Задолго до последнего дня Помпеи

Клавдий видел Аурелиуса, видел много раз. Аурелиуса, окруженного золотым сиянием. На его обнаженном теле сияли и мерцали золотые точки-веснушки, и золото стекало по его плечам, но не сливалось в густую лужу под ногами, а будто бы растворялось. Лучи расходились во все стороны вокруг головы, и два ряда обручей образовывали странное подобие короны. Истинное божество. Не сам Сол, но его дитя. В его глазах светило солнце, слепившее даже его самого. Он стоял, скрестив ноги, и тянул к Клавдию руку. Но тот боялся и отшатывался, стоило юноше оказаться чуть ближе. От ладоней шел такой сильный жар, что было видно, как плавится воздух. Клавдий боязливо пятился, но при этом не мог отвести взгляда. В Аурелиусе, его хтоническом образе, было что-то абсолютно притягательное. И абсолютно неправильное. В конце концов Аурелиус останавливался, и его прекрасное лицо искажала гримаса невиданной злости. Он вновь видел. Зрение возвращалось, и разъяренный взгляд впечатывался в Клавдия и приковывал к месту. Золотые губы раскрывались, и драгоценный металл лился водопадом к ногам мужчины. И сжигал его. На этом сон окачивался. Дни сменялись днями, недели — неделями, в целом, жизнь своего русла не меняла, и можно было сказать, что Клавдий уже смирился со своей «ошибкой» и, возможно, начал подзабывать подробности. Но на самом деле все было привычным только внешне, внутренне мужчина буквально разрывался на части. Аурелиус не покидал его мысли, и любая отвлеченная тема в конце концов приходила к рыжему юноше. Клавдий помнил ночь с ним с точностью до деталей и мог бы легко ответить, сколько поцелуев ему подарили и сколько раз Аурелиус запрокинул голову, держась за его бедро, чтобы не упасть. Он помнил этот взгляд, которым юноша смерил его, когда забрался сверху. Величественный — самое удачное из определений. Императоры со своих тронов не смотрят на народ так, как Аурелиус смотрел на Клавдия. И эти картины точно нарочно постоянно вставали перед глазами, и мужчина не мог успокоиться даже наедине с собой, особенно наедине с собой. Он метался, и перманентное желание — жажда — увидеть юношу снова и снова заполняло сознание. Клавдий был абсолютно потерян, потому что никогда в жизни ему не приходилось бороться с собой. Несколько раз, глубоко задумавшись, он обнаруживал себя с ясным намерением вернуться в лупанарий в надежде встретить Аурелиуса там. И каждый раз Клавдий разворачивался. И встречался с недоумевающей женой. Пелагея с тех пор почти не разговаривала с ним, только иногда позволяла себе неприятные комментарии и едкие фразы, стоило ему на секунду дольше задержаться в поле ее зрения. Клавдия это устраивало — он все еще чувствовал стыд перед ней. О правде и речи не было, но каждый раз, когда он смотрела на него — своим обычным безразлично-презрительным взглядом — он внутренне сжимался от страха, что она обо всем узнает, или — еще хуже! — обо всем догадывается. — Мой брат женится, и отец собирается объявить об этом всей семье, — в один день сказала Пелагея холодным, но уставшим голосом. Счастливой она не выглядела. — Мы приглашены. — Кто? — равнодушно спросил Клавдий. Женщина неопределенно пожала плечами. На этом разговор кончился. Пелагея ненадолго вернула его в реальность, но затем мужчина снова ушел в себя, стоило вернуться в комнату и уронить взгляд на тогу. Белая шерсть с вышитыми пурпурно-оранжевыми квадратами по краям — невообразимая наглость. И Клавдий на самом деле не знал, к кому это слово больше подходит: к Аурелиусу, умудрившемуся соединить цвета власти и женственности, или к самому Клавдию, так и не решившемуся вернуть одеяние, которое ему не принадлежало. О том, чтобы куда-то в этом выходить, нельзя и мысли допускать.

