Задолго до последнего дня Помпеи

Клавдий старался не дышать, и с этим, к счастью, проблем не возникло, потому что легкие будто сдулись. Зато сердце билось оглушающе громко, буквально на всю Остию, и каждую долю секунды Клавдий боялся, что Тит Пелагей заглянет за ширму — не его ли это дыхание за спиной? — и увидит его, стоящим у чужой постели с красным лицо и видом таким запыхавшимся, будто он бежал марафон. И тогда от гнева тестя не спасет даже влияние Аурелиуса. Во всех красках Клавдий представил, как его вышвыривают сначала из этого дома, а потом из его собственного. На фоне мелькало лицо Пелагеи, сердитое и суровое. А еще лица семьи, которая скорее сбросит его в канал с камнем на шее, чем заступится. И, конечно же, разочарованный Аурелиус, который просто не заслужил такого позора. Клавдий искренне пожалел, что позволил себе прийти. — …да, она была рада подарку, — восторженно проговорил Тит Пелагей и громко засмеялся, от чего Клавдий похолодел. — Теперь ни на шаг от моего сына не отходит! — Надеюсь они будут счастливы, — ответил Аурелиус, и раздражение и нетерпение в его голосе не заметил бы только глухой. Тит Пелагей упорно не замечал. Клавдий прокручивал в голове все возможные варианты избегания встречи с ним. Из всех возможных самыми удачными казались только два: остаться и ждать или прошмыгнуть к двери и выйти в коридор, а затем спрятаться в атриуме. И он выбрал второй — стоять в паре метров от самого страшного человека в мире было просто невыносимо, он буквально терял по частичке души после каждого слова Тита Пелагея. Как можно осторожнее и тише он выглянул из-за ширмы. Быстро, чтобы убедиться, что Фортуна все же улыбалась ему как никогда лучезарно, потому что Тит Пелагей стоял спиной к нему у рабочего стола, и был шанс, что следующие несколько секунд у него не возникнет желания обернуться. Клавдий невесомой поступью, задержав дыхание, вышел из-за ширмы. — Не хотите прийти на свадьбу? — продолжал Тит Пелагей, ничего не заметив. Его руки были сцеплены за спиной, и Клавдий ярко видел, как также цепко эти широкие кисти будут сжимать его шею. — Вы были настоящей звездой моего пира, и было бы очень приятно снова увидеть вас. Народ вас любит. — Это очень приятно, но… — добродушно улыбнулся Аурелиус, но мгновением спустя его улыбка померкла. — Но… скоро я отправлюсь в Рим, а затем домой. Не нужно быть особо проницательным, чтобы заметить с каким усилием он сдерживался, чтобы не уставиться на Клавдия, на носочках пробиравшимся к двери. Лицо напряглось и вытянулось, Аурелиус вообще весь напрягся. — О, как жаль, им так понравился подарок, они надеялись… — разочарованно протянул Тит Пелагей. Его кисти за спиной дернулись. Клавдий чувствовал на себе уничтожающий взгляд, и его в который раз пронзил страшный стыд. Он мельком обернулся на Аурелиуса, который уже во все глаза смотрел на собеседника, будто пытаясь его этим удержать. Ноздри широко раздувались не то от гнева, не то от чего еще, и бегали желваки на скулах. Но отступать было поздно — половина пути. Время будто намеренно замедлило свой бег, чтобы поиздеваться над ним, бедным Клавдием, в голове которого каждая доля секунды считалась как час. — О, насчет подарка не волнуйтесь! — слишком резко воскликнул Аурелиус, от чего слова зазвучали неестественно. Протащив Тита Пелагея ближе к столу, он склонил его над открытой шкатулкой. В голосе слышались нервозность и энергия. — У могу предложить им езе что-нибудь из своих работ. Можете купить… — Купить? — отозвался Тит Пелагей с нескрываемым удивлением. Громкий скрип двери оборвал его и заставил обернуться. Клавдий, стоявший к выходу спиной и почти пересекший порог, выпучил глаза и едва не умер на месте. Аурелиус за спиной Тита Пелагея закрыл лицо руками, но промелькнувшая улыбка не скрылась от чужих глаз. Только недюжинное самообладание не давало ему впасть в истерику. — Клавдий? Что ты здесь делаешь? Вопрос раздался откуда-то из совсем другого места. Клавдий смог только открыть рот и тупо уставиться на двух