С точки зрения морали

Что на паре Андрею поддувало в плечо и шею, грозя надуть воспаление каких-нибудь лимфоузлов, что в побитой машине, — один хрен. От сквозняка никуда не деться, достанет отовсюду. Везде одинаково тянет в общагу, а ещё лучше — домой. Надо навестить родителей, когда он приведёт себя в человеческий вид и отойдёт от устроенного Горшком заезда. Как только — так сразу, обещает себе Андрей, пытаясь отвлечься от мук совести. Когда он слышит шорох гравия, с которым подъезжают машины, то вздрагивает, готовый выпрыгивать из тачки и бежать куда глаза глядят. Насколько хватит сил и выдержки. Поднимает голову, ожидая, что скажет Миха. Горшок, к его счастью, молча выходит и не выглядит так, будто те, кто приехал, представляют опасность. Значит, можно расслабиться хотя бы сейчас. Подъехало две БМВ 525i с разницей в пару секунд. Они выглядят гораздо внушительнее того корыта, которое предпочитает водить Горшок. У приехавших тачек закатанные в чёрную тонировку стёкла, поэтому водителей не видать. Князь пытается: с любопытством щурится, наводит резкость, но ни бельмеса не видит. Только глянцевую поверхность, отражающую негодную машинёнку и хмурого Горшка в двух проекциях. Если сильно расстараться и присмотреться, то можно уловить двух Горшков: одного взаправдашнего, а второго кривого, зеркального брата-близнеца. Андрею кажется, что сейчас выйдет Балу с товарищами-бандосами. Это, типа, закономерно, да? Обычно приезжают те, кому и звякали. Это логично, но не в случае с Горшком. Проходит секунда, две, три. Почти одновременно открываются обе передних двери. Со стороны водителя машины, которая расположена ближе и, как факт, удобнее для любопытного разглядывания, выходит мужчина, которого Князь наблюдал с Мишей на лавочке в тот злополучный день, когда он, святая наивность, предложил Горшку встретиться и потрещать. Этот мужик под стать Горшку: хмурый сверх меры, но в противовес Мише невысокий и будто каменный. Но это уже и не так важно; вниманием Андрея завладевает третий человек, который кидается в глаза прежде всего из-за выдающегося роста. Он выходит из тачилы двухметровым столбом, откидывает чернявые волосы с бледной рожи, и Андрея посещает бредовая догадка, и чтобы её развеять, он до рези вглядывается в силуэт. Ошибки быть не может, и догадка из разряда бредовых переходит в унылую серую реальность. Из другой машины выходит печально знакомый Андрею громила. Князь совершенно предсказуемо отшатывается от стекла и матерится, прикрыв рот ладонью, следя во все глаза за своим похитителем. Миша подходит к этим двоим без приветствия, сразу начинает что-то темпераментно говорить, раздавать указания. Наверное. Потому что на лицах приезжих ни доли облегчения или теплоты при виде друга, которого могло не стать буквально час назад. Этого Андрею понять не дано. Не стоит, конечно, со своими мерилами нравственности лезть туда, где он нихуя не смыслит, но можно хотя бы не стоять с пресными напряжёнными рожами, будто им всё одно: жив их дружбан или нет. Даже сам он, когда пришло осознание, что Миша остался цел и отделался одной царапиной, не смог сдержать облегчения, которое прочитывалось по лицу. А эти?.. Его мысль перебивает Лось, который поднимает взгляд и останавливает его на машине. Внимательно скользит им по окнам, и Князь судорожно радуется, что сел назад, потому как спереди все стёкла обыкновенные, а сзади с тонировкой. Рассмотреть его можно только в том случае, если подойти вплотную. Не хотелось быть обнаруженным раньше времени. Хотя о чём это он? Не хотелось быть обнаруженным в принципе. Очередной порыв холодного ветра заставляет поёжиться и посетовать на то, что Князь не оделся теплее, хотя и видел, что погода не сахар. С другой стороны, Андрей выбирал одежду, не рассчитывая на приключения. Сжимая между пальцами грубую подкладку Михиной косухи, Андрей надеется поймать немного тепла стряхнувшего вещь хозяина, который стоит теперь на промозглом ветру в одной чёрной лёгкой кофте и не испытывает видимых неудобств, будто в него встроена портативная печка. Или предположение Андрея о хладнокровных верно. Миша стоит на расстоянии. Андрей не разбирает его слов, но думает, что Горшок нападает. Князь безотрывно следит за его живой мимикой, запечатляет в памяти образ. Горшок выглядит очень… Эмоциональным мужчиной. Жёстким, властным, на грани. Михаил Юрьевич тем временем кивает в сторону кустов, и зудящее любопытство в Андрее пересиливает здравый смысл. Конечно, не стоит так делать, надо бы польститься на слова Горшка о том, что он исчезнет из его жизни, ведь Князь сел в машину, а обещания следует сдерживать, если ты не трепло, а ровный пацан и живёшь по понятиям. Значит, думается Андрею, это, по сути, их последняя встреча, но даже это не умаляет трепещущего любопытства. Наплевав на глас разума, Князь не может удержаться и аккуратно приоткрывает окно, усиленно прислушиваясь. И наконец, до него долетают обрывки голых фраз, не одетых в контекст, что основательно затрудняет понимание. Картина никак не складывается в голове. — …километров через сорок болото, вы знаете, что делать. — Миша кардинально меняется. Буквально за считанные мгновения ни дружелюбия, ни улыбки, натянул карнавальную маску. Позже приходит стрёмное понимание, что, возможно, он её не натянул, а снял. Становится очень неприятно. Ощущение, будто Князь вляпался в грязь с двух ног. Он чувствует себя обманутым, хоть и не имеет на это никакого права. — Я не понимаю, для чего тебе это надо… — Если делаю, значит, надо. Давайте без лишних разговоров, лады, ё-моё? Неизвестно, сколько времени у нас есть… Мы уедем, а вам останется навестить… Досадливо сморщившись, Князь откидывается на спинку. Почти весь диалог алчно пожрал ветер, который не на шутку разошёлся. Видимо, к дождю. Андрея пробирает очередным приступом