***

Яркие всполохи окружали золотого юношу, все такого же обнаженного и слепого. Ореол над головой обзавелся третьим обручем, самым большим и сделанным не из золота, а из звезд, а на самой вершине светило самое настоящее солнце. Оранжевое и горячее. Аурелиус тянул к Клавдию обе руки. С кончиков пальцев, из-под ногтей, капало жидкое золото, как кровь из раны. В пустых глазницах мужчина видел себя и свой страх, выражение которого на лице молодого божества выглядело неестественно. — Ты тоже это чувствуешь? — прошелестело где-то на задворках разума Клавдия. Он бы начал озираться по сторонам, не будь так занят созерцанием юноши. Аурелиус слегка дернул пальцами, поманив к себе. И на этот раз Клавдий ухватился за протянутые руки и крепко сжал запястья. Металл оказался не так уж и горячим. Юноша улыбнулся.

***

— Снова здесь. Клавдий невольно повернулся на голос Пелагеи. Из-за широкого шелкового капюшона торчал только ее нос и выбившиеся черные кудри. Мужчина не видел ее лица, но прекрасно знал, что она недовольно щурится и кривит рот — не любит ожидание. Сильнее она не любит только пристальные взгляды и… — Я было подумал, что вы проигнорируете мое приглашение! … и своего отца. Тит Пелагей встретил их первыми, получив приветственный поклон, тут же попытался по-родственному обнять дочь. Пелагея покорно позволила отцу это, но и невооруженным глазом было видно, как она напряглась и вытянулась, точно струна. Клавдию же достался ответный кивок и рукопожатие. Тит Пелагей, несмотря на достаточно почтенный возраст, совсем не соответствовал своему ему. Живой и энергичный, с сильной проседью в черных кудрях и бороде, он был ярым любителем празднеств и каждую новость превращал в повод для пира. Что неудивительно при его богатстве — его семья в свое время занимала не последнее место в Сенате. — Вы решили позвать всю Остию, отец? — с прохладной вежливостью поинтересовалась Пелагея и окинула взглядом зал, заполненный людьми. Клавдий попытался выдать мучительный вздох как можно тише. Вглядываясь в лица развалившихся на ложах гостей, он очень надеялся не встретить лицо, принадлежавшее хотя бы одному из членов его семьи. Разговаривать ни с одним из Мариев ему не хотелось, как бы сильно он их ни любил. — Только самых влиятельных и близких, — уточнил Тит Пелагей и проводил дочь и зятя вглубь комнаты. Едва вечерело, но гости уже во всю пили и веселились, и пригашенные музыканты, судя по их усталому виду, играли уже не первую композицию. Пурпурные и красные одеяния были повсюду, так что в словах Пелагея сомневаться не приходилось. Разговоры и звон чаш не смолкали ни на секунду. — На ком же женится Тит Младший? — убедившись, что ни одного родственника здесь нет, спросил Клавдий, также пытаясь проявить вежливость. — На девушке с самой богатой родословной! — гордо заявил Пелагей. Другого ответа Клавдий не ожидал. Отца Пелагеи можно с легкостью назвать Коллекционером Знатных Имен, потому, как и он сам, и все его дети женились только на представителях если не известных родов, то сыгравших немалую роль в событиях в Риме. Особую страсть он питал к полководцам и триумфаторам. — Я объявлю о своем решении позже, а пока хочу познакомить вас с моим почетным гостем. Клавдий вдруг почему-то насторожился. В горле пересохло, и он нервно сглотнул — предчувствие. Тит Пелагей исчез в толпе гостей, и он остался с Пелагеей один на один снова. — Даже думать не хочу, кого он позвал, — проворчала женщина, сложив руки на груди. — Последний раз это кончилось браком с тобой. Клавдий лишь молча закатил глаза, а затем затаил дыхание. Предчувствие оправдалось. За вернувшимся отцом Пелагеи шел Аурелиус, плавно огибая стоявших неподалеку людей. Завернутый в тонкую тогу с красно-золотой каймой, он ловил на себе взгляды: восхищенные и завистливые. Аурелиус улыбался так лучезарно, что на мгновение Клавдию показалось, что он вновь попал в свой сон, к тому божественному юноше, который