его Виктории. Она подошла к столу, включила громкую связь. — Добрый день, господин Тамайо. С вами на связи её светлость герцогиня Виктория Холмс. И я готова обсудить наши… взаимоотношения.

***

Вежливо, до жути липко, произнесла британка своё вступление, не давая шанса испанскому полковнику начать этот диалог. Все в кабинете заняли свои места: Майкрофт опёрся на кресло, где за его столом сидела Эмили. Джеймс подошёл ближе и облокотился на стол, где лежал «канал связи»; напротив него стоял сын Тори, по другую сторону стола, опираясь на книжные полки. Агата, Серхио и Андреас сели в кресла, будто стараясь отвалиться от эпицентра взрыва, а Летиция медленно ходила мимо двери, как сторожевой пёс. — О, какая честь, — из трубки послышался насыщенный голос испанца. — Её светлость… Я знал, что центр принятия решений — это вы, а не мистер Холмс, как меня все заверяли… — Вы с кем-то консультировались на счёт нас? — на её лице появилось удивление. Задумчивый взгляд она направила на Джеймса, будто сверялась с его «барометром». — Конечно… — лёгкий смешок раздался из телефона. Мерзкий и надменный. — Таких, как вы, нужно изучать… но я тут не за этим, а всё-таки хочу найти компромисс в наших, как вы сказали, взаимоотношениях… хотя я не считаю, что это про нас! Проблема у меня всё-таки с грабителями. Но вот почему вы их покрываете — для меня загадка! — Что вы подразумеваете под компромиссом? — Вы снимаете своё «вето», или, как вы называете, свою помощь им… а я не начинаю охоту на вас! Всё просто… думаю, что вы понимаете: я могу достать вас и в Лондоне! — Интересное предложение… — её голос не дрогнул, а просто ровно констатировал факт. Но за её спиной была бурная реакция испанцев и Летиции. — Мне нужно пару секунд обдумать. Оставайтесь на связи, — она резко поставила звонок на удержание, склонилась над телефоном и зажмурила со всей силы глаза. Он слишком спокоен. Как его разозлить? А за спиной уже вовсю бушевала другая британка, которую рвала эта пауза на части. Рука Джеймса легла на её руку, будто пытаясь успокоить. Она в моменте снова подключилась к звонку. — Знаете, я обдумала, — чётко, даже с лёгкой ноткой радости, продолжила она удручающий диалог. — Большего бреда в жизни не слышала… Отклонено! — Что же вы так сразу! — голос в телефоне не уставал упиваться своим ложным превосходством. — Хотя я где-то так и ожидал… вспомнилась мне давняя работа британских и испанских спецслужб… и вы тогда были яркой гостьей от МИ-6… — Всё ещё не смирились, что все лавры ушли британцам? — К чему это тут? — впервые в голосе собеседника она услышала неуверенность. Нащупала. — К тому, что вы бы не стали гнаться через пол-Европы за грабителями, которые вас даже толком не переиграли… только чтобы доказать, кто в доме хозяин. Вас не то что не уволили — а признали чуть ли не героем… грабители арестованы! Это было во всех новостях. Но потом всплывает деталь, что их взяли британские спецслужбы… и — упс — вы сели в лужу… даже выиграв эту так называемую войну, вы не почувствовали вкуса победы. Наверное, это очень удручает. Поделитесь со мной своим опытом, полковник Тамайо… пожалуйста. — Что вы такое говорите… — из телефона раздался крик, больше похожий на звериный рык. В голове Виктории уже рисовалась картина, как его лицо багровеет. — Вам нужны не конкретно испанские грабители, а возмездие в целом… как ритуал! И вы хотите не им отомстить, а британским спецслужбам, а конкретно — Майкрофту Холмсу, Летиции… вы встречали их не впервые… что и дало вам опору в первое ограбление пустить её в Монетный двор… вы же принимали это решение, а не кто-то другой… и во второй раз тоже. — Довольно, — с трубки прозвучал разъярённый голос, но Холмс продолжила напирать темпом дальше, моментами входя в кураж. Она всё больше и больше давала ему информации, но не давала возможности на неё среагировать и выплеснуть гнев. Пускай он культивирует его дальше внутри: — Вы хотите не наказания для грабителей, которые, признаюсь, нагнули вас очень изящно… и при этом дважды… вам нужна хоть мнимая доминация над кем-то из МИ-6, ведь до этого момента вы, ваша испанская структура и вы лично были неоднократно ими унижены. А хотите знать моё мнение? Её вопрос остался без ответа — только глухой стук по столу был слышен. — А моё мнение такое: Британию называют «чашкой Петри Западной Европы», аргументируя якобы «мягкотелостью» нашей власти… Да, наше правительство не идеально, но нам так не трахают иностранные спецслужбы, как вас! Виктория внутри ликовала, но внешне сохраняла абсолютную беспристрастность. Подняв взгляд, она увидела шокированную