мужчин, перед которыми он опозорился самым глупым на свете образом. — Я не ждал, что вы так скоро зайдете, Марий Клавдий! — нашелся Аурелиус и театрально всплеснул руками. — Очень повезло, что я успел починить серьги вашей жены. Полагаю, она уже в нетерпении… Под удивленные взгляды Клавдия и Тита Пелагея он открыл одну из шкатулок и достал пару сережек: тонкие ленты-цепочки закручивалось к концу в маленькие колечки, а жемчуга, вставленные в золотые треугольники, походили на глаза слепого неведомого животного. Их загадочные переливы привели Тита Пелагея в восторженное изумление. — Какая удивительно тонкая работа! — морщинистое лицо засветилось волнением. Он обратился к Клавдию: — Это правда? — Да? — кивнул тот, но в ответе слышался больше вопрос. Он и сам не сводил глаз с украшения, однако не от восхищения, а в недоумении. Аурелиус положил серьги в маленький мешочек, подошел вплотную и посмотрел так пронзительно, будто желал уколоть. Клавдий опустил взгляд, а в его ладони оказался мешочек, тонкий и мягкий, как бархат в тех шкатулках. — Надеюсь ваша жена будет довольна, — ядовито процедил Аурелиус. — Пелагея любит такое, — подхватил Тит Пелагей, — все, что блестит и звенит. — Спасибо, — виновато прошептал Клавдий. Аурелиус вздохнул и, усевшись на табурет, изобразил самую натуральную осталось. Проложив тыльную сторону ладони ко лбу, он устало проговорил: — Если вы не против, я опущу все гостеприимства и попрошу оставить меня. — Конечно! Идем, — Тит Пелагей почтительно кивнул и вытолкнул Клавдия в коридор, а затем — на улицу. Не прошло и двух часов со встречи на рынке и потому погода так и не изменилась: зной и палящее солнце не стремились уступать права сумеркам и прохладе. Но пот лился водопадом по спине Клавдия точно не из-за жары. С ужасом и стойкостью он переносил тычки в спину от Тита Пелагея, пытавшегося протащить его к дороге. Бархатный мешочек, зажатый во вспотевшей ладони, стал неприятно мокрым. Прохожие с недовольными минами обходили лектику, огромные носилки, которую держали несколько мускулистых рабов. Те переминались и оглядывались в поисках хозяина и только-только заметив его, выпрямились и устремили взгляды вперед. Тит Пелагей не упускал возможности напомнить всем о своем богатстве. — Я провожу тебя до дома, — сказал он, забравшись внутрь и устроившись лежа на подушках. Лектика прогнулась под его массивным телом, колени рабов дрожали. — Не нужно! — внезапно крикнул Клавдий, и несколько прохожих обернулись. Продолжил уже тише и менее внятно: — Мне… в другую сторону. Еще есть дела, сами понимаете. Последняя фраза прозвучала естественно как-то само собой, и этого, как ни удивительно, хватило. Для большей убедительности Клавдий сделал шаг. — Как хочешь, — пожал плечами Тит Пелагей. Уверенно пройдя несколько метров, Клавдий завернул в узкий проход между инсулами. Еле протиснулся даже боком и пожалел, что уродился таким плотным. Задыхаясь от слоев пыли, он ждал, пока Тит Пелагей и его свита покинут улицу. И хотя это случилось гораздо раньше, чем он успел спрятаться, все же на всякий случай посчитал до десяти, а затем выглянул. И побежал обратно в мастерскую, расталкивая и гневя народ. — Какой ты пыльный, — брезгливо поморщился Аурелиус, когда Клавдий ввалился в комнату. — Почему ты его не прогнал?! — взревел тот, припав к стене спиной и схватившись за горло. Внутри что-то пульсировало и мешало дышать. — Он был убил меня! — Извини, но это не я решил сбежать, — усмехнулся Аурелиус, взяв Клавдия за руку и посадив на табурет. — Он бы меня увидел! — Нет, — непринуждённо возразил Аурелиус — Он бы увидел и убил меня! — запыхавшись, Клавдий потеряв последние буквы. Аурелиус закатил глаза и, положив руки ему на плечи, очень низко наклонился и глубоким голосом произнес: — Я бы не позволил. Теперь же Клавдий проглотил все свои слова. Ему показалось, что в оранжевых глазах что-то промелькнуло. Буквально на мгновение вспыхнул огонь и погас. Аурелиус был серьёзен, и эта серьёзность выражалась во всем: от низко