тянул к нему руки. — Клавдий, Пелагея, — начал Тит Пелагей, когда юноша поравнялся с ним. — Позвольте представить: мастер золотых дел, Луций Аурифий! — Аурелий, — добавил Аурелиус сквозь стиснутые зубы. До ушей отца Пелагеи это не дошло, но его тело дернулось будто от удара молнии. Однако на лице Аурелиуса не дрогнул ни один мускул. — Мастер Аурифий, это мой зять Марий Клавдий и дочь Пелагея. Клавдий не был уверен, что юноша не заметил, как дрожала его рука, когда они схватились за запястья. Он испытал все известные чувства разом, включая дикий страх. Страх перед человеком, которого он знает ближе и меньше всех присутствующих. По крайней мере, Клавдий так думал. — Очень рад познакомиться, — с заразительной радостью сказал Аурелиус, сделав акцент на первом слове и обратившись взглядом к Клавдию. Клавдий же обратился взглядом к своей обуви. — Мастер, — восхищенно повторила за отцом Пелагея, — о ваших украшениях в Риме ходят легенды! Непривычный тон жены заставил Клавдия оторваться от рассматривания мраморных плит на полу. Никогда за много лет брака он не слышал от нее такого восторга. Голос ее вдруг стал словно совсем девичьим. — Если бы только о моих, — наигранно вздохнул Аурелиус, разведя руками. — Я слышала… — А я хотел бы представить вам лично Клавдия, — раздраженно и настойчиво перебил дочь Тит Пелагей и чуть отодвинул ее в сторону за плечо. — Один из Мариев был одним из приближенных Гая Лелиуса и лично участвовал в битве за Карфаген! А недалекий предок вместе с Агриппой подавлял восстание на Сицилии! Лицо Аурелиуса выражало крайнюю заинтересованность, но Клавдий был абсолютно уверен, что достижения его предков ненадолго задержатся в голове юноши. И мужчина чувствовал на себе его взгляд. Ожидающий и изучающий, от которого крутило живот и, мягко говоря, становилось не по себе. Клавдий очень хотел куда-то уйти, но Тит Пелагей, казалось, не мог закрыть рта и хотя бы на мгновение. — Мастер Аурифий — мой почетный гость, и именно его украшения станет свадебным подарком для моей новой невестки. Лицо Пелагеи за плечом отца покраснело от злобы и зависти, и Клавдий улыбнулся этому одними уголками губ. От нее это не скрылось, и она покраснела еще больше. На ее свадьбе таких подарков не было. — Можно подумать, вы меня только ради подарка пригласили, — отшутился Аурелиус, и глаза Тита Пелагея лихорадочно забегали. — Располагайтесь, — быстро проговорил он и исчез, утащив за собой раздосадованную дочь. Клавдий искренне пожалел, что совсем недавно мысленно жаловался на болтовню отца Пелагеи. Сейчас он был бы счастлив услышать еще тысячу пересказов своей или чужой родословной, лишь бы не смотреть в глаза Аурелиуса. Человека, которого он так боялся и жаждал встретить снова. В горле стало еще суше, и даже литры выпитого вина не спасли бы Клавдия от этой засухи. Он искренне надеялся, что за складками тоги никто не видел его дрожащих рук. Хуже всего — это непонимание чего он так трясется: от страха быть уличенным кое в чем или от непонятного предвкушения. — Выпей, — Аурелиус протянул ему непонятно откуда взявшуюся наполненную чашу. Мужчина принял ее и одним глотком осушил, а секундой спустя заметил бегающего с подносом раба. На языке остался отчетливый привкус алоэ. — Так ты женат, — голос юноши казался каким-то разочарованным. Клавдий не успел ответить. Наконец осмелившись посмотреть в его сторону, он осознал, что Аурелиус уже ушел. В панике оглядевшись, он увидел его восседающим на одном из лож и беззаботно переговаривающимся с несколькими незнакомыми гостями. Юноша активно жестикулировал и вертел головой, то и дело поправляя растрёпывающиеся локоны. Клавдий почувствовал себя совсем одиноким. Остальную часть пира Аурелиус его не беспокоил, то ли намеренно, то ли случайно избегая. Веселье и не думало оканчиваться и тогда, когда Тит Пелагей объявил о невесте своего сына (что Клавдий умудрился успешно прослушать). Музыкантов сменили