озноба, он лязгает зубами и в следующий раз, когда решает посмотреть в окно, понимает, что вся троица уверенно шагает к машине, в которой всё это время мается он. Громила в руках тащит цыплячье-жёлтый трос, собираясь брать покорёженный автомобиль на буксир. Выходить не хочется, равно как и сидеть тут дальше. Собственная беспомощность, которая в этот момент ощущается наиболее ясно, сильно нервирует, заставляет оставшиеся в живых нервные клетки в преддверии собственной кончины конвульсивно дёргаться, а Князя — обкусывать щёки до крови и от души скрежетать зубами. Прихватив многострадальный портфель, Андрей, не дожидаясь, пока ему аки принцессе распахнут дверцу сказочной кареты, что после двенадцати пополудни превратилась в решето, дёргает расшатанную ручку и выползает наружу: с портфелем и чужой косухой наперевес. — Реник, захлопни пасть, а то муха залетит, — Горшок опережает Лося, который, разумеется, тоже узнаёт свою несостоявшуюся жертву с полувзгляда. Он хочет как-то высказаться, судя по ехидному излому губ, не самым приятным образом, но не успевает. — Марш в машину, — это уже адресовано Князю. Подобный тон звучал сегодня, и Андрей не решается его ослушаться дважды. Строит рожу кирпичом и, хромая, плетётся к машине, что стоит поодаль двух других. Его провожают три пары заинтересованных глаз. Князь даже представлять не хочет, что каждый из тех троих в этот момент думает. Андрей занимает заднее сидение с расчётом на то, что ему удастся там расположиться более-менее с комфортом, хотя бы потому что лишних вентиляционных отверстий, наделанных пулями, нет. Тяжело приваливается виском к тёмному стеклу, даже не оценив по достоинству приятный запах салона дорогой машины. Андрей прикрывает глаза и отворачивается от трёх мужчин, что корячатся с негодным дырявым корытом. Похоже, в болоте, что тухнет за сорок километров отсюда, тачку собираются с концами утопить. Туда ей и дорога. Из полудрёмы Андрея выдёргивает хлопок двери и поток проникшего в салон воздуха. Это Горшок занимает водительское кресло. Автомобиль упруго пружинит. — Скучал? — глядит назад, внимательно изучает измождённую фигуру Князя. — Вижу, что скучал, ё-моё, — беззлобно кокетничает Горшок и поворачивает ключ зажигания. Обратный путь начинается с молчания. Ни на грамм не солгав, Князь радуется возможности перевести дух. Заправка мелькает на периферии: неприятнее всего врезаются в память обагрённый асфальт и ярко-голубые могильные ограды. Если посмотреть левее, можно заметить мусорку из пошедших в утиль венков и запылённых искусственных цветов. Князь морщится, сжимая чужую куртку сильнее. Он хочет домой. Едут обратно они на порядок дольше, потому что Миша не гонит, будто на ракетной тяге, а превышает лишь едва-едва. Князь не думал, что цифра, основательно перевалившая за сотню на спидометре, будет казаться ему вполне приемлемой. Полноценно уснуть у него не выходит. Укачивает, конечно, но Андрей нарочно держит глаза приоткрытыми, наслаждаясь тёплым воздухом, что слабыми потоками достигает замученного, отсыревшего до каждой жилки тела.

✷

В один момент Горшок приоткрывает окно. Тянется за пачкой сигарет, что лежит подле ручника, а потом по привычке хочет вынуть из кармана зажигалку, да кармана не оказывается под рукой, как и зажигалки. Андрей не обращает внимания, не до того ему, но Миша, вздохнув тяжко, закрывает окно. Как кнопку, отправляет сигарету обратно в коробку, уверенный, что Андрей уснул. Он не будит его, чтобы требовать куртку обратно, как и не просит порыться в карманах самостоятельно, чтобы получить зажигалку. Князь всё же закрывает глаза, ни о чём не задумываясь. Он не догадывается посмотреть немного выше, иначе бы увидел, как через зеркало Миша беспрепятственно таращится на него.

✷

Князь пропускает момент, когда их застаёт дождь. Андрей чувствует, как машина замедляет ход, стихает гул колёс. В лёгком недомогании раскрывает глаза, и первое, что просекает, — это не сон. Не кошмар, точнее. Миша, дёрнув ручник, задумчиво барабанит пальцами по истёртому рулю. — Проснулся, а? Прибыли, — голос звучит глухо из-за долбящих по стёклам, капоту и крыше острых капель-стрел. Горшок неподвижно сидит в сером мышином свете, как памятник очередного модерниста. — Я не спал. — Андрей протирает слезливые сонные глаза со сжавшимся в точку зрачком. — Не пизди, храпе-ел на весь салон, аж уши заложило! В ответ Князь тянется и недовольно кряхтит. Подтягивает ближе портфель, уныло взирая на расплывающуюся местность через экран стекла. Небо почернело. Налилось пресными слезами и теперь низвергало их на грешный город, словно окропляя его святой водой. Небо пенилось в лужах, пыталось изгнать всех бесов, заполонивших улицы. — Ну… Спасибо, что ли? — Андрей неловко протягивает куртку обратно. — Пожалуйста, — без интонации говорит Миша. — Я пойду? — голос едва не тонет в звуках падающей воды. — А чё, хочешь остаться? — изломав брови, серьёзно спрашивает Горшок. Его голова теперь развёрнута вполоборота, являя Князю точёный профиль с покатым лбом и прямым носом. Андрей смотрит, пока это не становится странно, а потом, не найдясь с ответом, жмёт плечами. — До свидания. — Он устал, а странные слова, скорее всего, бесцельно брошены Мишей на ветер. — Счастливо. — На Андрея набрасывается жалящий дождь. Андрей, хромая, отбегает от машины. Ловит непослушными ногами глубокие, мутные от пыли лужи и, остановившись под козырьком над подъездной дверью, уже привычно оборачивается, наблюдая черноту окон и дальний свет фар, который пробивается сильно вперёд сквозь потоки, в которые сливаются капли, прежде чем разбиться оземь. Андрей провожает автомобиль долгим взглядом и только потом заходит в тёмную, пропахшую кошками и отсыревшим камнем парадную. Неплохо прямо сейчас придумать правдивую историю, объясняющую его внешний вид.

