Доброволец: Сколько стоит свобода?

— Емили, — медленно начал Джеймс, — я знаю твою мать достаточно давно, чтобы отличить её ходы от импровизации. Он откинулся в кресле, сцепив пальцы. — И то, что я видел сегодня во время звонка… не вписывается ни в одну из её привычных схем. Он говорил спокойно. Слишком. Так говорят люди, которые ещё не позволили себе осознать масштаб катастрофы. За окнами кабинета юной СЕО мерцал вечерний Лондон. Четырнадцатый этаж, стекло, огни, движение — всё то, что создаёт иллюзию контроля. На большом экране телевизора новостной выпуск шёл приглушённым фоном, почти незаметным. — Тогда… — Емили тяжело выдохнула и тоже откинулась в кресле, — я вообще не понимаю, что происходит. — Кстати, — Джим повернул к ней голову, — как тебе твоё «повышение»? Она устало закатила глаза, сложила пальцы в подобие пистолета и беззвучно «выстрелила» себе в висок. — Восторг. Абсолютный. — Вижу, — сухо заметил он. — Спасибо за поддержку, — слабо усмехнулась она. — Очень… по-отцовски. Пауза. — Я в мамином кабинете. До сих пор не могу привыкнуть. Такое чувство, будто я здесь временно. Будто я не СЕО, а… её тень. Виктория-заменитель. Она замолчала. — Никто не смотрит на меня всерьёз. Улыбка исчезла. Взгляд Емили зацепился за экран. Новостной фон дёрнулся — и внезапно превратился в прямую трансляцию. Виктория. Она сидела за массивным светлым столом. За её спиной — высокие классические окна, уходящие почти под потолок, тяжёлые рамы, тёмные гардины, отдёрнутые ровно настолько, чтобы впустить ночной Лондон. Не стеклянная демонстрация современности — а сдержанная, холодная респектабельность старого города. Кабинет апартаментов в Лондоне. Мейфэр. Джим узнал его мгновенно. И в груди что-то резко сжалось. Тревога накатила первой, за ней — глухой, вязкий гнев. — Что… — прошептала Емили. — Что она делает? — Добрый вечер, дамы и господа… — голос Виктории звучал неожиданно мягко, почти убаюкивающе. — Если вы видите это сейчас, будьте уверены: меня пришли убивать. Или я уже мертва. Чёрный гольф подчёркивал линию шеи. Волосы распущены. Лицо спокойное — пугающе спокойное. Такой она была утром, когда методично ломала Тамайо на переговорах. Кольцо всё ещё было на её безымянном пальце. И в этот момент Джеймс понял. Не сразу — ударом. Медленно, как вскрытие без наркоза. Она знала, что делает. Она знала, что ей нужно было разозлить испанского зверя. Её улыбка в камеру была почти нежной. Что-то внутри него сорвалось. Он резко выпрямился, достал телефон. Пальцы двигались быстро, точно. Лицо — камень. — Кто отвечает за апартаменты на Мейфэре, — произнёс он низко. Пауза. — Повтори, — его голос сорвался рыком. Вторая пауза. Он закрыл глаза на долю секунды. Этого было достаточно, чтобы принять решение, от которого уже нельзя отступить. — Тогда слушай внимательно… Группа реагирования выдвигается немедленно. Полный протокол. Без согласований. Без вопросов. Он встал. — И если я узнаю, что там не было охраны… — голос стал ледяным а костяшки пальцев побелели от силы, с которой он их сжимал, — ты потеряешь не только должность… Связь оборвалась. На экране трансляция сменилась: гостиная. Белый диван. Виктория — расслабленная, почти вызывающе спокойная. И Тамайо, нависающий над ней, как приговор. — Это идёт по всем каналам… — едва слышно сказала Емили. Голос младшей Холмс буквально заел как бесящая пластинка в его голове. Она его сегодня злила. Виктория злила, чтобы полковник захотел её убить! Джим уже шёл к двери, набирая номер. Имя на экране вспыхнуло, как раздражитель: Mycroft Holmes. В голове билась одна мысль — злая, обжигающая: она не просила о помощи. Она исключила его из этой цепочки. И если она использовала его — то цена за это будет высокой. Даже если сначала ему нужно будет спусться за Герцогиней следом в ад.