танцовщицы, а ложи из триклиния были перемещены в сад, где уже стояли столы, ломившиеся от яств — хозяин не жалел денег, поощряя обжорство и предпочитая роскошь. Однако Клавдий есть не мог. Даже целый кабан с перцем, тимьяном и медом не разжигали в нем аппетита, а вскоре и вино стало пресным и безвкусным. Он мог только искать взглядом Аурелиуса, который ни в чем себе не отказывал и пробовал все, что ему предлагали: от фазанов и устриц до персиков и соусов с экзотическими вкусами, от которых тут же смешно морщил нос. — Слышали, недавно в Риме еще одного нищего фанатика поймали, — уловил Клавдий где-то рядом с собой. — Что?! — спросил возмущенный женский голос. — Снова эти… хрестяне? — Христиане, — поправил ее первый. — Потерявшие разум отступники, вот они кто! — с не менее бурным негодованием воскликнул третий. — Как можно слепо верить какому-то… Дальше Клавдий не прислушивался. Вертел в руках чашу, с которой не расставался с начала пиршества и не знал, чем еще себя занять, чтобы вновь не вытягивать шею, чтобы встретиться взглядом с веселящимся рыжим юношей. Тот продолжал развлекаться, вызывая обожание и восторг одним только блеском камней на пальцах. На фоне остальных он горел точно пламя, пестря среди шатенов и брюнетов яркой-яркой рыжиной. Клавдию не приходилось напрягаться, чтобы отыскивать его в толпе, но удержать в поле зрения его глаза — да. Если Аурелиус и удостаивал его коротким взглядом, то мгновенно переключался на ближайшего собеседника. Клавдий, почти сорок лет от роду, умирал от желания привлечь юношу, которого знал от силы два дня. В отрочестве ему казалось, что он что-то упускает, не интересуясь поисками чужого внимания. Только воля родителей и брак в двадцать с лишним лет, который не приносил ему никакого счастья. Теперь, видно, боги решили отыграться. Но так, чтобы Клавдий не забывал и об их суровости: они дали ему благоговейный страх, возвысили до Небес ему свойственную с рождения трусость. Улыбка не сходила с лица Аурелиуса. Музыканты вернулись, сменив танцовщиц, когда народ стал более расслабленным. Разговоры стали ленивее, и Тит Пелагей пытался разогреть интерес к себе какой-то настольной игрой. Пелагея тоже успела влиться в праздную атмосферу и ни на секунду не расставалась со своими сестрами. В конце концов праздник стал совсем сонным, и Клавдий поспешил удалиться в отведенные ему покои.

***

Едва переступив порог спальни, Клавдий увидел Аурелиуса. Тот сидел на окне спиной к нему и лениво болтал свешенными наружу ногами. Но только заслышав металлический лязг засова, развернулся, прижав к груди колени, и бодро махнул рукой. — Снова привет. Клавдий застыл на месте. Не Аурелиуса ли он видел минутой ранее развалившимся на ложе и развлекавшим толпу? Как бы то ни было, юношу он видел перед собой ясно — не видение, не сон — сидящим на окне и упиравшим подбородок в голые квадратные колени. Своей позой он походил на заскучавшего ребенка. — Ч-что вы тут делаете?! — дрожащим голосом спросил Клавдий и всплеснул руками. — И как попали сюда?! — Через дверь, очевидно, — Аурелиус улыбнулся так, как улыбаются проказам несмышленых детей, и кивнул на дверь. — Она тут только одна. Клавдий недоверчиво насупился. — Я только что видел вас в саду. Аурелиус открыл рот, чтобы возразить, но, неудачно качнувшись, завалился спиной в открытое окно. В последний момент он успел ухватиться за край стены и согнуть ногу, зацепившись сандалией за стык стены и пола. На его лице застыл панический ужас — не одна жизнь пронеслась перед его глазами. Клавдий в полтора шага преодолел комнату и за плечи втащил юношу обратно внутрь. — Что вы творите? — мужчина встряхнул его. Аурелиус резко вдохнул и сжал свою левую грудь в районе сердца. На лице поблекли даже веснушки. — А если бы вы упали? А если кто увидел? — возмущению Клавдия не было конца. Его собственная грудная клетка готова была взорваться, а голос дрожал еще сильнее. — Хозяйский