✷

— Мне неинтересно, как так вышло!.. — рык оглушает комнату. Посетитель, осознавая, что злоба направлена прямиком на него, вжимается в антикварный стул, пытается слиться с обстановкой, но выходит у него отвратительно. Для соответствия таким дорогим интерьерам нужно быть кем-то покрупнее рядового киллера «в свободном плавании». Громоздкий и нескладный Бивень хорошо бы смотрелся с простреленной черепушкой, где-нибудь в канаве на окраине Петербурга. — Жорж, братуха, ты это… не гони волну давай. Разве дело так базарить с партнёрами? Всё в ажуре, бля, мне б только ещё чуток времени… — Плюгавые гляделки бегают по вещицам, которые приглянулись в прошлый раз, но уже не прикидывая их дороговизну, а демонстрируя хозяину весь ужас, в котором маринуется гость. — Партнёрами, сука?! Ты охуел, баран? — Врезавшись руками в стол, Жорж подаётся вперёд, а Бивень, наоборот — назад. Ножки вычурной табуретки взвизгивают. Бивень блеет: — «Оу-оу-полехче!». Глотку сдавливает лоскут подранной гордости. — Ты злишься, конечно, брат, я сам всё прекрасно понимаю, такой жирный окунь с крючка сорвался… — Злюсь, уёбок? Злюсь, говоришь? Я в бешенстве! В стену, рассекая воздух рядом с виском и ухом умудрившегося уклониться Бивня, с убийственной скоростью летят старинные часы. С грохотом те врезаются в стену, звонко, с сочным, хрустким звуком выпадает стекло, разлетаясь по полу осколками, а стрелки всё равно продолжают неторопливую поступь, только вот секундная постепенно замедляет ход. Тик-так. Тик-так. Тик-так. — Харе басить, братуха, ты меня уломал влезть в охоту на конторского, бля! А я чё? Я на камикадзе похож?! Совсем, чё ли, ебанулся? Соваться в этот гадюшник с голой жопой?! — в исступлении блажит Бивень, до посинения впившись пальцами в край стула, приминая обшивку, пропитывая её липким потом. Он загнанно дышит через приоткрытый толстогубый рот, разбрызгивая слюну, словно бешеная псина. Глаза наливаются кровью, а за спиной раздаётся звук, с которым пистолет снимают с предохранителя. Видимо, его тут и пристрелят, как больную шавку, расплескав мозги по хрустальной пепельнице. — Хуйня! У тебя на руках была вся информация, ты знал, на что подписываешься, и уже тогда зассал, а вписался тупо из-за жадности, пока не прозрел, что не по зубам. И слился, как крыса, — с презрением выдаёт Жорж, усмиряя пыл и присаживаясь в кресло. Он машет рукой молчаливой статуе за спиной, выстрела не грянуло. По затылку и вискам Бивня струится горячий и мерзкий пот, взгляд бегает. Тик-так. Тик-так. — Я хотел вызнать, чё как у них, — скашивает глаза за спину. В расширившихся от страха зрачках мелькает блик от воронёной пушки с глушаком. Оправдание звучит бессмысленно, Жорж кривится, будто всё это время сидит рядом с кучей дерьма. — Меня не ебёт, чем ты занимался весь оговорённый срок. Хоть блядей ебал по баням, хоть рыбачил. На здоровье, мне похую. Ты должен сделать всё быстро и чисто, только поэтому я тебя и нанял, у меня не было сомнений. — Жорж пренебрежительно откидывается на спинку, барабанит пальцами по подлокотникам и мельком смотрит на календарь, где осень идёт на убыль. — К концу осени на моём столе должна быть башка Горшка. Когда я говорил «к концу осени», то имел в виду не последний день ёбаного ноября, я рассчитывал, что ты и сам дойдёшь. Ни башки, ни тебя в квартире, адрес которой ты назвал моим ребятам. Как мне это понимать? Бивень тяжело сглатывает, отвечать ему нечего. Думал, по старой памяти Жорж ему простит косяк. Максимум по башне настучит, а тут по-серьёзке намечается. Надо было отказываться от этого проклятого дела, и хер бы с ними, с бабками. — Ты взял бабки, выторговал время на подготовку, а чё в итоге? Горшок живее всех живых разгуливает по городу. Ты, Бивень, пиздабол. Нехорошо так поступать, не по понятиям. — Жорж в молитвенном жесте складывает руки, щурится и теперь выглядит на свой возраст — гораздо старше, чем может показаться на первый взгляд. — Я по-хорошему хотел, а ты меня так подставляешь, некрасиво выходит, Бивень, — вкрадчиво подытоживает он и тянется за пистолетом. Бивень моментально подскакивает, хочет выбежать прочь, но шкаф-телохранитель преграждает выход собой, поднимает пушку. Это конец, думает Бивень и мечется по комнате загнанным в ловушку животным. Загребая пятками, отступает, но не знает, куда деться. Он между Сциллой и Харибдой: два пистолета, которые с радостью выпустят рвущиеся из своих жерл пули. Дело за Жоржем и шкафом не постоит, расстреляют и не пожалеют дорогой паркет, который потом придётся отмывать от мозгов и крови, которая обязательно просочится сквозь щели в дереве и навсегда там приживётся, накрепко вплетённая в волокна древесины, как атласная лента в девичью косу. — Ты сам виноват. За ошибки надо платить, — будто извиняясь, Жорж склоняет голову к одному плечу. — Не пиздел бы и дальше жил свою никчёмную жизнь. — Издевательски провожает дулом жертву, держит на мушке. Бивень вправо, и чёрное всевидящее полое око за ним. Тик-так. — Жорж, Жорж, ну