сдвинутых густых бровей и глубокой складки между ними и плотно сжатых губах. Даже веснушки выглядели угрожающе. — У тебя лицо серое, — сказал насмешливым тоном Аурелиус, и маска серьёзности тут же спала. — Ты чем эти пять минут на улице занимался? По земле катался? Взяв самый край тоги, он оттер им лицо Клавдия, и когда тот скривился, как недовольный ребенок, снова рассмеялся. От его смеха растаял весь страх. — Снимай эту грязь, — Аурелиус ткнул пальцем в грудь Клавдия, и тот ойкнул. — Я не позволю разносить пыль по дому. Пришлось покориться и снять сложно драпированное одеяние. Прятавшийся в ладони мешочек с серьгами оставил маленькие складки на ладони, когда Клавдий наконец вспомнил о нем и положил на стол. И решил тут же забыть.

***

— Теперь тебя никто не увидит, — бодро сказал Аурелиус, показательно закрыв ширму, и расположился на краю кровати с Клавдием. И тут же досадно вздохнул: — Снова забыл про еду! Закрытая, часть комнаты казалась еще меньше — можно дотянуться до любой вещи, не вставая с кровати. Узкий проход перед шкафом вряд ли позволял открывать все дверцы и ящики, а свисавшие с потолка листья доходили до самых подушек. И все чем-то захламлено: уголок вещи торчал из открытой пасти сундука или статуэтка какого-то чужого божества со звериной головой грозилась упасть с кучи сваленных безделушек в углу. Не обжито, заключил Клавдий, захламлено, но не обжито. Скоро уедет. Очередные голоса в мастерской, и вот он уже вскочил как ужаленный и приготовился прятаться. В голову резко точно ударило чем-то горячим, что пронеслось от живота по позвоночнику. И сердце бешено забилось. Из-за ширмы появился Аурелиус с серебряным подносом, его довольное выражение лица мгновенно смелось удивлением. Взъерошенный Клавдий был на низком старте. — Я всего лишь с соседями поздоровался, — Аурелиус покачал головой, — Куда тебя снова понесло? Клавдий растерянно заморгал. — Чего ты так боишься? — Аурелиус поставил поднос на кровать и поравнялся с Клавдием. — Что нас увидят? Кому какое дело, чем ты тут занимаешься? — Я не уверен, — признался Клавдий твердым голосом. Он обессиленно приземлился на покрывало. Голова остыла, но перед этим выжгла все мысли, кроме той, спрятавшейся в самом уголке сознания. Стыд. Жалость. Страх. И все это вместе. Может он действительно зря пришел, зря решился ответить Аурелиусу и, в конце концов, зря заставляет его бегать туда-сюда с помощью? Какой из него любовник? Ему стыдно даже перед нелюбимой женой, которая потом даже не поинтересуется его делами. — Если ты о чем-то жалеешь… — начал Аурелиус, но так и не договорил, просто развел руками. Фраза потонула в обиде, в которой он захлебывался сам. Клавдий потянулся за его рукой, но коснулся только талии кончиками пальцев. Отвечать на все это нечем, голова пуста, не считая самых неприятных мыслей. Аурелиус сел к нему на колено, видно расценив это как предложение, и Клавдий едва не завалился назад от неожиданности. Теплые ладони прижались к щекам, еще немного пыльным и шершавым. Снова поцелуй, еще с привкусом обиды, и потому песочный, сухой и легкий, в одно невесомое касание. И потом Клавдий целует его сам, ловит на полпути и прижимает Аурелиуса к себе за талию. На секунду, всего на секунду, даже на долю, он разозлился, что снова упустил момент, снова не успел ответить. Уже третий раз Аурелиус ворует у него поцелуй, а он не слишком удивлен — каждый раз! — и не успевает даже напрячь губы. Наглый-наглый воришка! Аурелиус оставлял поцелуи на основании челюсти и шеи, и Клавдий пользовался моментом, чтобы втягивать ртом воздух, который у него моментом ранее вышибло из легких. — Поднос, — он повернул голову и машинально потянулся свободной рукой к серебряному блюду. Там что-то лежало. Кажется виноград, инжир и еще что-то — уже не всматривался. — Потом, — ворчливо и нетерпеливо бросил Аурелиус и переложил его руку себе на бедро. Заставив Клавдия залезть на кровать и привалиться к спинке, он встал и одним движением развязал пояс на тунике. Клавдий вдруг