сад… — прошептал Аурелиус сбивчиво. — Никого нет. Выдохнув еще несколько раз, он выпрямился и добавил: — Спасибо. Он попытался прижаться к Клавдию, но тот резво увернулся и отстранился. На лице юноши отразилось тотальное недоумение: нахмурив брови, он глянул на мужчину исподлобья. — В чем дело? — напрямую поинтересовался Аурелиус. — Зачем вы здесь? — не унимался Клавдий, отвечая на вопросы вопросами. — Принес тебе немного еды. Клавдий посмотрел в сторону, куда кивнул Аурелиус: на столе у окна лежал поднос со свернутыми в трубочки кусочками ветчины, сыром, орехами, виноградом и кусочками пшеничного хлеба. Всего понемногу и неаккуратно свалено в кучку, а рядом стояла наполненная чаша. — Зачем? — вновь повернулся к Аурелиусу. — Ты ничего не съел за вечер, — юноша пожал плечами. — Мне показалось… — Вы за мной следили, — отрезал Клавдий. — Как и ты за мной. Они встретились взглядами. Оранжевый блеск в глазах Аурелиуса навевал воспоминания о тех беспокойных снах, что мучили мужчину уже долго. Ему казалось, что вечность, но на деле — не больше пары-тройки недель. Клавдий боялся даже думать о том, что видел в его глазах Аурелиус: очередной ли страх, мучившее ли его странное влечение, всю ли подноготную. Юноша выглядел так, будто мог увидеть все. И в воздухе витало ожидание. Мучительное ожидание непонятно чего. — Скажи, Клавдий, — Аурелиус приблизился и наклонился. Перешел на шепот. — Ты тоже это чувствуешь? Клавдий пропустил вздох и оцепенел. Звон в ушах походил на перезвон украшений на запястьях юноши и все нарастал и нарастал. Ответа у него не было — пустота. И паника. Сердце опять бешено колотилось, и от всех этих постоянных перегрузок того и гляди точно скоро остановится. Или того хуже — лопнет. Клавдий нервно глотнул. — Почему так упрямо избегаешь меня? — не дождавшись ответа, выдал Аурелиус. — Что я сделал не так? Клавдий втянул голову, шея захрустела. Юноша будто только ближе подвигался, и в комнате катастрофически не хватало не то, что воздуха — места. — Мастер Аурифий… — мужчина ляпнул первое что пришло на ум. Аурелиус отодвинулся, и его лицо стало непроницаемым. Он сложил руки на груди и в задумчивости обвел взглядом комнату. — Так тебя моё происхождение волнует, — он усмехнулся, но выглядело это фальшиво. — Статус? Положение? Что еще? Моя семья? Клавдий улавливал в его словах обиду. Не злость, не раздражение, а разочарование и почти детскую обиду. И юноша словно умудрился заразить ею даже свет: пламя внутри фонарей задрожало. — Испугался, узнав мою фамилию? Тут же стало неинтересно со мной? Может, боишься осуждения? Или моей власти? Аурелиус и не думал прекращать словесный поток, все больше наседая на сжавшегося Клавдия. Юноша уже не казался безобидным, а его хрупкий божественный образ трещал по швам. — Скажи, Клавдий, — Аурелиус надавил на плечи мужчины, заставив того сесть на кровать. Задрав тогу, он поставил ногу на край матраса, не снимая обуви, и взял мужчину за подбородок. — Если я скажу тебе стать моим любовником, согласишься от страха перед наказанием или откажешься по той же причине? Клавдий лишь краем глаза взглянул на оказавшееся рядом колено, но не ответил ничего. Он чувствовал себя крошечным. И всему этому предпочел бы спрятаться под покрывалом — кто его там заметит, такого маленького? А юноша точно по волшебству мгновенно остыл и, встряхнувшись, вновь сел на окно и прислонился к стене. Эта перемена потрясла потрясала не меньше вспыльчивого выпада. — Конечно же я не буду этого говорить, — протянул он и тоскливо посмотрел вниз. — Я не знаю. Я… Аурелиус закрыл лицо руками, а затем заговорил: — Никакой власти ни у меня, ни у моей семьи не было, но было все это, — он поднял одну ладонь и повертел ею, заставив браслеты трястись и звенеть, — и это. Показал на серьгу в ухе и ткнул на ожерелье на шее. Такое же, как и в ту ночь — похожее на ошейник. — Ты со своими предками-полководцами намного выше меня