ты чё? Братан, да ну я же это, — бьёт себя в грудь, чуть не падая на колени, — сто лет знакомы! — голос даёт петуха, срывается в фальцет. — Не смешно нихуя, прекращай бесогонить, всё порешаем! — Жорж качает головой. — Теперь это не твоя забота. И прекращай балаган разводить, торгаш. — Второй металлический щелчок. Спиной Бивень упирается в стену, лопаткой ощущает резную раму картины. — Стой! — истошный вопль звенит, всё стекло в комнате резонирует с ним. — Стой, стой, блядь! Я тебе нужен! — В глазах Жоржа сверкает алчное любопытство. Дуло ослабевает напор, но напряжение возвращается — Бивню не верят. — Перед смертью не надышишься, — отрезает Жорж, но не давит на спусковой крючок. Бивень цепляется за единственный шанс. — Ты же заинтересованная сторона, так? Дело не в рынке и не в конторских интересах, те насрать на похоронные дела и лесопилки эти ебучие, — тараторит Бивень, искренне веря, что смерть перестаёт дышать в затылок. На самом деле он не подозревает, что с утроенной силой роет себе могилу вилкой. Лицо Жоржа приобретает гранитно-ледяное выражение камня, но вот глаза злобно разгораются. — Он тебе с девяносто второго заноза в заднице… это ж Горшок со своими шестёрками Англичанина порешал тогда, на промзоне… Ну и долго же тогда сюжеты по ящику крутили. Ты, братка, тогда сам не свой шастал, а когда кислород начал перекрывать, поздно было. «Контора», хуем мотанная, на слуху у всех уже вертелась, — расслабляясь, говорит Бивень, отходя от стены. Видит, что пистолет дрогнул и опустился. — А потом они ещё и клуб на твоём районе взялись крышевать. Ну не ублюдки, да?.. Прокуренная комната всё ещё душит. Бивень говорит отрывисто, сбивается, бегает взглядом, но угроза жизни уже не висит так остро. — К чему ты клонишь? — А к тому, к тому! Узнал я кой-чё, — шипит Бивень, понижая голос и облизывая одеревеневшие губы. — Мы ж братаны, Жорж, мы ж прошли через такое, бля, что сморкачам не снилось… я зла не помню: ты быканул, я слажал, с кем не бывает? — Жорж молчит. Смотрит Бивню в глаза пригвождающим стылым взглядом. В прошлый визит, как только дело дошло до цены, Бивень говорил по-другому. На ходу переобулся. — Я тусовался с твоими ребятами, — доверительно приближается, заискивающе смотрит в глаза. — Ну и, эт самое, по-дружески попросил их приглядеть за элементом этим, так, ничё такого, просто позырить, чё он там, как… И знаешь, чё надыбали? Ты прикинь, с ним пацан какой-то трётся! В кафехе сидели пиздели, — с больным восторгом повышает голос Бивень. — И? — подгоняет. Давит интонацией. — Да ты не врубаешься?! С твоего района, с Купчаги кадр! — А вот это уже интересно. — Пацаны твои не промах, хотели выловить его, перетереть, — припадочно усмехнулся Бивень, выделяя последнее слово интонацией. — А хуй там плавал! Прискакал Горшок со своим ручным собачонком и впрягся за него. Такие дела, Жорж, крутят у тебя под носом, — сипит Бивень и от нервов обдирает пальцы от заусенцев, как третий раз ждёт приговора судьи, чесслово! — Я тебя услышал. Только ответь мне, какого хуя ты в последний свой выход шороху навёл? Чё за балет-лебединое озеро у кладбища? Тебя, дебил, вычислили ещё тогда, когда ты моих ребят за пиздюком послал, Горшок уже тогда примчался его спасать, — не поменявшись в лице, Жорж кидает ещё один из репертуара тяжёлых взглядов. Слова «последний выход» звучат не обнадёживающе. — Пацан в шараге учится, вот чё выяснили, а этот перец, видимо, догадался, что перед тем, как к ему лезть, мы, эт самое, щенка его прижмём… Сам понимаешь, я подыхать не хочу, прознай я чего о планах конторского, то тогда и действовать можно. Этого бы прибил по-тихому, и дело с концом, пацан по-любому же крыса, недаром Горшок сюда зачастил. — Жорж внимательно слушает, и взгляд его холодеет по мере рассказа. Много нового он не узнаёт, но даже те крупицы информации, что высыпаются из Бивня, как из дырявого мешка, для него в крайней степени опасны, потому что грамотно распорядиться информацией он не сможет. Его судьба уже предрешена, Жорж не допустит ошибки, оставив его в живых, просто это может немного подождать. — Любопытно, — тянет Жорж. — А то, — посмеивается Бивень, стреляя нервными глазами на дверь. — Я вижу, ты хочешь уйти. — Пистолет грубо звякает о столешницу. — Хуй с тобой. Вали, это твой первый промах передо мной… — по его губам скользит тень убийственной усмешки. Бивень оживляется: пыхтит, дёргается к нему, пока накатывает чувство, но увидев предупреждающе выставленную ладонь, быстро приходит в себя и ограничивается пылкими благодарностями. — Спасибо, Жорж, братуха, я те… да я тебе всё чё хош… — Жорж, поведя бровью, мрачно указывает взглядом на дверь, желая поскорее выпроводить Бивня. — Понял, принял, очи твои ясные меня больше не, э… не узреют! — Бивень подрывается с места и, будто бы не до конца веря в своё счастье, полубоком убегает из комнаты. — Не провожайте! — Это твой первый промах передо мной. И последний. — Телохранитель издевательски кривит губы. — Пригласи ко мне Клауса.