***

​— Вам всё‑таки хватило смелости ко мне явиться… — Виктория растянула каждое слово с почти ленивым, неумолимым наслаждением. ​Она не встала. Не сделала ни шага навстречу. Просто смотрела — прямо, в упор — на испанского полковника, ворвавшегося в её приватное пространство. В её дом. Под носом у британского правительства. ​Лицо Тамайо было искажено злостью, почти уродливо. Но Викторию это не пугало. Напротив — забавляло. ​— Решил нанести неожиданный визит… — процедил он с фальшивым сарказмом. ​— Да бросьте, — Виктория неторопливо подняла ноги с пола и устроилась на диване вполоборота, демонстративно отворачиваясь. — Вы всерьёз думаете, что застали меня врасплох? ​Она позволила себе едва заметную улыбку. Протокольный болван. Он не знал — и это было почти смешно, — что с момента, как он переступил порог, в Британии и Испании уже шёл прямой эфир. Его ярость транслировалась на миллионы экранов. ​— Какая вы сука! — выпалил он, сорвавшись. — Сколько вы мне мешали… ​— Так зачем вы убили испанцев, с которых сняли все обвинения? — равнодушно перебила Виктория, словно спрашивала о погоде. ​Он замер. Потом ухмыльнулся — широко, самодовольно — и расхохотался. ​— Хотите узнать? ​— Определённо, — её голос стал жёстче. Тело незаметно напряглось. Она была готова. — Я никак не могу понять: они задели вас лично… или это был способ отомстить МИ‑6? ​Он кинулся резко. Одно движение — и мир сузился. Его руки мертвой хваткой сжались на её горле, развернули, вдавили шею в мягкую спинку дивана. Воздух вышел из лёгких рывком. Впервые за весь вечер ей стало по‑настоящему страшно. ​— Как же давно мне хотелось это сделать… — прошипел он в лицо. — Сначала я думал, что мне нужно разобраться с мистером Холмсом. Он ловко обманул меня с церковью… Я ехал туда надеясь прикончить это испанское кодло! ​Он не сжимал сразу. Держал. Фиксировал. Наслаждался властью. Виктория не сопротивлялась. Ей это было не нужно. Её неподвижность только усиливала его иллюзию контроля. ​— А потом я увидел репортаж… — продолжал он с восторгом. — Вас обсуждали в новостях. Мистер и леди Холмс. Три минуты в Google — и всё стало ясно. Не он решает. Вы. ​Он отпустил одну руку и с силой прижал указательный палец к её лбу. ​— Вы. ​Дыхание было рваным, но взгляд — ясным. ​— Признаюсь, — он отступил на полшага, — когда Летиция умерла, я испытал облегчение. Она слишком хорошо прикрывала своих друзей… После её похорон мне удалось взять за горло пару лордов. А потом начались отказы. Все как один: «Мы не пойдём против Холмс». Медицинский директор. Блестящий хирург. Идеальное алиби. ​Он наклонился к самому её уху. ​— Никто не догадается, какое влияние вы оказываете на спецслужбы. Очень удобно работать с однофамильцем, не так ли? Кстати… как ваши дела с Майкрофтом? ​Он ждал страха. Его не было. ​— Ну же, ваша светлость. Отвечайте. ​— Если бы вы следили за нами достаточно внимательно… — слова давались с трудом, голос превратился в шелест, — вы бы уже знали. ​— Знаю, — его улыбка стала самодовольной. — Поэтому я спокоен. Не думаю, что после того, как вы его так выдвинули, он примчится спасать… ​— Вы полный идиот, если так считаете! — выдохнула она. ​Руки сжались. Воздух исчез. Горло сдавило так, что в глазах потемнело. Слёзы хлынули рефлекторно. ​— Вы ошибаетесь… — хрипло выдавила она. — Вам… не дадут… меня убить… вас схватят… ​Он расхохотался. Грязно. Упиваясь моментом. ​— После всех унижений, которые вы, Летиция и Майкрофт мне устроили, мне плевать! — его лицо побагровело. — Главное — оторвать вам голову. А из тюрьмы я выйду на следующий день! ​Сдавливание усилилось. Лицо наливалось жаром. Мысли путались. Она закрыла глаза. План начал реализовываться. ​— Смотри на меня! — взревел Тамайо. — Я хочу видеть твой страх! ​Голова стала тяжёлой. Голос врага звучал будто из‑под воды. Страх пришёл — настоящий, животный. Она потянулась к его груди, попыталась ударить — силы не слушались. Тело обмякло. ​И в этот момент — стук в дверь. ​— Леди Холмс? — голос охраны был напряжённым. — У вас всё в порядке? ​На её синеющих губах появилась торжествующая улыбка. Беззвучно она прошептала: «Кто кого?» ​И он дожал. ​Глухой хруст прозвучал слишком громко. Внутри головы. Резкая, ослепляющая боль пронзила всё тело. Из горла вырвался сломанный звук. Последнее, что она увидела — лицо полковника. Сознание поплыло. ​Сквозь туман — грохот выбиваемых дверей. Звон разбитого стекла. Крики. Силы британской разведки прибыли на точку.

