Задолго до последнего дня Помпеи

В один день Пелагея ворвалась в спальню без стука — некоторая бесцеремонность была ее особой чертой. Гордой походкой прошлась до середины комнаты и бросила: — Сделай все быстро. Объяснений не требовалось, давно не требовалось. Это происходило почти каждый месяц: Пелагея приходила в его комнату и просила закончить со всем этим побыстрее. В такие дни она особенно нервная и раздражительная. Клавдий потому не противился — не хотел, не было смысла. Но не сейчас. — Ты не вовремя, — Клавдий даже не обернулся. Стоя перед зеркалом, он пытался пригладить торчащие во все стороны волосы и в который раз мечтал отрезать их хотя бы по уши. Если бы не комплимент Аурелиуса, он бы давно это сделал. — Я не спрашивала твоего мнения, — прошипела Пелагея. — Я хочу закончить как можно скорее. Клавдий вздохнул. — Я не могу сейчас, — последнее слово произнесено как можно чётче. — Хочешь сказать, я должна за твоим настроением следить? Клавдий обернулся. Ноги Пелагеи скрещены и напряжены, а сама она почти тряслась от злости, и её коленки подрагивали под тонкой столой. Она сидела на его ложе. — Я не могу, — настоял Клавдий. Пелагея на секунду прикрыла глаза — собиралась с мыслями. Казалось, круги под глазами стали больше, и кожа на острых скулах готова была вот-вот порваться. Она совсем не здорова. Клавдий никогда особо не обращал внимания на ее состояние — не было смысла, она бы в жизни не начала с ним откровенничать и уж тем более жаловаться. Но Клавдий на мгновение почувствовал к ней жалость. Не сочувствие, именно жалость. Пелагея многого не знала, которую неделю жила в неведении. Поймав её взгляд, он кивнул на постель. Она поняла его и легла на спину, подтянув столу к груди. Клавдий рефлекторно отвернулся, едва увидев её бедра. Стоило только коснуться пояса на тунике, как его прошиб холодный пот. Голова вдруг стала горячей и тяжёлой, виски запульсировали. «Знал бы Аурелиус, знал бы Аурелиус…» Клавдий пытался сосредоточиться на чем-то другом, на чем-то более приятном. Может ли он позволить себе думать об Аурелиусе сейчас? Представить его, а не жену, его черты, его волосы, его лицо… Чтобы стало легче, чтобы и правда сделать все быстрее. Он бы с радостью — и к своему дичайшему стыду — поменял бы Пелагею на Аурелиуса. Но чем больше он думал об этом, тем хуже становилось. В голове каша. Внутри все сжималось, и ладони стали совсем потные, так что он и при всем желании не смог бы хоть к кому-то прикоснуться, не испытав отвращение. Особенно к себе. Все было намного проще, когда он мог просто посмотреть на Пелагею и чуть напрячь фантазию. С такой красивой женщиной это было легко, а сейчас он готов был выцарапать себе глаза. «Ты худший из людей, Клавдий» Только худший из людей будет пытаться балансировать между двумя жизнями, притом так нагло и подло. Наслаждаться в одной и продолжать давить из себя безразличие и страдание — в другой. — Те, серьги, что я подарил, на тебе? — вдруг спросил он и тут же добавил, не дождавшись ответа: — Сними. — Зачем? — Сними, — повторил Клавдий твёрдым голосом. Он вспомнил о них внезапно и за долю секунды решил, что не хотел бы видеть ни одного напоминания об Аурелиусе. Если мысли вновь вернутся к нему, Клавдий не выдержит. Пелагея ничего не ответила. Она не смотрела на него. Всегда отворачивалась и закрывала глаза, поджимая губы. До того, что они белели. Никогда не издавала звуков. Она вздрагивала в самом начале, но скорее от омерзения, и её кожа покрывалась мурашками. Клавдий не просил её что-то делать и уж тем более реагировать. Он бы на её месте тоже не смог. Он понимал, почему она его ненавидит, он ненавидел себя не меньше. В жизни в нем не было столько презрения к себе, такому низкому. Если бы Пелагея закричала и потребовала не прикасаться к ней никогда больше, Клавдий послушался бы её. Но она молчала, и её грудь тяжело вздымалась. Дышала рвано, как дышат после долгих рыданий. Мысли Клавдия походили на тягучую грязную массу. До того отвратительную, что он неожиданно для самого себя скривился и ощутил, как вся еда в желудке полезла к горлу. Руки тряслись, тело стало вдруг невыносимо тяжёлым. И глаза застилала пелена. Не как с Аурелиусом, с которым краски смешивались, потому что было до того хорошо, что ничего больше значения не имело. Тут скорее преграда, повод уйти в себя и потеряться в, как назло, замедлившимся времени. Клавдий поднялся полностью опустошенный. Можно было подумать, что все закончилось, но на самом деле даже не начиналось. Не стоило начинать. Надо было настаивать на своем и не трогать Пелагею вообще, не поддаваться тупой жалости. Она ушла молча и быстро, с трудом найдя ручку двери. Буквально вывалилась из комнаты и ушла. Она не появится в его комнате до следующего раза. Только вот для Клавдия этот раз точно последний.