✷

— И почему же меня используют как ломовую лошадь? — скептично интересуется Саша, поправляя очки и пригибаясь в коленях. Поручик не ведёт и бровью. Да, задание у них смехотворное. Попасть на территорию «субъекта» и в ритме вальса завершить дело, подкинутое им Горшком накануне. Ничего нового, ничего такого, чего бы они уже не делали. Как два пальца обоссать. Ренегат, несмотря на шутливый тон, не выглядит бодрячком, скорее измождённым тухлячком не первой свежести. Поручик даже принюхивается более тщательно, паров перегара не унюхав… вообще ничего не унюхав, будто рядом стоит привидение. — Потому что. — А, ну да, конечно, как я мог забыть. — По его лицу скользит тень: она омрачает черты, затягивает серые глаза свинцовой тяжестью. Поручик вдруг ощущает лёгкий разряд тревоги, который ему передаётся от Сани воздушно-капельным путём. Не продолжая разговор, Ренегат с пресной физией выставляет ступеньку из сложенных ладоней. Бездумно упирается спиной в высоченный каменный забор, молчаливо предлагая перейти к делу. Александр подходит ближе. И прежде чем просто поставить ногу, он, примеряясь, обнимает ладонью крепкий бицепс Сашиной руки. На блёклый, удивлённый взгляд ничего не отвечает, а потом, занеся ногу, уже обеими руками упирается в широкие плечи, мельком заглядывает в окантованное напряжением лицо. Ладонь, скорее в шутку, кладёт на чёрную макушку. Коротко треплет, заземляет Сашу. Ренегат привычнее улыбается, в глазах за очками сверкает язвительная хитринка. Александр с чувством выполненного долга хватается руками за каменный край забора, дожидается, когда Ренегат мощным рывком направит его вверх, и повисает. Подтянувшись, перебрасывает ногу, усаживается на забор, как на коня. — Высо-око сижу, дале-еко гляжу! — сложив ладони рупором и задрав голову, Ренегат цитирует старую сказку. — Ну? Как тебе смотреть не снизу вверх? — Пасмурное небо в глазах проясняется. — А. Так вот в чём дело. Тебе атмосфера на мозг давит. Я думал, ты хронический идиот, а тут дополнительный фактор. Сочувствую, — коротко чеканит Поручик, но совсем не злобливо. В той манере, в которой им привычно перешучиваться, противостоять. Ренегат приоткрывает умно-занудный рот, но Поручик не даёт вернуть колкость. — Я открою. Иди к воротам. Александр ловко спрыгивает за каменную ограду, будто ныряет в чужой двор, а Саша перебирает ледяными от переживаний пальцами, сжимает руки в кулаки. Вот с самого утра у него поганое предчувствие. Не к добру это всё. Прижимаясь к забору, пытаясь абстрагироваться от дурных предчувствий, Саша касается волос, где буквально только что побывала чужая ладонь. Ощущая себя не только параноиком, но и помешанным, Ренегат останавливается у ворот. Через них перепрыгивает отчётливый лязг металлического прута, что умело выдергивают из петель, как ремень из шлёвок. Поручик приоткрывает дверь и, кивнув в сторону типичной дачи, приглашает присоединиться. Под ногами мешается сырая земля и посеревшая трава, Ренегат врезает глаза в небо, косится по окнам — ничего. — Пошли. Закончим это, доложим Горшку и… — Напьёмся, — тихо, но уверенно говорит Ренегат и, проходя, прикрывает дверь, посильнее дёрнув её на себя. — С какой радости? — Где ты видел, чтобы люди на радостях пили? — Повсеместно. Мы в Рассее, — Саша улыбается. И не поспорить. Унылый и безрадостный пейзаж вкупе с погодой действуют на настроение и нервы не лучшим образом, нагоняя осеннюю хандру. Поручику вроде как нормально, его настроение стабильно, независимо от погоды, а вот у Саши с этим дело обстоит иначе. Кирпичное строение не выглядит приветливо. Их тут, как и во всех остальных домах, не ждут и надеются никогда не увидеть. Поручик и Ренегат те гости, которым не радуются даже тогда, когда они уезжают, по одной простой причине: потому что радоваться становится некому. Крадучись, они добираются до входа. Ренегатом овладевает странное чувство дежавю: когда-то не так давно с ними уже происходила практически такая же история, только тогда они были знакомы гораздо хуже и про совместную попойку речи не шло. — Может быть, и напьёмся, — внезапно выдаёт Поручик. Саша удивляется. Сколько воды утекло с того времени? — Ого, что за праздник? Я же не серьёзно… Ну, то есть ты не должен… — Я понял. Но это попахивает алкоголизмом, — к концу фразы они поднимаются на растресканное крыльцо и обнаруживают неприятную находку — железная входная дверь приглашающе приоткрыта. — Как думаешь, он ждёт гостей? — И вот разговор из бытового превращается в сдержанный рабочий. — Очень вряд ли. — Ренегату, как маленькому, хочется вцепиться в рукав Александра и заканючить. Всей душой, или чё там у него на её месте, хочется, да колется. Он уже давно не пиздюк, и Поручика не проймут его подслеповатые несчастные глаза, как ни старайся. — Выглядит как ловушка, — выдаёт самое очевидное из возможного. Поручик хлопает глазами, видно, хочет аплодировать его гению, но удерживается. А то он не знает, как это выглядит. Потянувшись за пистолетом, держа руку на поясе, Александр молчаливым жестом велит Саше отойти с прохода. Поручик поднимает руку с тэтэшником. Ренегату кажется, что Пор мог стать силовиком: с ноги врываться в притоны, выбивать стёкла дубинками, чтобы потом возюкать мордой по полу таких, как они сами. В этом мире где-то что-то определённо пошло не по плану. Напрягшись, будто перед прыжком, Поручик выходит вперёд. Скользит внутрь, где первым делом его встречает гробовая тишина и ничего больше. Даёт знак Ренегату оставаться снаружи и осмотреть двор. Саша без пререканий и без энтузиазма выполняет. Всё спокойно на первый взгляд, но это обманчиво. Испытывая острое желание поскорее убраться, Ренегат осматривает двор. Обыкновенный участок: покосившийся сарай и дом, куча какого-то хлама, самодельные качели на суку ржавого каштана. Упав в свои мысли, Саша на автомате заглядывает во все проушины. Наверное, он напоминает кота, которого