Задолго до последнего дня Помпеи

Полуденное солнце уже потихоньку начинало клониться к горизонту, но жара стояла все еще невыносимая. Клавдий смахнул пот со лба и осмотрелся: Аурелиуса все еще нигде нет. Даже под чужим торговым навесом никак не спастись от средиземноморского зноя, и приходилось каждые несколько минут обмахиваться краем тоги. Так еще и хозяин палатки недовольно бурчал: Клавдий только занимал место, ничего не покупая и даже не осматривая товар. Исключительно ради приличия Клавдий иногда оборачивался и с задумчивым видом стучал по нагретому боку амфоры с маслом. В конце концов пришлось менять местоположение, чтобы не вызывать подозрений. Вести себя естественно не получалось никак. Аурелиус хоть и не появлялся, но занимал весь разум. Еще больше голову разрывали воспоминания о том, как он отреагировал на слова Клавдия, который в ночь пиршества Тита Пелагея в самый последний момент выпалил неловкое «я про… любовника». Тогда Аурелиус ничего не ответил. С секунду стоял с открытым ртом, а затем в мгновение ока оказался перед носом Клавдия, схватил того за щеки и поцеловал, не дав даже вдохнуть. Клавдий все еще помнил его сухие и горячие, как песок, губы. Ничего приятного, ничего. Кроме этого странного чувства, ударившего в голову. Ему показалось, что он подпрыгнул на месте. Может быть, чтобы упереться макушкой в небесный диск или улететь, или похвастаться перед богами: смотрите, мол, что упустили из виду. Аурелиус больно сминал его щеки и крепко прижимался губами. Казалось, он улыбался, по-настоящему ликовал. А еще — дрожал и то и дело наваливался, вставая на носки. И этот момент, буквально мгновение, длилось вечно, но Клавдий все равно не успел сообразить, куда положить руки, и попросту расставил их ладонями вверх. Аурелиус отстранился и перехватил его кисти, легко чмокнув кончики пальцев. Его лицо светилось, а рот растягивался в широкой улыбке. Такой широкой, что дрожали уголки губ. Едва договорившись — буквально с самим собой — о дне, месте и часе, Аурелиус исчез, оставив Клавдия с миллиардом мыслей, одна из которых горела ярче и навязчивее всех: одного только поцелуя не хватает. Но выражена она была какими-то другими словами, и подобрать нужные не выходило. — Здравствуй, — у самого уха раздался бархатный шепот. Потерявшийся в мыслях Клавдий резко подпрыгнул от испуга, чуть не выронив из рук свернутое одеяние. — Извини, я опоздал, — Аурелиус виновато улыбнулся. — Дела. И первым делом Клавдий подумал — буквально краем сознания — что простил бы за эту улыбку что угодно. А затем увидел в его руках большую шкатулку, сверкавшую десятками драгоценных камней. Что бы ни лежало внутри, оно явно не могло посоревноваться с ней в дороговизне. На крышке удалось уловить какой-то сюжет, но свет камней под солнцем слепил глаза и мешал разглядеть. Аурелиус очень смел, если не боится открыто ходить с такой драгоценностью. — Я рад, что ты пришёл, — сказал он. — Ты позвал меня, и я… пришёл. Клавдий выдохнул, а Аурелиус кивнул, в уголках его глаз появились морщинки. — Пойдем. Они шли в тишине, все дальше углубляясь в торговую улицу. Шли медленно, но Клавдий все равно намеренно отставал, отчего-то опасаясь равняться с со своим спутником, и просто смотрел на его узкую спину. Такой плавной походки видеть еще не приходилось: Аурелиус точно скользил по дороге, как волны скользят по гладким обточенным камням. Возможно, он даже летел, вообще не касался стопами земли и парил на невидимых крыльях. Проверить это Клавдий не мог. После следующего поворота канал и центр остались позади, начались ряды инсул, и от нагревшегося кирпича их стен веяло пыльным теплом. Клавдий ждал огромный дом, как у Пелагеев, как у