дочь, которая, казалось бы, вжалась в кресло. Майкрофт, стоящий за ней, также был напряжён до кончиков пальцев. Повернув голову направо, её взгляд зацепился за Джеймса — ошарашенного и буквально обезоруженного. — Так что, полковник… — стальная герцогиня выпрямилась и, откинув волосы назад, продолжила спокойным и абсолютно размеренным голосом. — После того как я вам объяснила ваше положение в этих переговорах, готовы ли вы принять моё предложение: забыть напрочь о существовании преследуемых вами и вашими спецслужбами людей и оставить в покое меня и моих партнёров? В моменте всё и все замерли. Она обернулась лишь для того, чтобы подтвердить свои ощущения: все в комнате решили, что она спятила. И так оно и было. Шок на лицах всех присутствующих подтвердил её догадки. — Вы редкостная сука… — О, боже, как вы меня напугали! — резко и достаточно театрально воскликнула британка. — Вы так затихли… мне показалось, что вы даже ушли… От разыгранной пантомимы Майкрофта и Джеймса даже немного рассмешило. Ещё бы — на фоне такого-то напряжения. — Ещё и смеёте смеяться! — отчаянный, разъярённый крик раздался из телефона. — Я устрою вам скотобойню похлеще, чем на Рождество… С вами в главной роли, герцогиня! — Подумайте дважды… Вам это будет стоить невероятных усилий! — Сколько бы ни стоило… я заставлю вас захлебнуться в собственной крови! И вам лично уделю особое внимание! — Номерок брать будете? — абсолютно буднично произнесла леди. — Что, простите? — опешил её собеседник. — Чтобы меня убить, нужно занять очередь… Таких желающих, как вы, уже под сотню… Не успела она договорить, как звонок оборвался. В кабинете мгновенно поднялась буря. Летиция сорвалась с места с обвинениями: — Какого чёрта ты творишь, Тори? Мало того, что вообще говорить с ним не стоило, так ты ещё и буквально объявила войну! Он не то что не хочет с нами говорить — он готов убить! — Ты действительно безумна! — голос Майкрофта звучал спокойно и отчаянно. И лишь Мориарти смотрел на неё абсолютно спокойно, без каких-либо эмоций. Будто чувствовал ту игру, которая вот-вот развернётся. Медленным шагом она направилась к выходу, оставляя всех в наведении, а сама медленно набирала сообщение Молли Хупер, чтобы та начала готовиться. Где-то вдалеке она слышала голос Агаты: «Помолимся о том, что она знает, что делает…». Поверх открытого чата всплыло сообщение, которое она ожидала: ГДМ: «Я, конечно, рад кольцу на твоём пальце, но объясни мне хотя бы, что только что было? Что ты задумала?»

***

Свечи в соборе святого Павла догорали медленно, вытягивая тени вверх, к сводам, будто сами искали прощения. В исповедальне стоял запах холодного камня, старого дерева и воска — запах места, где чужие тайны оседали веками. — Святой отец, я хочу исповедаться… я согрешила… Дрожащий голос разорвал тишину слишком резко, будто ножом. Женщина говорила негромко, но каждое слово отдавалось эхом — не в стенах, в ней самой. Еле уловимый свет скользнул по рыжим локонам, выбившимся из-под тёмного платка. Она машинально поправила их, как делала всегда, когда теряла контроль. Пальцы подрагивали. В этой дрожи смешались страх и безумная усталость — усталость от ноши, которую она несла слишком долго и слишком гордо. — Я страшно согрешила… В её голосе звучала боль — не театральная, не показная, а та, что стирает изнутри. Эта аристократическая леди так давно не переступала порог церкви, что почти забыла, каково это — выворачивать себя наизнанку без возможности спрятаться за титулом, деньгами или именем. Но раскаяние было ей необходимо, как воздух. С каждым днём она всё отчётливее чувствовала: её конец может прийти раньше, чем кто-либо ожидает. И, возможно, раньше, чем она сама успеет договорить всё, что накопилось внутри. — Да, сестра моя, — тихо ответил пастор. Его голос был ровным, почти бесстрастным, но в нём звучала выученная мягкость. Она зацепилась за неё, как за поручень над пропастью. Всего на мгновение — и этого оказалось достаточно. — Исповедуйся мне, и тебе станет легче. Я готов тебя выслушать. — Я исповедовалась три года назад… И с того момента я позволила себе… Она запнулась. В груди всё сжалось так резко, будто кто-то сжал сердце в кулак. Воздух перестал проходить, дыхание стало коротким, обрывистым. По щекам покатились слёзы — горячие, злые, неуправляемые. Это были слёзы не сожаления, а внутреннего предательства. — Я позволила себе снова оступиться… Я солгала… Я пошла за гордыней… Я… убила… если можно так сказать… С каждым словом горечь поднималась всё выше, захлёстывая её с головой. Признаваться было больно, почти физически. Где-то глубоко внутри