***

Подъезжая к апартаментам, Джеймс видел всё будто через слой мутного стекла. Бронированные бусы охраны, полиция, разведка и чертовски знакомый автомобиль. Мистер «Британское правительство» уже на месте. Периметр оцепили так широко, что движение в Лондоне замерло, превращая каждую секунду ожидания в долгую, изощренную пытку. ​Свет синих маячков дрожал на мокром асфальте, ломался в стеклах машин и искажённо падал на лицо Джеймса, делая его похожим на мертвеца. Сердце стучало бешено, дыхание сбилось, а мысли метались, словно пули в закрытой коробке. ​Он заметил их внезапно. Медики. Они спешно везли каталку. Виктория. Её шея была намертво зафиксирована шиной, лицо скрыто под маской безжизненности. Кислородная подушка и аппарат непрямого массажа сердца методично, с пугающей механичностью качали кровь по её телу. Каждый рывок аппарата отдавался в груди Джеймса физическим ударом. Он застыл, глядя, как жизнь балансирует на самой грани. ​Когда карета скорой помощи скрылась за поворотом, внутри осталась только пустота, холод и гулкий страх. ​Он медленно пошел к входу. Полицейские расступались — никто не смел спорить с его ледяным, отрешенным взглядом. Только Андреасен попытался преградить путь, но лишь на мгновение замедлил его шаги. ​— Да пропустите уже сэра Мориарти! — крик Лестрейда разрезал этот туман. Джеймс сделал шаг вперед, словно оживший кошмар, ворвавшийся в их стерильный протокол. ​— Только не затопчите улики… — проворчал какой-то полицейский. Джеймс моргнул. В этом мелком сарказме он ощутил всё своё бессилие — невозможность контролировать то, что уже случилось. ​— Смотрю на тебя… — голос Джеймса был зловеще тихим, почти неживым. — И вспомнил, как такими, как ты, рыбу в Темзе кормил… ​Оставив крималиста в прозоде с перекошеной клыбкой, он прошел вглубь дома, оставив полицейского в холодном поту. Хруст битого стекла под ногами отдавался в каждом нервном импульсе. Внутри него всё скрутилось в один узел: паника, гнев, вина. Этот клубок тянул на дно. ​В гостиной уже стояли Майкрофт и Лестрейд. Холмс неподвижно, как статуя, наблюдал за работой криминалистов. Грег начал вводить Джеймса в курс дела, но слова долетали как сквозь воду. ​— По предварительной оценке, никого не было, кроме него, — сухой, протокольный голос детектива заставил Джеймса поморщиться. — Мы нашли камеру… ​— Её бы только идиот не нашёл… — резко отрезал Холмс. Его слова резали воздух, как скальпель. ​— Мне на это плевать! — взорвался Джеймс, но тут же замер, услышав продолжение. — Что с ней? ​— Сломаны хрящи гортани. Её увезли в состоянии клинической смерти, — голос Лестрейда стал осторожным, почти извиняющимся. — Больше никаких травм. Он только душил… ​Эта фраза разорвала Джеймса. Кожа покрылась инеем, волосы на затылке встали дыбом. Он медленно опустился в кресло, не в силах смотреть на пустой диван, где пять минут назад обрывалась её жизнь. «А не поздно ли? Есть ли шансы?» — паника билась в висках. ​За спиной слышался хруст стекла — следственная группа продолжала свою работу. Время растягивалось в вечность. Медицинские перчатки, вспышки камер, замеры… А Джеймс видел только Викторию. Бездыханную. Почти ушедшую. ​Он хотел кричать. Хотел разнести эту комнату в щепки. Но вместо этого замер. Теперь его задача — выждать. Действовать мгновенно и точно. Или всё будет потеряно окончательно.