опомнился и от неожиданного осознания открыл рот и с откровенно ошеломленным видом уставился на Аурелиуса. — Ты уверен? — неопределенно спросил он. — Ты о чем? — переспросил Аурелиус, стягивая тунику. Складки ткани легко скользнули по его бедрам, бледным по сравнению с другими участками кожи и покрытым веснушками и десятками родинок. — Что хочешь… Клавдий не знал, как правильно это сформулировать. Он вспомнил, как все произошло в лупанарии, как Аурелиус отдал ему себя, занял принимающую роль и сам наслаждался этим. Но тогда все было по-другому, тогда Клавдий не знал, что они равны в глазах закона, что Аурелиус гораздо старше, а его слава шла впереди него. А сейчас их связь буквально наказуема. Римский мужчина должен быть главным, завоевателем, и любая другая роль в глазах народа считалась болезнью — это вбивалось с детства. — Хочешь… — Клавдий попытался подобрать слова. «Хочешь лишиться своей мужественности». Только еще спустя пару секунд размышлений он смог это повторить. — Мне все равно, — Аурелиус лишь непринужденно пожал оголенными веснушчатыми плечами. Клавдий соврал бы, если бы сказал, что не вспоминал тело Аурелиуса все то время. Такое же плавное, как и его движения, гладкое, совсем молодое. Гораздо красивее, чем отпечаталось в памяти, хотя бы потому что первое впечатление омрачилось в тот день всякими потрясениями. Запомнились выпирающие косточки таза, едва видимые ребра под кожей, не тонкой вопреки ожиданиям, и узкая грудная клетка. Усилием воли приходилось напоминать, что Аурелиус гораздо старше, чем кажется. Старше самого Клавдия, который собственное тело считал нелепым. Аурелиус оголился совсем быстро и медленно снимал только кольца — с ними обращался особенно бережно, почти любовно. — Ты красивый, — он ласково погладил Клавдия по щекам. Но тот покачал головой. — Нет. Не в сравнении с тобой. Аурелиус смущенно улыбнулся и уселся в районе бедер Клавдия, стянув с него повязку. Неторопливо развязал пояс и еще более неторопливо поднимал подол туники, не то ненароком, не то специально касаясь запястьями к животу и груди, и Клавдий от того в ожидании замер. Если расслабится, точно издаст какой-нибудь глупый звук или обронит неудачное слово. Аурелиус тоже был в нетерпении — все легко читалось на лице — но все равно нарочно медлил, растягивал каждое мелкое действие. Специально, чтобы под собой чувствовать, как разгорается от всех этих касаний подмятое тело. Клавдий жадно всматривался лицо Аурелиуса, закрывшего глаза и сжавшего губы. На этот раз он справился со своей мимикой быстрее и не смерил Клавдия никаким величественным взглядом. Только игривость и взволнованность. Его щеки пылали, по-настоящему горели. И Клавдий взвился сильнее, когда Аурелиус приложил горячую щеку к изгибу его шеи. Серьга обожгла кожу, будто раскаленная кочерга. Клавдий издал какой-то звук, сам не понял какой именно, а потом в растерянности прижался губами к плечу Аурелиуса. Пот, зной и масло для рук — все, чем отдавала его кожа. Аурелиус будто бы ощущал намного больше и тоньше, и Клавдий ему откровенно завидовал. Он отзывался на всё и на всё же получал ответную реакцию. Иногда — даже слишком яркую, которую Аурелиус тут же подавлял, но с каждым разом это давалось ему все труднее. Клавдия охватила смелость, и потому он беззастенчиво трогал и целовал, о чем точно пожалеет потом. Но сейчас, касаясь губами согретой римским солнцем веснушчатой кожи, он жалел только о том, что природа одарила людей только одной парой рук. Не хватало, чтобы дотронуться до волос, до лица, до талии и при этом обнять и прижаться всем телом. Аурелиус говорил, много, быстро и подчас несвязно, прерываясь от дрожи и прерывистых вздохов. Не было ничего прекраснее этого лица, сосредоточенного на чужой ласке. — Ничьи руки никогда не были так нежны, как твои, — одна из фраз, пойманных затуманенным сознанием. Произнесенная почти шепотом, почти в бреду и почти перед очередным поцелуем. — Как и твои, — тихо выдавил Клавдий. Впервые — честное и открытое признание.