мелькнула крошечная, постыдная радость: эти слова не слышат родные. Но реальность была беспощадной — от того, что они не слышат, содеянное не исчезает. — Все мы люди грешные… — осторожно произнёс пастор. В его голосе мелькнула тревога: он явно не ожидал такого признания. — Но я как католичка не могу себе такого позволить, — резко ответила она. Голос прозвучал протестно, почти агрессивно. Это был протест против ожиданий, против образа, который от неё ждали. Внутренний судья уже вынес приговор — твёрдое, окончательное «неудовлетворительно». — Я несколько месяцев была якобы мертва… Разве это не страшный грех, отец? Она судорожно вдохнула. — Я погрузила своей ложью свою семью, своих близких друзей в траур… Я заставила любимого человека оплакивать меня… В памяти всплывали сцены — медленно, мучительно. Процессия, увиденная издалека. Чужие плечи, согнутые под тяжестью горя. Как ломалась ледяная королева. Как тускнел блеск в глазах блистательного мерзавца. И главное — как трещала по швам маска идеального политика. — Я этим его сломала! — голос сорвался. — Сломала, когда заставила смотреть спектакль… как я якобы умираю от сумасшедшей боли… прямо у него на руках! Крик взметнулся под готические своды, ударился о камень и вернулся к ней, усиленный и беспощадный. Этот звук буквально стирал её, проходя сквозь тело. — Я сломала их ещё тогда, когда кинула себя в Монетный двор… Я видела их взгляды, когда они отпускали меня сквозь полицейское оцепление в Мадриде… Слёзы текли свободно, без попытки их скрыть. — И последствия этого решения теперь уничтожают меня… моих близких… их семьи! Я жалею, что позволила испанцам стать частью нашей жизни. Я думала, что искуплю свою вину, помогая им наладить жизнь! Но… — она судорожно выдохнула, — я подложила под своего друга одну из этих грабительниц… Боже… я просто монстр. И это даже не половина. С её губ сорвался тихий смешок — истерический, надломленный. Пастор молчал, позволяя словам вытекать из неё, словно гной из вскрытой раны. Возможно, он действительно ждал пожертвования. Такие люди часто платят за иллюзию очищения. — И пока в доме моих родителей был траур… очередной траур по дочери… я шантажом и обманом добывала информацию, — голос стал глухим. — Чтобы осознанно уничтожить любящего меня мужчину. Мне было сложно, но я справилась. А когда этого оказалось мало, я доработала всё и отправила это своей крестной сестре и подруге… чтобы у неё появился повод его ненавидеть. И это сработало. Она на мгновение замолчала. — Я была даже довольна… Я не могу смириться, что они поженились. Пусть из корысти, пусть для защиты — я не хочу этого. Даже в такой форме. И теперь я играю для неё «спасительницу», а для него — «холодную мораль». Её взгляд застыл в пустоте. Слёзы внезапно иссякли, будто кто-то перекрыл источник. Боль выгорела мгновенно, оставив после себя сухую, мёртвую тишину. — В итоге я сделала из своей смерти не способ исправить испанскую трагедию, а инструмент глупой мести… Я вернулась, разрушив доверие. Теперь никто из нашей четвёрки мне не верит. Даже он. Она горько усмехнулась. — Он идёт на страшные бюрократические преступления ради моих прихотей. Но это не доверие. Он больше не говорит со мной о чём-то, кроме проблем. Наверное, потому что после публичного унижения я ещё и призналась ему, что это я дала тот самый шнурок, которым его сейчас душат. Голос снова дрогнул. Осталось самое тяжёлое. — То утро после Рождества… Я могла всё предотвратить. Но не стала. Я не спасла те жизни, что были забраны в ту ночь. Я просто отмахнулась. Я не меньше убийца, чем инспектор. В трубке звучал один вопрос — ответ на него спас бы этих людей. Но я промолчала. Я сидела за одним столом с другом тех, кого в этот момент расстреливали в камерах МИ-6… Разве это не убийство? Она глубоко вдохнула. — Сейчас идёт внутреннее расследование. Моего любимого человека могут обвинить в халатности. А я… я снова пытаюсь искупить вину. Я усыновляю мальчика, который стал сиротой из-за этого. Не из любви. Как плату. Он — инструмент. Я не знаю, смогу ли стать ему матерью… Главное — не стать для него палачом. Она замолчала. — Мой палач мне уже назначен. Это моя болезнь. Я каждый день живу с болью. Физической. И никакие деньги не могут её уменьшить. Тишина стала абсолютной. После короткого, тяжёлого вдоха пастор тихо произнёс: — Во имя Отца, Сына и Святого Духа я отпускаю тебе все грехи, сестра Летиция. Пусть тебя Бог бережёт. Пусть тебя Бог бережёт… Эти слова отозвались эхом в её груди. Казалось, будто там больше нет сердца — только пустота. Аккуратная, вычищенная, созданная ею самой.