***

​Майкрофт наблюдал, как полиция осматривает место, где пару минут назад пытались убить его фиктивную супругу. Да. Именно так он озвучил её роль в своей жизни — у себя в голове, с той беспощадной точностью, на которую был способен только он. Впервые за последние месяцы он позволил себе эту формулировку. Сейчас это амплуа оставалось единственно значимым. Не «дочь лорда», не «хирург-ортопед», не «Герцогиня Виктория Холмс» и даже не «Леди, приручившая Мориарти». ​Находиться в её приватном доме после всего случившегося было больно. Но Майкрофт не мог позволить себе даже тени эмоций. Это право у него отобрал Джеймс. ​Мориарти, чьи импульсы доводили политика до дрожи и заставляли сомневаться в реальности, теперь играл роль «опечаленного супруга». Он контролировал каждый аспект её безопасности, сплетая свою паутину вокруг её жизни. Со стороны это могло показаться надёжным, но Майкрофт знал: эта конструкция шатка. Одно неловкое движение — и Джеймс слетит с катушек, как это уже было после общения с Эвр. Глава разведки был готов к этому, как к любой непредвиденной угрозе. ​В памяти Майкрофта внезапно всплыло Рождество. Вечер с испанцами, шутки, бокалы. Тогда ему казалось абсурдным то внимание, которым Джеймс окружал её. Но разгадка пришла быстро — подписанные документы на развод. В орбите Мориарти Виктория менялась: становилась агрессивной, измотанной. Но и он рядом с ней становился другим — из психопата без капли сожаления превращался в верного пса. ​Майкрофт признавал: он и сам менялся в зоне влияния Летиции. Но до сегодняшнего дня леди Бакстер была лишь редким гостем в его мыслях. За долгие годы её отсутствия она потеряла вес. Майкрофт Холмс давно оплакал её — а вместе с ней и свою любовь. Её возвращение, её «волшебное воскрешение» ничего не изменило. Ему было уже всё равно, зачем она провернула этот трюк. ​Виктория была другой историей. Она демонстративно позволила душить себя в прямом эфире, на глазах у всего мира. Её мотив лежал на поверхности: уничтожить полковника Тамайо. Она умело щекотала его эго, играла на его слабостях и в итоге сокрушила его. Майкрофт понял это ещё в кабинете, во время её звонка. Она всегда так делала. И сейчас он не мог не чувствовать восхищения. Такого шоу даже им с Шерлоком не удавалось провернуть. ​Теперь оставалось только одно. Чтобы она вышла из этой ситуации живой. *** ​Последние две недели стали абсолютным адом для высокопоставленного семейства Холмс. ​Молодое поколение — Майкл, Татьяна, Емили и Софи — фактически осталось предоставлено само себе. Майкрофт Холмс, всеми силами старавшийся сохранить хоть часть стабильности, был арестован уже на следующий день после покушения на Викторию — прямо у выхода из её палаты. Формулировки звучали безлично и удобно: промышленный шпионаж, превышение полномочий. Чистый политический нокаут. ​Десять дней заключения он пережил как пытку — без возможности контроля, без доступа к информации, без привычного поля влияния. И всё это происходило на фоне того, что Виктория находилась в реанимации после попытки удушения со стороны Тамайо. ​После ареста полковника испанская конструкция рассыпалась. Кто‑то просто уехал, кто‑то растворился. Агата и Андреас вернулись в Лондон — порознь. Остальные члены группы предпочли исчезнуть дальше, за пределами внимания. Старшие дети Холмс взяли на себя максимум, стараясь сгладить удар для Емили и Софи. Они считали это своим долгом. ​Софи по настоянию брата уехала в Нью‑Йорк