***

— Ты совсем потерян, — проговорил Аурелиус и убрал волосы Клавдия за ухо. Тому от прикосновения стало не по себе, и это не осталось незамеченным. — Не знаю, где блуждает твой разум, но точно не здесь. Клавдий медленно покачал головой. Его разум действительно где-то блуждал, но отдельно от него, и никак не удавалось ухватиться хотя бы за одну мысль, хотя бы за ее хвостик. Горло не отпускало непонятно подобие удушения, и каждый вдох давался с трудом. Аурелиус выглядел утомленным и тоже каким-то потерянным. В его голосе то и дело проскальзывали взволнованные нотки, но волновался он явно не за состояние Клавдия. Дело было в другом, но Аурелиус не спешил этим делиться. Он все глубже погружался в работу, и Клавдий часто заставал его за шлифовкой металла или долгим рассматриванием камня в кольце. — Я могу помочь, — прошептал Аурелиус, оставив поцелуй на щеке Клавдия и заставив его вздрогнуть. — Ты можешь рассказать мне. Клавдия передернуло, к горлу резко подступила тошнота, и ладони стали липкими от пота. Настойчивый голос в голове упорно вторил: «Ты худший из людей» «Худший из людей» От тяжести в голове он прижался спиной к столу, к углу, который больно впился в копчик. Перед глазами поплыло еще сильнее, когда руки Аурелиуса легли ему на талию. — Я худший из людей, — прошептал Клавдий, уставившись впереди себя. Неприятные образы мелькали в голове с дикой быстротой, он едва мог их разобрать, но четко понимал, что там должно быть. Стыд снова игрался с ним и игрался грубо и жестко. — Что? — Аурелиус отстранился, и его взгляд стал твердым. И эта твердость ему совершенно не шла, мягкость и веселость были намного привычнее. Лицо приобрело острые черты, и золото в глазах похолодело. Всего на мгновение он стыл выглядеть на свой истинный возраст, точно спала сбивающая столку иллюзия. Конечно, Аурелиус все услышал, и сказанное ему не понравилось. — Что ты сказал? — требовательный тон пробрал Клавдия до костей, и он сжался в комок. Не получив ответа, Аурелиус схватил Клавдия за щеки и посмотрел ему в глаза так, что при желании мог бы прожечь душу. Обычно теплые и мягкие руки показались чересчур горячими и ногти точно опасно заострились. — Клавдий, — окликнул Аурелиус, и его голос раздался как будто из глубины комнаты, еле прорвавшись через звенящую тишину. За стенами инсулы кипела жизнь, и порой можно было легко подслушать чужой разговор, лишь спрятавшись под окном. Но Клавдий вдруг на одно мгновение заметил, что стало слишком тихо. Не осталось ничего, кроме требовательного голоса Аурелиуса. — Клавдий, что ты сделал? Клавдий посмотрел на Аурелиуса и растерянно закусил нижнюю губу. — Мне кажется, я худший из людей. — Что случилось, боги?! — Аурелиус дернул его щеки, и Клавдий скривился от тянущей боли. — Ты убил кого-то? Клавдий покачал головой. Если бы Аурелиус узнал, он бы вышвырнул его за дверь и запретил к себе подходить. Это точно. — Хуже, — одними губами произнес Клавдий и, убрав руки с лица, растер чуть раскрасневшуюся кожу. — Хуже. — Что ты такого сделал, если даже убийство не так страшно? — Аурелиус грустно усмехнулся и сжал ладонь Клавдия между своими, точно по-настоящему боясь отпускать его. Заглянув глубоко в золотые глаза, Клавдий понадеялся, что Аурелиус сам все поймет, как-то прочитает в его голове, и не придется вдаваться в подробности и лишние объяснения. И при том он этого страшился. А глаза ведь действительно золотые, не светло-карие, а яркие желто-оранжевые, каких у людей просто не бывает. Клавдий будто впервые по-настоящему всмотрелся в них, и это осознание почему-то глубоко поразило его. До сего момента он спокойно воспринимал, что Аурелиус почти буквально смотрел на мир двумя солнцами, но только сейчас он действительно понял это. Неужели Аурелиус так много работал с золотом, что впитал его в себя? Как только боги упустили это?! Неужели даже Аполлона совсем не возмущает настолько явная конкуренция? — У тебя в глазах какая-то беда, сердце мое. Клавдий наконец вынырнул из мыслей, но как-то странно, потому что умудрился