***

— Позволишь поинтересоваться… — вкрадчиво начал Клавдий. — Давай, — перебил его Аурелиус, закинув ягоду винограда в рот. Он подхватывал фрукты с подноса и перекидывал их из рук в руки, а потом клал обратно. Серебряное блюдо покоилось на его голых скрещенных коленях. — Я знаю, что твоя семья очень богата, так почему ты… — Клавдий пригладил накинутое на пояс одеяло. — Живёшь один? — В каком смысле? — инжир из длинных пальцев вывалился в ноги. — У тебя разве не должно быть слуги, который помогал бы одеваться, подавал еду, носил вещи? То есть… — Я могу сам со всем справиться, — вновь оборвал Клавдия Аурелиус, и тот вопросительно склонил голову. Оставив фрукты в покое, добавил: — Ладно, скажу по-другому: я много путешествую, и это намного удобнее одному. Клавдий усмехнулся и одним движением достал упавший инжир и сжал в ладонях. Тонкая темная кожица смялась под пальцами — уже не так вкусно. — Это глупо, — насмешливо проговорил Клавдий. — Тебя могут ограбить или убить. И кто тогда тебе поможет? Аурелиус пожал плечами. — Наёмники. — От одного верного человека пользы намного больше, чем от кучки проплаченных, — возмутился Клавдий. — Я могу о себе позаботиться, — Аурелиус завалился на подушки и сладко потянулся, вытянув руки над головой и зажмурившись. Смахнул свисавшие листья и весело спросил: — А у тебя, значит, рабы есть? Сколько? Клавдий сощурился и медленно заговорил: — Марии — бедный род. Только благодаря Пелагеям мы выбрались из нищеты. Я привык сам о себе заботиться. Аурелиус убрал одну руку под голову, раскидав полосы на подушке. — Что-то я не заметил благодарности, когда пришёл сам Пелагей. Уголок рта дёрнулся, но Клавдий не ответил. Аурелиус рассмеялся, явно обрадовавшись, что задел нужную струну. — Ты не сказал, — напомнил он. — Сколько? — Один, — сквозь стиснутые зубы проговорил Клавдий. — Идей. — И насколько он тебе верен? — Он принадлежит Пелагее, — Клавдий намеренно старался игнорировать насмешливый тон собеседника. Подняв плечи, он шумно выдохнул: — Думаю, в душе он ненавидит меня. Губы Аурелиуса растянулись в обворожительной и при этом снисходительной улыбке, а в глазах мелькнул странный блеск — точно в душе радуется своей победе. На самодовольном лице так и читалось: «Ну я же говорил». Но сам Аурелиус тактично молчал. Разговор продолжился, но больше Клавдий не говорил о своей семье, как бы ни пытались вытянуть из него хоть самую незначительную подробность. Разговоры о Мариях были ему неприятны, хотя бы потому что не было ни одной интересной детали, которая смогла бы выделить их среди других римских родов. И в таком случае пришлось бы упоминать о связи с Пелагеями, с великими Пелагеями-коллекционерами-фамилий, и останавливаться на Пелагее, а это — именно та тема, которой Клавдий опасался больше всего. Рассказывать любовнику о жене? Нет. После очередного такого «нет» Аурелиус сдался и заговорил о себе. И чем больше он говорил, тем стремительнее таял тот божественный образ, который сам собой собрался в голове Клавдия. Аурелиус без приукрашивания, но с неподдельным восторгом, описывал беззаботное детство, мать-гречанку, отца, научившего его ювелирному мастерству, Фортуну и остальных своих братьев и сестер, разлетевшихся по миру или оставшихся дома (сам Аурелиус был из первых). Все слишком просто, слишком по-человечески, почти как у Клавдия. Только если Аурелиуса детстве окружали всеобщая любовь и все