на учёбу вместе с Вероникой Мориарти. Емили захлестнули дела клиники. Формально — обе имели доступ в палату «исключительного режима». Фактически — физическое присутствие стало роскошью, которую они не могли себе позволить. ​От Холмсов в это время отдалился Джеймс. Не демонстративно. Не враждебно. Он просто замер. Мориарти уехал в Йоркшир-Дейлс. Неделю он провёл там, ежедневно требуя печатные копии медицинской документации Виктории — не отчёты, не пересказы, а оригиналы. В Лондоне он привёл в порядок её дом: методично, без эмоций, как закрывают незавершённые дела. ​Через неделю он вернулся и два дня почти не выходил из палаты. Сидел молча. Не говорил ни с персоналом, ни с гостями, ни даже с дочерью. Рони пыталась достучаться до него — безрезультатно. Его взгляд был прикован к Виктории. Он не смотрел — он фиксировал. Будто ждал сигнала. ​Но сломался он не сразу. ​Сначала появился конверт. Медсестра подошла без лишних слов. Сказала, что приходил мужчина и «просил передать это леди Холмс». Джеймс вскрыл конверт сам. Внутри — флешка и короткое письмо от святого отца собора Святого Павла. Тот писал, что не имеет права это скрывать, так как многим обязан их семье. ​Флешка. 128 GB. 128 GB предательства. Аудио. Исповедь. «Святой отец, я хочу исповедаться… я согрешила…» ​Он не дослушал до конца. Остановился где‑то на упоминании похорон. Этого оказалось достаточно. Ему стало физически тошно. Джеймс отказался от локации в Оксфордшире. Дядя Гарсия был недоволен, но повлиять не смог. Мориарти уехал подальше, чтобы не сорваться. Это было слишком. Даже для него. Его урон был не самым тяжёлым из возможных — но обман он не прощал никогда. ​Теперь он снова сидел в палате. Аппараты ритмично и безразлично отсчитывали секунды. Холодный стерильный свет подчёркивал её неподвижность. Интубационная трубка выглядела для бывшего нейрохирурга не как необходимость, а как форма пытки. Он закрыл глаза — всего на мгновение — и провалился в короткий, вязкий сон. ​Касание к плечу выдернуло его резко. Раздражение вспыхнуло мгновенно. Летиция Бакстер. ​Она стояла рядом с кроватью. Лицо — собранное, печальное, идеально выверенное. Слишком аккуратное для настоящей боли. Он посмотрел на неё усталым, тяжёлым взглядом, в котором не было ни удивления, ни радости. Только презрение. ​— Ты вернулся в Лондон… — тихо сказала она, глядя на Викторию. — Я рада снова тебя видеть, Джимбо. Она говорила осторожно. Как человек, идущий по тонкому льду. В ответ — тишина. ​— Я представляю… что ты сейчас ощущаешь… Её голос дрогнул. Дрожь была правильной. Почти убедительной. Но она не встретила отклика. ​Они сидели молча. Долго. Он — обессиленно откинувшись на диване. Она — на самом краю стула, вытянутая, напряжённая, как струна. ​— А ты… — произнёс он наконец, не открывая глаз, — хоть что‑то чувствуешь? ​Тихий голос прозвучал в стерильной тишине слишком громко. ​— Мне… больно, — ответила она быстро. — Как и всем нам. ​Он усмехнулся. Коротко. Без веселья. — Даже Майкрофт разродился на большее… ​Он почувствовал её взгляд мгновенно — острый, пристальный. Но в нём не было боли. Только уязвлённое самолюбие. Джеймс открыл глаза и посмотрел на неё прямо. ​— Я бы предпочёл, чтобы вместо неё была ты, — сказал он ровно. — Это было бы логичное завершение твоего дела. ​Её лицо не изменилось. Ни дрогнувших губ, ни тени ужаса. И именно это подтвердило все его догадки и теории. Она ничего не чувствовала. Перед ним сидела незнакомка.