переварить только первую часть фразы. Вторая прошла мимо, но отчего-то сильно задела. Аурелиус больше не обронил ни слова, но повел Клавдия за собой на улицу. Никто не обращал внимания на идущих за руки мужчин — всему виной предполуденная суматоха. Клавдий растерялся настолько, что вряд ли обратил бы внимание даже на знакомое лицо, что уж говорить о случайных прохожих, в которых он не врезался только благодаря Аурелиусу. Погода на побережье так не кстати отличная. Шум прибоя убаюкивал, солнце не жарило, а приятно согревало кожу, да и крики чаек не казались раздражающими. Почти у самого берега покачивалась чужая лодка, привязанная к довольно нелепой и явно наспех сооруженной утке, а в сторону горизонта стремительно удалялась темная точка — корабль. Природа будто издевалась. Не снимая обуви Клавдий вступил в прохладные воды Нижнего моря, между пальцев тут же закрался песок, и подошвы провалились в мягкое дно. Сложив руки за спиной, он наклонился и всмотрелся в свое расплывающееся отражение: глаза слишком напуганные и растерянные, открыты слишком широко, точно от шока, а лицо неестественно бледное. Может, водная гладь так шутит над ним, а может он действительно такой со стороны. — Ты расскажешь? — отражение Аурелиуса появилось рядом, а на спине чувствовалась его ладонь. — Вряд ли тебе это понравится, — ответил Клавдий скорее отражению, чем самому Аурелиусу. Тот закивал и поднял голову, устремив взгляд к горизонту. — Интересно, куда он плывет? — задумчиво произнес Аурелиус. — Наверно в Новый Карфаген. Клавдий проследил за его взглядом и сощурился, попытавшись всмотреться все в то же удаляющееся пятнышко. — Ему придется обогнуть Корсику. — Верно, — Аурелиус снова закивал и мягко улыбнулся. На какую-то секунду Клавдий почувствовал себя ребенком. Ребенком, с восторгом вглядывающимся в горизонт и гадающим, что находится по ту сторону моря. Будь они действительно детьми, с разбегу прыгнули бы в море и попытались проплыть как можно дальше, не боясь намочить дорогую одежду. А потом валялись бы под палящим солнцем и вытряхивали из волос песок. — Я могу помочь, — участливо произнес Аурелиус мягким-мягким голосом. — Кому как ни мне чинить что-то настолько поврежденное, верно? Клавдий, хотя и недовольный возвращению к теме, вяло улыбнулся — С настолько сломанными вещами даже ты никогда не встречался, — он зачесал волосы назад, улыбка не сходила с лица. Аурелиус легонько боднул его в плечо и звонко рассмеялся. Он точно был похож на человека, который и сейчас мог бы прыгнуть с разбегу в море. Сколько бы лет ни отсчитали ему звезды, Аурелиус никогда не будет соответствовать возрасту. Его сердце вечно будет настолько же молодым, на сколько молодо выглядело лицо сейчас. Не каждый мог похвастаться подобным даром, и Клавдий точно из тех, кому не повезло. Ему в принципе всегда казалось, что лицо у него довольно унылое. — Ты очень красивый, Клавдий, — Аурелиус приблизился и помог убрать выбившуюся из-за уха прядь. — Глаза точно иолиты… Клавдий с горечью вздохнул и тихо выругался, и шум волн заглушил его ругань. В груди все сжалось, и воздух в легких будто раскалился. Почему каждый раз совесть пытается прогрызть в нем дыры, и чувство вины так усердно грызет и сердце, и разум? Его искренне мучал вопрос, почему Аурелиус этого не замечал. — Прошу… — выдохнул Клавдий, собираясь с мыслями, но этого ему не позволили. — Клавдий, я люблю тебя. После этих слов наступила тишина; даже море усмирило свои волны, и листва застыла на месте. В глазах Аурелиуса ожидание, и это неприятное столкновение застало Клавдия врасплох. В этих глазах было не только ожидание, но и наивность, детская наивность, вера в силу сказанных слов, и при этом — по-настоящему взрослый страх. Страх перед неизвестным. Клавдий буквально задохнулся. Он не мог вспомнить, чтобы они говорили друг другу настолько громкие слова — их и не было. Были комплименты, истории, даже подарки и признания, но другого рода. Ничего особо связывающего, никаких обещаний. Аурелиус был щедр на все это, а Клавдий мог