привезли на новое место и выпустили. Сарай оказывается закрыт, что неудивительно, учитывая, к кому они приехали. В неприметной развалюхе может найтись много интересного, что при обнаружении сыскарями с лёгкостью обеспечит пару пожизненных сроков владельцу награбленного добра. Подёргав изъеденный коррозией замок, Саня думает: «Хрен бы с этим сраным сараем, Поручик там провалился, что ли?!» Обходит дом по кругу. Окна закрыты, все как одно занавешены. Что ни дом, то обязательно параноик-хозяин. Не теряя лишнего времени, выполнив поручение, Саша торопится зайти внутрь. Просачивается во входную дверь, и ему хватает нескольких шагов, чтобы понять причину безмолвия, сдавившего перепонки. Поручик стоит, склонившись над трупом, распростёртым в поломанной позе. На рубахе, в которую облачено тело, расплывается несколько ярко-алых пятен. Кровь пропитала рубаху так обильно, что разглядеть в сплошной луже несколько пятен можно только если всмотреться. Ренегат, на собственное горе, так всматривается, что ощущает волну омерзения и дурноты. — Что это значит? — не своим голосом спрашивает Ренегат, блюдя дистанцию, но зачем-то вытягивая шею. Поручик молчит и распрямляется. Невооружённым глазом видно, что ему не нравится положение, в котором они оказались. — Проверь комнаты. И чердак, — глухо распоряжается он. — Ты думаешь, что?.. — Александр кивает прежде, чем Саша завершает мысль. Да, Поручик думает, что они здесь не одни. Тревожное предчувствие достигает вершины. У Саши спирает дыхание и колотится сердце, вспенивая кровь до состояния клейкого мусса. Унимая головную боль, что мерно пульсирует в затылке, едва не впечатавшись лбом в косяк, Саша, не видя белого света, переходит в другую комнату, оставляя Поручика с остывающим трупом. На него производит сильное впечатление догадка, что убийца может находиться ещё здесь, более того, что ему «посчастливится» его отыскать. Оставив зазор между косяком и полотном, он решает следовать указанию Поручика, чтобы поскорее свалить отсюда. Как-то Александр обронил, что имеет представление, о том, что происходит с телом после смерти, не только на словах. Откуда и при каких обстоятельствах он узнал, Ренегат уточнять не решился. Впрочем, это ожидаемо. Учитывая, что после сокращения Поручик делал гробы. Он оказывается на кухне. Из крана течёт пунктирная струя воды, под столом валяется опрокинутый стул и разлитая кружка чая. Обернувшись и поглядев на ручку одной из тумб, Саша замечает на позолоте подсохшую кровь. Кровавые следы также тянутся по поверхности столешницы. Следы борьбы налицо. Пройдясь взад-вперёд, привычно оглядевшись, Саша стирает испарину со лба, уже открывает рот, собираясь сказать, что здесь всё чисто, почти толкает дверь, как вдруг… — Руки! — Поручик, не поменявшись в лице, медленно встаёт, показательно держа руки на виду. Ренегат каменеет в соседней комнате; невидимый, незамеченный третьим человеком. Он плотно, со страхом сжимает губы. Сдерживается. Сорваться — значит совершить тупейшую ошибку. Одно лишнее движение, и Поручику хана. Поручик, стоит отдать ему должное, не смотрит в сторону кухни, которую по счастливой — хотя это как посмотреть — случайности осматривал Саша. — Где второй?! — Человек не стоит на одном месте. Вертится, как скользкая змеюка. Машет башкой, чтобы не быть застигнутым врасплох, и Саша из-за этого беспомощен. Поручик же, напротив — невозмутим, смотрит не на мужика перед собой, а куда-то сквозь, в лучший мир. Уйти от пули в упор равно чуду. Саша достаёт пистолет. Оружие ложится в дрожащую потную руку. Он решает выходить, Поручик верняк знает, что делать. Эта надежда рушится сразу же. Всё обрывается, когда пол скрипит под грузным шагом Ренегата. Саша смотрит на Поручика, как кролик на удава. Одними губами Александр шепчет: «Стреляй».

✷

Это должно случиться. Рано или поздно. Глупо рассчитывать, что, заплывая в этот брод, получится выйти сухим из мутной воды. А Поручик ему не мозгоправ. Он самый обыкновенный мужик, что большую часть жизни вкалывал на заводе и явно не страдал такой хуйнёй, как Ренегат. В умной книжке Саня прочёл, что в определённый момент, который сознание расценит как слишком травмирующий, подсознание непременно подсунет сюрреалистичное ощущение, будто и не он вовсе главный участник. Вот и сейчас всё происходящее Саша видит, как в фильме: от третьего лица и в замедленной съёмке. Он разряжает обойму в живого человека прежде, чем тот успевает что-либо понять. Реакция срабатывает безотказно, не задействуя мозг, чистая механика. Не зря же он стерпел столько замечаний насчёт ущербной техники стрельбы?.. Первый выстрел прошивает грудину. Проламывает кость, с влажным звуком затихая где-то в мягких тканях. На втором рука дрожит, и дуло ныряет вниз, словно ласточка, уходящая в пике. Саша попадает в таз и органы мочеполовой системы. Третий выстрел приходится в пол. Человек заваливается в бок, ловит виском угол стола и, оставив за собой алый росчерк, насовсем затихает, раскинувшись по полу в неловкой позе, с подвёрнутыми под себя руками и чёрно-красной лужей крови, стекающейся из обеих ран в сплошное озерцо. Рядом остывают дымящиеся гильзы. Мир приходит в движение, когда Поручик обходит труп, а Саша роняет тяжёлый, как гиря, пистолет, хватается за волосы и безумно вращает глазами, не до конца соображая. Ему мучительно страшно, другие эмоции теряются, отходят на второй план. Ренегат, не моргая, смотрит на дело рук своих, потом на Поручика, который молчит. Саша пятится и пинает пистолет. Пушка вертится волчком и, стукнувшись о ножку стола, замирает. — Уходим. — Грубые, но сейчас почему-то никакущие руки Поручика волокут его подальше от кровавой картины. Из-за шока Ренегат не находит сил отвести прилипший к трупам взгляд. Смотрит до помутнения, — а потом на руки. Крупные ладони со скрюченными судорогой пальцами напоминают отрубленные и бескровные куриные лапки.