***

— Странно видеть тебя таким… расслабленным, — Агата поставила бокал на холодную мраморную поверхность кухонного острова. Они стояли напротив друг друга, по разные стороны отдельно стоящего острова, и ужинали тем, что всего несколько минут назад приготовили сами. Агата когда-то прочла, что совместная готовка снижает уровень стресса, и с тех пор периодически появлялась у Майкрофта с очередным рецептом. Они резали, жарили, спорили о специях и — почти незаметно — говорили о важном. Глава разведки не возражал. А испанка, пережившая утрату друзей, спасалась от одиночества и от собственного ледяного партнёра Андреаса. Теперь же, ирония судьбы, она будто бы взялась за терапию самого Майкрофта Холмса. — Почему? — он приподнял бровь, аккуратно и методично отрезая небольшой кусок стейка. — Всё… очень плохо, — Агата беспомощно развела руками. — Тебя арестовали. — Но, как видишь, выпустили, — спокойно возразил он. — Это не отменяет факта, — она посмотрела на него внимательнее. — Почти две недели в настоящей тюрьме. И ещё Виктория… Я даже не понимаю, что с ней сейчас. Майкрофт на мгновение задержал нож в воздухе. — Вчера вечером она пришла в себя, — произнёс он тише обычного. — Но не говорит. Врачи предполагают повреждение нерва. — Господи… — Агата прикрыла рот рукой. — Она жива. И это главное, — ровно сказал он, хотя в голосе проскользнула усталость. — Реабилитация голоса — вопрос времени. Только времени. Он наконец продолжил есть, словно возвращая себе контроль над происходящим. Агата молчала, позволяя этой паузе быть — без утешительных слов, без лишних эмоций. И именно в этом молчании Майкрофт казался удивительно… человеческим. Когда Агата замолчала, на кухне стало непривычно тихо. Майкрофт доел стейк, аккуратно отложил нож и вилку и лишь потом позволил себе паузу — короткую, почти незаметную. — Ты знаешь, — сказал он наконец, не поднимая взгляда, — больше всего в таких ситуациях раздражает не сам факт ареста. Он сделал глоток воды. Не вина — воду. — А ощущение, что кто-то решил за тебя, сколько тебе можно исчезать из собственной жизни. Он посмотрел на Агату, и в этом взгляде не было привычной иронии — только усталость, плохо скрытая дисциплиной. — Я привык контролировать процессы. Даже кризисы. А здесь… — он едва заметно пожал плечами. — Всё шло без меня. Про Викторию он не говорил сразу. Не потому что избегал — просто она не укладывалась в логическую цепочку. Слишком личная переменная. — Она сильнее, чем кажется, — добавил он после паузы. — И умнее, чем ей позволяют быть. Это снижает риски. Фраза звучала сухо, но Агата уловила другое: он оправдывался. Не перед ней — перед собой. — Ты всегда так говоришь о людях, которые тебе небезразличны? — мягко заметила она. Майкрофт усмехнулся краем губ. — Я говорю о людях так, как умею. Когда Агата ушла, Майкрофт не стал сразу убирать со стола. Он сел, выпрямив спину, как будто всё ещё находился на допросе — привычка, от которой не было нужды избавляться. В этом положении было проще думать. Структурировать. Арест. Ошибка не в расчётах — в людях. Слишком много переменных, которым он позволил действовать самостоятельно. Он не злился. Злость — роскошь. Он анализировал. Две недели изъяты из управления. Этого оказалось достаточно, чтобы система дала трещину. Не обрушилась — но показала уязвимость. Это было хуже. Обрушение можно просчитать. Уязвимость — нет. Майкрофт медленно выдохнул. Он всегда знал, что его положение держится не на доверии, а на полезности. И всё же кто-то решил проверить, насколько он заменим. Проверка оказалась слишком дорогой — не для него, для страны. Но объяснять это было бы излишне. Те, кто принимают такие решения, не любят, когда им напоминают о последствиях. Он посмотрел на стейк. Остыл. Это его не раздражало. Мысль о Виктории возникла вскользь — как пункт в длинном списке. Жива. В сознании. Неврологическое осложнение. Допустимо. Временно. Он отложил это в сторону. Не потому что не важно — потому что сейчас не приоритет. Не горит красным…