просто смотреть и принимать. И в этот раз мог только принять, но не ответить — А-а… — с тупым выражением лица протянул он. Аурелиус если и разочаровался, то виду не подал. — Я хочу позвать тебя с собой в Помпеи, — голос на удивление тверд, самообладания ему не занимать. Он не отводил взгляда и не отворачивался — хотел все же оставаться читаемым. В сердце Клавдия вдруг разгорелся огонь. То была резкая вспышка, поднявшая из телесных недр и снопом искр зажегшая грудную клетку. Пожар не менее яркий, чем в волосах Аурелиуса. Голова резко стала тяжелой и горячей. Нужно было срочно что-то ответить. — Но я не из тех, кто будет по воле прихоти разрушать семью, — Аурелиус поджал губы и посмотрел на свои сандалии. Сдался все же, не совладал. Не успел. — Мы с Пелагеей никогда не были семьёй, — сбивчиво ответил Клавдий. Он не успел даже обдумать свою мысль, оправдание возникло само собой и само собой вырвалось из рта. — Вы в любом случае связаны узами брака, — Аурелиус вновь посмотрел на Клавдия, на этот раз с неодобрением. И непонятно точно, что ему не понравилось: слова Клавдия или сам факт. — Как минимум скреплены в глазах государства и перед богами. — Аурелиус… — Иметь любовника — это одно. Это было по-настоящему прекрасно, — оборвал Аурелиус и положил ладони на лицо Клавдия, тот видел в его глазах отражение своих. Тупых глаз. — Но необязательно любить любовника, чтобы иметь его. Я не хочу быть просто любовником, Клавдий. Клавдий только открыл рот. — Я люблю тебя, — он повторил это ещё раз, снова не дав договорить, и это вбилось в голову с новой силой. — Может в ту ночь я и был очень смелым, когда предложил. Я… Я хотел получить понравившегося мне человека и думал, что успокоюсь, если получу. Не успокоился. Я хочу не только получить тебя, но и оставить. — Ты просишь меня развестись …с Пелагеей? — резкий вопрос вырвался сам по себе, и на последнем слове Клавдий замешкался. — Не прошу, — ответ прозвучал неуверенно, как бы ни старался Аурелиус придать голосу твердости. — Я не хочу быть причиной раздора и не хочу, чтобы ты винил себя или Пелагея винила меня в своем несчастье. — Аурелиус… — Я уезжаю в Рим, — отрезал он. — Дай мне время над этим подумать. Аурелиус судорожно вздохнул и прижал руки к лицу, покачав головой. — Я правда не знаю, что делать. — Ты выпрашиваешь у меня время «подумать»? А что делать мне? — со злобой выпалил Клавдий. Злость кипела и бурлила в нем, хотя он с трудом понимал, что вдруг пробудило ее. — Пожалуйста, — взмолился Аурелиус, спрятав руки за спиной. В очередной раз глубоко вздохнув, он заговорил: — Я остался из-за тебя, задержался почти на месяц из-за тебя! Не ты один не понимаешь, что теперь делать! Клавдий вновь открыл рот. Ни звука. Яростное бурление просто не давало выдать хотя бы одно осмысленное слово. Клавдий вдруг почувствовал себя обманутым, и ситуация в его глазах начинала походить на неудачную шутку. Что Аурелиус вообще говорит? Клавдий слышал его и понимал слова, но их смысл почему-то путался и превращался в какую-то абстрактную массу. И для этой абстрактной массы он не мог подобрать ответа. Элементарно — понять, что он должен чувствовать. Все навалилось на него непонятной кучей и не дает при этом времени обдумать. — Боги, Аурелиус, почему?! — неожиданно воскликнул Клавдий и развел руками. — Почему я? Он открыл рот еще раз и в конце концов развел руками, которые тут же безвольно повисли. Совершенно потерялся. Наверно, даже в пространстве. Они точно все еще на берегу Нижнего моря? — Я не знаю, — медленно проговорил Аурелиус, но его голос дрожал, выдавая сдерживаемую истерику. — Боги, я не знаю. Ты бы знал, как я устал. Он покачал головой, а затем — неожиданно поцеловал Клавдия в щеку и сказал: — Я провожу тебя… — Не стоит, — отрезал Клавдий. Аурелиус лишь кивнул и ушел, резко развернувшись на пятке. Его фигура быстро затерялась среди домов. В последний момент — самый последний — показалось, что его лицо стало багровым. Клавдий машинально вытер щеку — мокрая и горячая, как от слез. Но плакал точно не он.