✷

Поручик, обхватив Сашу за пояс, ощущает, как под рукой сокращаются каменные мышцы, выдавливая истерику наружу. Выталкивает его в коридор и захлопывает дверь, отрезая путь в другую комнату. Ренегат без поддержки подозрительно пошатывается и, если по чесноку, напоминает Пизанскую башню. Оцепеневший взгляд распахнутых глаз, дрожь в непослушных руках… Он ещё не до конца осознаёт произошедшее. Сашу рвёт, складывая пополам. Поручик с пониманием отворачивается. Когда Ренегат разгибается и вскрикивает, утирая рот рукавом, Поручик быстро подходит к нему, чтобы привести в чувство. Не время сейчас и не место, чтобы давать волю эмоциям. Да, так вышло, ничего теперь не сделать. Вон, Яха тоже совсем недавно примерил на себя эту новую роль, и ничего, смирился и живёт, потому что понимает, что тут по-другому никак. Не полюбезничаешь. А Саша старше, у него, по идее, психика поустойчивее должна быть, а на деле его «устойчивая» психика неустойчиво шатается, а гибкая Яшина способна прогнуться без последствий для разума. — Нет! Нет-нет…! — Поручик кривится. Зачем это? Ну неужели Сашка не понимает?.. Нет. Это он не уберёг. — Слушай. Слушай сюда, — свирепо рычит Поручик, встряхивая Саню, будто собираясь вытряхнуть душу, как картошку из дырявого мешка. Поручик смотрит в уменьшенные из-за линз глаза, в которых стоит мутная сверкающая пелена из постыдных слёз, но Ренегат не в силах с собой что-либо поделать. — Возьми себя в руки. — Сжимает пальцы в чёрных волосах, натягивает сильнее, чем следует, дёргает, вырывая отдельные волосинки, путающиеся между пальцев обугленными проволоками. — Намотай сопли на кулак и перестань скулить, как течная сука. Твоя тонкая душевная организация никого не ебёт, понимаешь? Откуда в Поручике столько силы, остаётся для Саши настоящей загадкой. Его без перерыва трясёт, а из горла рвётся ужасный скорбный вой, заглушающий любые связные мысли. Вой, впрочем, остаётся невыплаканным — Поручик затыкает его, мозолистой ладонью крепко придавливая губы к зубам, замыкая воздух в глотке. Поручик злится из-за страха. Он не знает, что говорить и что делать, ему не нравится видеть Саню таким. Ренегата коробит от боли, стыда и чувства смертельной вины перед убитым собственными руками человеком. Саша теряет ориентацию в пространстве, его ведёт в сторону от подобравшейся к поверхности немощи. По раненому, больному взгляду Поручик понимает, что Ренегат многого и не ждёт от него, но при этом никак не может ожидать и подобного. Становится противно от самого себя, и Александр кривится, бегая глазами между разверзнувшихся воронок, скосивших от обиды зрачков. Он неосознанно усиливает напор руки в волосах, но останавливается, когда Саша хмурится, болезненно заломив брови. Ренегат хочет взять себя в руки и перестать позориться, но острая, ничем не прикрытая боль и обида срывают стоп-кран. Слёзы стекают по полотняно-белым щекам, путаются в пушистых ресницах, оседают на оправе очков, которая врезается в кожу. Долго смотрит на Поручика и молчаливо спрашивает: «За что ты так со мной?», — и Александр не выдерживает: отталкивает Сашу от себя. Ренегат знает — у него нет на это права, но он чувствует себя отвергнутым. Поручик сплёвывает, отходит от покачнувшегося Саши, как от прокажённого. Он врубается, как это выглядит в чужих глазах, но не может взять и объяснить, что зол и испытывает неприятие к ситуации, ведь нихрена нельзя сделать. Пообещать, что такого не повторится? Чёрта с два. Брехня. Всё худшее ещё впереди. Его показная неприязнь к искренним слезам добивает Ренегата, сковывает сердце ледяными тисками, отдирает от артерий, вен, сосудов, оставляя заиндевелой ледышкой бултыхаться в грудной клетке. Саша спешит отвернуться и трясущимися ладонями приподнять очки, чтобы стереть слёзы. Он сгибается под тяжестью совершённого преступления и втягивает открытым ртом мерзкий спёртый воздух, а тот встаёт колючим комом, из-за чего выходит уже не хрип, а стон. Бессильно сжимая кулаки, Поручик твёрдо решает, что сейчас самое время отдать должки за все те случаи, когда Ренегат оказывался рядом именно в тот момент, когда ему была необходима помощь. Поручик не знает, что говорить. Какие слова способны утешить? Глухо матюгнувшись, Поручик снова подходит к Сане. Чтобы не усугубить то, до чего он уже довёл Ренегата, Александр покрепше стискивает зубы и обходит Саню, чтобы заглянуть в лицо и обнаружить на нём мучительную в своей болезненности гримасу. Чувство злющей вины поднимается изнутри приливом. Поручик становится вплотную. Он готов к тому, что Саша шарахнется: разозлится, полезет драться в конце концов. После жестоких слов это закономерно, но тот остаётся стоять на месте, удерживая в себе побитый скулёж, будто сраный святой, готовый подставить вторую щёку для удара. У Поручика ноет сердце. Костеря себя, он протягивает руку, чтобы коснуться холодной и влажной от ледяного пота шеи, подталкивает Сашу наклониться. Если Саня не может быть сильным самостоятельно, сильным за них двоих побудет он. Поручик немного неловко стягивает с него очки и, проведя вверх-вниз по коже до линии роста волос, останавливает прикосновение, поймав высокий лоб костлявым плечом в знаке неотёсанной, неумелой