Мариев, как у любых богачей Империи и, конечно, как у самих Аурифиев, которые, по слухам, питаются золотом и сидят на стульях с позолоченными ножками. Но его ждала инсула, снаружи мало отличавшаяся от его родной — если только цветом кирпича — и внутри обставленная очень и очень скромно. На входе их не встретил никто, кроме выбегавшей соседки. Она бросила на них короткий взгляд, кивнула и исчезла за стеной. Клавдий даже ужаснулся: дверь общая. В его доме позаботились об отдельном выходе для семьи. Мастерская Аурелиуса еще меньше вязалась с его образом. Вместо роскошной комнаты он увидел самую обычную зону ремесленника: минимум мебели и простор. Самое необходимое: фонарь, инструменты и шкатулки. Последние, пожалуй, выделялись сильнее всего, потому что не выделялись ничем. Это были просто деревянные шкатулки с резьбой и незамысловатыми рисунками. Они резко контрастировали с тем, что Аурелиус сжимал в руках. — Вижу твоё разочарование, — Аурелиус усмехнулся. — Увы, не могу похвастаться — снимаю самый минимум. — Но почему? — Моя настоящая мастерская находится дома, в Помпеях, и в Риме у родителей, — продолжал Аурелиус, даже не вслушавшись в вопрос. — Здесь я могу только чинить продавать и набираться вдохновения. Для работы мне нужно больше, чем набор инструментов и сундучок с камнями. Он положил руку на крышку своей шкатулки. От его колец камни на шкатулке засияли еще ярче, будто узнали своих. Клавдий присмотрелся к инструментам. Он с трудом угадывал их назначение — никогда не видел подобного. Щипцы, зажимы, какие-то лезвия и что-то ещё, что у него не получалось описать. И он представить не мог Аурелиуса, орудовавшего всем этим. — Впечатлен? — гордо спросил тот. — Жаль, не увидишь мою кузню. Здесь отливать метал… неудобно. — Отливать металл… — пробормотал Клавдий, пытаясь напрячь воображение. Всё еще не выходило. Еще немного подумав, он выдал: — Ты не походишь на кузнеца. Аурелиус театрально удивился, прижав ладонь к груди. — Ты такой… — по спине Клавдия пробежал холодок. — Хрупкий. И твои руки… Он указал на худые запястья и прошелся вверх по руке до узких плеч, скрытых под шелковой тогой. Аурелиус больше походил на музыканта, романтичного поэта или художника. Его легко можно представить застывшим перед почти законченной фреской с кистью в руках и красками у ног или сидящим на табурете и зажимающим тонкими пальцами струны золотой лиры — или любым другим образом, более эстетичным, подходящим под его юношеский образ. Но не как не с молотом, занесенным над огромной наковальней, и щипцами с зажатым в них листом металла. — Ах, руки, — Аурелиус поставил шкатулку на стол. — И что с ними не так? Он сунул ладони под самый нос Клавдия, растопырив пальцы. Тот сначала дернулся, а затем присмотрелся и по-настоящему ужаснулся. Кончики пальцев чёрные, точно от сажи, стертые почти до ногтей. Их покрывали мелкие рубцы, и некоторые — совсем свежие, точно недавно затянувшиеся. Подушечка под большим пальцем правой руки слегка продавлена, а через всю левую ладонь проходила длинная витиеватая царапина, едва заметная, если не присматриваться. Но Клавдий присматривался и видел все больше дефектов на юношеских пястях, украшенных дорогими кольцами. Раны выглядывали и из-под них. Такие же жуткие. И как он раньше этого не заметил? Он осторожно взял ладонь Аурелиуса свободной рукой и погладил ее большими пальцами, точно пытаясь утешить. Может, уменьшить боль, будь она или нет на деле. От его рук исходил запах какого-то масла: что-то вроде смеси оливкового, цитрусов и чего-то еще, что уловить не получалось. Аурелиус молчал, почти никак не реагировал, иногда лишь подергивая пальцами. Его ладони становились все теплее. Он осторожно