на свете жизненные блага, то ему оставалась только ранняя ответственность и самостоятельность. Однако было что-то, что Аурелиус не договаривал, и Клавдий это понял, когда попытался подсчитать в уме возраст Аурифия Старшего. Когда количество знаков в числе перевалило за три, он в принципе усомнился в своем умении считать. А стоило Клавдию вскользь упомянуть о слухах, гулявшим об Аурифиях по всей Империи, Аурелиус лишь загадочно улыбнулся. Как улыбаются тому, кого считают совсем-совсем глупым, недалеким. От расслабляющей беседы — скорее монолога — и приглушенного бархатного голоса Аурелиуса Клавдий совсем разнежился и провалился в дремоту. Обнаружив себя лежащим на подушках и накрытым тонким покрывалом, он очень удивился и почти испугался, но лежавший рядом Аурелиус одним только взглядом дал понять, что все в порядке. — Я… прошу прощения, — пробормотал Клавдий, поднимаясь с кровати и неловко приглаживая взъерошенные волосы. Вдруг подумал, что пора бы уже остричь эти патлы: отросли до плеч и только мешаются. — Думаю, мне пора уходить… — Ты не первый, кого утомляют мои разговоры, — бодро отмахнулся Аурелиус и потянулся. Вытянувшееся туловище стало казаться еще более тощим, совсем хрупким. — Не дергай так, а то без волос останешься! Клавдий позволил ему (всё равно выбора нет) запустить руки в свои волосы и пропустить через пальцы запутавшиеся пряди. Как так вообще вышло? — У тебя очень красивый цвет, не замечал? — Аурелиус провел ладонью по все длине, от макушки до первых позвонков. — Напоминает плодородную землю. Клавдий промолчал. Аурелиус помог ему одеться и привести себя в порядок. А на пороге поймал и вложил в ладонь бархатный мешочек. — Ты кое-что забыл. Клавдий несколько раз перевел взгляд с мешочка на Аурелиуса и обратно и состроил самую недоуменную гримасу, которую только смог. — Отдай Пелагее, — пояснил Аурелиус, но это мало удовлетворяло. — Чтобы Тит Пелагей не задавал вопросов. — Я в жизни за них не расплачусь, — Клавдий протянул серьги обратно. — Считай это подарком, — Аурелиус подмигнул. — Давай поддерживать нашу легенду. Клавдий почти кинул: «Она никогда не получала от меня подарков!», но его уже вытолкали на улицу. Знойный день сменился теплым вечером, улица почти опустела, а на небе начинали мерцать первые звезды. Клавдий побрел домой. И чем дальше он отходил от инсулы Аурелиуса, тем сильнее его тянуло обратно.

***

— Ты никогда не дарил мне подарков, — Пелагея смерила его подозрительным взглядом. Под ее глазами залегли черные круги, а лицо осунулось. Она точно не спала несколько ночей. — Просто возьми и не задавай вопросов, умоляю — Клавдий положил мешочек на стол перед ней и поспешно убрал от него руки, точно тот проклят. Женщина все с той же подозрительностью высыпала содержимое мешочка на ладонь, и ее глаза расширились. Жемчуг отражался в ее огромных зрачках, и золотые ленты подрагивали, свисая с ее длинных пальцев. Она рассматривала серьги так, будто впервые видела нечто настолько прекрасное. — И что ты отдал за них? — ошеломленно выпалила она. — Душу?! Клавдий молча развернулся и устремился в свои покои, проигнорировав стоявшего в дверях Идея. Раб поспешно освободил дорогу. — Ничего не вышло, — крикнула напоследок Пелагея, не отрываясь от украшений. Клавдий остановился и слегка повернул голову. — Ничего не вышло, — повторила женщина. — Я не беременна. Снова. Клавдий лишь кивнул и покинул комнату.