стоишь, — он невесело рассмеялся. — Среди моих — одни ремесленники. Ко мне даже на «вы» обращаться стыдно. Не знаю… Не знаю, в чем тут проблема. И умолк. Клавдий поднялся с кровати и как можно тише подобрался к юноше, который уже начал ковырять камень в стене. Выглянув в окно, он убедился, что в саду на самом деле пусто, а затем ощутил на себе выжидающий взгляд. А в душе, конечно, облегчение, странное и не очень уместное. — Мне жаль, — проговорил Клавдий, постаравшись вложить в два слова как можно больше искренности. — Я не хотел обижать тебя. Такого… чудного юношу как ты. — «Юношу»? — Аурелиус вскинул брови. Он с недоумением уставился на мужчину, которому тут же снова стало неловко. — Как думаешь, сколько мне лет? Клавдий вгляделся в его лицо: молодое, по-настоящему прекрасное, без единой морщинки и усеянное веснушками и темными точками родинок. Нет даже щетины, и кожа такая гладкая и приятная на ощупь (только по воспоминаниям). На самом деле Клавдий не дал бы ему и двадцати лет. Юноша — даже не молодой человек, хрупкий — тонкий и невинный. — Мне сорок три, — в который раз оставшись без ответа, произнес Аурелиус. — Я старше тебя лет на десять. Какой из меня юноша? Этот факт — точно гром среди ясного неба. Клавдий опешил, не в силах уместить это в сознании. Что-то в глубине души ведь подсказывало, что с этим «юношей» что-то не так, но он глас разума игнорировал. Думал все это время о другом, пока в голове мелькали предупреждающие знаки. Вероятно, он не удивился бы, окажись Аурелиус действительно божеством с тысячей лет за спиной, но Аурелиус — человек, и если божеству можно простить возрастные условности, то для людей — ни в коем случае. На памяти Клавдия было много — большинство — людей, чье поведение соответствовало прожитым годам, но Аурелиус — это исключение. Самое необъяснимое и не подтверждающее правило исключение. И что делать с этим — непонятно. Все не так страшно, но странно. И увлекательно? — Тебе нужно поесть перед сном, — после долгого молчания заговорил Аурелиус. В голосе не осталось и грамма прошлой обиды, но и ничего другого не было. — Я набрал, что осталось, что успел. Надеюсь… хватит. — Почему избегали меня сегодня? — неосознанно выпалил Клавдий. — Мне показалось, что ты был не очень настроен общаться, — Аурелиус пожал плечами. — В конце концов, я не в праве заставлять тебя терпеть мое присутствие, переживать все заново, навязываться… Я все прекрасно понимаю. Вздохнув, он поднялся с окна и потянулся. Клавдий невольно задержал взгляд на выглянувших из-за съехавшей тоги лопатках, тоже веснушчатых. Поспешно отвел взгляд и отчетливо ощутил, как в нем вспыхнуло то, что волновало его все эти недели. Снова это ненормальное влечение, жажда аж до того, что все зудит. Сильнее, чем раньше. От того ли, что он снова все упускает? — Если мы стали с тобой такими хорошими друзья, без секретов и стеснений, приглашаю тебя в свою мастерскую, — у самой двери Аурелиус посмотрел в потолок и пробормотал что-то, в чем можно было разобрать только «покрасить» и «могли». — Не сейчас, когда вернемся в город. Покажу украшения. Может, купишь что-нибудь… жене. Последнее слово было произнесено с трудом, с маленькой паузой, но Клавдий этого не понял. Он едва не упустил момент, когда Аурелиус исчез за дверью, и кое-как успел его окликнуть. Раздалось многозначительное «м?». Нужно что-то сказать, не показать своей трусости в очередной раз. — А что, если, — неуверенно начал Клавдий, схватившись за складки туники. От мокрых ладоней льняная ткань стала совсем неприятной. — Что, если я соглашусь? — Конечно, я назначу… — буднично начал Аурелиус, появившийся в дверном проеме. Он похоже не замечал всего этого смятения и не слышал этого оглушительного буханья из чужой грудной клетки. — Нет, — резко оборвал Клавдий. Воздух стал густым и не давал вдохнуть, а смущение не позволяло продолжить. — Я говорю не о приглашении. Он тянул. — Я про… любовника.