поднял лицо Клавдия за подбородок, и Клавдий поднял взгляд только тогда, когда Аурелиус коснулся его губ. И в этот раз намного приятнее, и больше не было никакого песка, скорее все то же море, о котором он уже думал. Прибой Нижнего моря, годами полирующий камни со дна и ласкающий лодыжки теплым течением, стоит опустить ноги в воду. Аурелиус, если и хотел ответа, не настаивал и продолжал целовать, не отпуская руки Клавдия. А тот не знал, стоит ли ему отвечать, вообще проявлять какую-то инициативу? И почти решившись, но чуть расслабившись, выронил сверток, который он все это время держал во второй руке. Аурелиус от неожиданности дернулся и разорвал поцелуй. Быстро подняв и развернув одеяние, он в полном недоумении уставился на него, на свою собственную тогу с пурпурно-оранжевыми квадратами. — Ну и зачем? — просто и резко поинтересовался Аурелиус, выглянув из-за полотна. — Мог оставить себе. — Да я бы не посмел! — выпалил Клавдий, еще не отошедший от поцелуя и оттого раскрасневшийся. — Что так? Такой по-наивному простой вопрос выбил его из колеи — ответа не последовало. Сложив тогу несколько раз, Аурелиус небрежно кинул ее на ближайший табурет. — Что в шкатулках? — поинтересовался Клавдий, желая сменить неловкую тему. Будто ждавший этого вопроса Аурелиус притянул его к столу и открыл одну из шкатулок, поддев маленькую-маленькую щеколду. Внутри — бархатная подушка с тремя ровными рядами колец, вставленными в отверстия. Разноцветные драгоценные камни сверкали будто сами по себе, будто внутри каждого пряталась звезда, светлячок или копошилось пламя. Каждый перстень причудливой формы: широкие в несколько рядов, узенькие для маленьких дамских пальцев, а было и похожее на свернувшуюся змею с глазами настолько живыми, что невозможно отделаться от мысли, что она вот-вот поднимает треугольную голову и вопьется золотыми клыками в подушечку пальца. Аурелиус открыл вторую шкатулку, и Клавдий не смог сдержать восхищенного вздоха. Он потерялся в рядах гемм — больших и маленьких — вправленных в золотые оправы, перстни и фибулы. С разрешения Клавдий поднял одну и всмотрелся в вырезанный выпуклый профиль: кудрявый остроносый юноша, готовый с секунды на секунду повернуться и предстать в анфас. — Либер, — пояснил Аурелиус. Древний бог, подумал Клавдий, и при всем желании не вспомнить такого. Сейчас его называют Вакхом, Дионисом, на греческий манер. Странно, что Аурелиус назвал его именно так. — Серьги, ожерелья, шпильки, — он указывал на шкатулку за шкатулку, не открывая их. — Венец. Последнюю он все же открыл, взяв в руки, и Клавдий увидел золотую лозу со спрятанными между листьями виноградинами, такими сочными на вид, что хотелось проглотить. Такой символ триумфа не постеснялся носить и бог. — У тебя талант, — выдохнул Клавдий, не отрывая глаз от венка. — Нет, — резко ответил Аурелиус, захлопнув шкатулку и поставив ее на стол. — Это двадцать лет — половина жизни! — упорной работы. Он прислонился спиной к столу и сложил руки на груди. — Настоящий талант у моей сестры, — он воодушевился. — Ты бы видел эти работы! Истинное мастерство! Она оттачивала его годами! Ею интересовались даже императорские жены, но даже Мессалина и Агриппина не получили ни грамма золота с её рук. В его голосе не было и капли зависти, только искренняя гордость, от которой завидно стало Клавдию. Ему не приходилось еще слышать что-то подобное про себя или кого-то близкого, и сам он никогда ни о ком так не отзывался. А Аурелиус и не думал останавливаться в своих похвалах. — Она из тех, кто очень тонко чувствует камень, точно знает, как сочетать их так, чтобы они… чтобы были больше, чем просто украшения. Мне такого дара не досталось, — тут в тон закралось сожаление, — увы, учиться приходилось долго, но даже сейчас я все еще не могу даже приблизиться к ней. «Если это не настоящее мастерство, — промелькнуло в мыслях у Клавдия, — то что же творит она? Магию?». Он вдруг вспомнил, по какой еще причине Аурифии вызывали двойственное отношение. Он вспомнил сотни слухов и сплетен о том, что на самом деле магия, высшие силы возвысили этих ремесленников до аристократов. Они были благословлены кем-то, кто дал их рукам способность превращать куски металла в произведения искусства, восхищавших даже императоров. И было в этом что-то большее, чем просто божественное вмешательство — вряд ли тут ограничилось бы все одними приношениями. — Надеюсь, ее детям перейдет это чутье, — задумчиво произнес Аурелиус, не заметив, как Клавдий ушел в себя. — Не хотелось бы, чтобы такой дар пропадал. А видел бы ты как боготворит её муж… Похоже он и правда думает, что женился на богине. Она уже давно зовет себя Фортуной, так что ничего удивительно. Аурелиус рассмеялся, пожав плечами. — Ох, прости, я же совсем забыл о гостеприимстве! — вдруг всплеснулся он, резко поменявшись в лице. — Ты, наверно, хочешь есть и пить! Располагайся! Он подошел к высокой ширме — Клавдий умудрился ее не заметить сразу — и открыл спрятанную за ней часть комнаты. Клавдий успел заметить только кровать, но на самом деле вещей там намного больше, чем в части с мастерской. Аурелиус перекинул на матрас тогу и усадил гостя на освободившийся табурет. Сам же он выбежал в коридор. Клавдием завладело постыдное любопытство, и потому он заглянул за вторую ширму. Пространство за ней было небольшим, но вмещало в себя кровать, тумбы, шкаф и даже какие-то украшения: свисавшие растения, росписи на стенах и статуэтки людей. Аурелиус будто бы просто положил сюда весь свой хлам, чтобы не засорять рабочее место, и не позаботился о том, как это будет выглядеть. А выглядело это намного уютнее. Уютнее, чем родная спальня, подумал Клавдий к своему стыду. В голове возникли дурные картины: Аурелиус, как и любой человек, поднимался с кровати, доставал из шкафа одежду, тщательно оборачивался в нее и драпировал ткань. Расчесывал золотым гребнем кудри и уходил. А потом, ночью, вновь раздевался, складывал аккуратно вещи, ложился на кровать и, накрывшись с головой, засыпал. Картина такая обыденная, простая, так проходили все будни Клавдия, но… Она не увязывалась с Аурелиусом. Он казался вечно бодрым, вечно на ногах, вечным солнцем. И представить его за рутиной было сложно. Кровать — чтобы казаться человеков, не выдавать ту свою тайную личину. Раздевается ли он ко сну так же, как раздевался тогда для Клавдия? Снимает ли он все свои украшения, прячет в блестящую шкатулку? Или спит в чем мать родила, но в золоте? Покидать голову эти мысли не стремились, и Клавдий просто застыл, уставившись на шерстяное покрывало. И из оцепенения его вывел не вернувшийся Аурелиус, а стук в дверь. Аурелиус в свой дом стучать не стал бы. Растерявшись, Клавдий нырнул за ширму и затаил дыхание. В коридоре послышались голоса, и один из них точно принадлежал Аурелиусу. — Прошу, входите, — говорил он какому-то гостю, которого сначала распознать не удалось. — Я, честно говоря, никого сегодня не ждал… Клавдий поборол желание выглянуть из-за укрытия. Гость молчал, говорил только Аурелиус, рассыпаясь в гостеприимных фразах и приветствиях. — Я тоже не планировал заходить, но проезжал мимо и решил… Клавдий сжал зубы с такой силой, что заболели десны. Жалобно заскулив, он закрыл рот руками и вжался в ширму. Из-за шума в ушах он пропустил часть разговора, но на самом деле это был не так важен. Важно было то, что он узнал голос, и принадлежал он Титу Пелагею.