поддержки. Они всё ещё не свалили из проклятого дома: вышли из жилых комнат, оставив за спинами два трупа, и отирались теперь в сенях. Ренегат, стреноженный болью и истерикой, и Поручик — картонная декорация, призванная создать видимость отсутствия пустоты. — В первый раз всегда тяжело, — с запозданием, на грани слышимости говорит Александр и в этот раз оказывается готов, когда плечи Саши крупно вздрагивают. Покрепче прижав его к себе, дышит в чёрные кудри. — Тих-тих… Саша бьётся, как воронёнок в клетке, и Поручик всем телом впитывает в себя конвульсии, торопливыми, давшими слабину пальцами перебирает волосы на затылке. Истерику перебивает неясный отчаянный звук, какой издают смертельно раненные звери. Саша цепляется ладонями за Поручика, воет, заглушая плач каменным плечом. — Я не хотел, я не думал, что смогу!.. Саша оправдывается, даже не догадываясь, что Поручик про себя умоляет его перестать рвать душу, надеясь, что когда-нибудь в грядущем, вспоминая этот день, они выпьют за помин души; за всех тех, кто не с ними; помолчат минуту-другую, а потом возьмут пистолеты и уже полноценным, а не хромым дуэтом начнут управляться с теми, кому путь заказан. — Верю-верю. Шуруй давай к машине, Сань. Я щас вернусь. — Отстранившись, Поручик отдаёт Саше ключ и подпихивает к выходу. В этот раз Ренегат не сопротивляется и, волоча ноги, будто на каждой у него по пудовой гире, выползает наружу, где мир пуще прежнего обесцветился. Саша чувствует себя смертельно больным болезнью под названием «совесть». Лекарства от неё нема, и до конца она никогда не пройдёт, будет наплывать обострениями весь остаток жизни, что теперь олицетворяет выражение «стакан наполовину пуст». Земля под ногами — болото. Сам он — трухлявое, изъеденное паразитами бревно. Мысли мешаются с гулом крови в ушах. Как же хреново, думает Саша, пока пытается протолкнуть ключ во вращающуюся скважину. Вне себя толкает дверь и позволяет бессилию засосать себя в салон и вдыхать-выдыхать замшелую болотистую горечь. Взгляд застит пелена, и Ренегат упускает момент, когда возвращается Пор. Справедливости ради стоит сказать, что сейчас он и армагеддон не заметит, если тот начнёт разворачиваться перед ним, как аппликация из детской книжки. — Делать тут больше нехер, — сухо отзывается Поручик и замирает, что-то обдумывая. И вдруг Александр присаживается перед ним на корточки, хмурится и заставляет перепуганное сердце Саши замереть на пару секунд, как глупый моторчик. Ренегат на молчаливый вопрос в тяжёлом взгляде Поручика ответить не в силах, отчаянно прижухнув, сидит, не шевелясь на переднем сиденье, дрожит всем существом на промозглом ветру неверных событий, а Поручик подле него, на кортах, — скульптура, вырубленная из камня, грубо вытесанная чьим-то руками. — Прекращай, слышь. — Александр останавливает занесённую руку на полпути к Саше. Коснуться его? Ренегат как-то подозрительно икает и сглатывает тошноту, подкатившую к горлу, сутулится, надеясь уменьшиться до размеров атома, а там нырнуть в Броуновское хаотичное движение, чтобы раствориться в сумасшедшем потоке. После того как Поручик видит, что физиономия Ренегата опять зеленеет, всё-таки решается и кладёт руку на бедро, заглядывает в лицо, которое Саша никак не поднимает. Поручик сжимает пальцы и чувствует себя болваном. Он и так немногословен, а сейчас в мозг лезет одна матерщина, а он уже нагородил такого, что сейчас лучше заткнуться. Ренегат лживо кивает и усаживается нормально, ждёт, когда Александр захлопнет дверь, и в состоянии, близком к анабиозу, елозит застёжкой ремня — никак не может найти, куда ту всовывать. Он ощущает себя хрупким и невыносимо грязным. Обычно строгие матери грозятся помыть своим спиногрызам рты с мылом за «грязные» слова, вот и ему охота отдраить добела, не пасть, а мысли. Протереть медицинским спиртом, чтобы сжечь нахуй все оголённые нервные окончания и не чувствовать ничего. Поручик, наверное, каким-то неизвестным доселе образом улавливает это и обязательно не одобряет, считая его слабаком и хлюпиком, но Саше… Нет, ему не всё равно, но он хочет, чтобы ему было поебать. — Ты вкуриваешь, что либо так, либо ты и я на его месте? — интересуется Поручик, заводя машину. Ренегат глядит на него дикими глазами и отупело кивает, мёртвой хваткой вцепившись в лямку ремня. — Нихуя ты не выкупаешь, Сань. Ты же знал про себя, что по натуре своей ебанутой — пацифист хренов. Захуя припёрся к Горшку? Тут те не богадельня. — Александр со злостью переключает передачу и выруливает на дорогу. — Я не… я думал, что… — блеет он. — Всё ясно. — И Поручику действительно всё ясно. Ничё удивительного, таких, как Реник, тут каждый второй. Спрашиваешь: «Ты хоть стрелял?», а в ответ: «Да, один раз из самопала. По бутылкам». С той лишь разницей, что подобные элементы не удерживаются в цепи реалий девяностых. Задорно щёлкая, выпадают. Они не функциональны в этой среде, как рыбы, выброшенные на сушу: давятся грязным песком, вздымают жабры пурпурными веерами, не в силах всосать хоть чуть-чуть кислороду, а итог один. Смерть в страшных муках. Ренегат — хитрая рыбка-прилипала. Цепляется на брюхо хищным акулам и сосуществует с зубастыми тварями, пока вот не отклеивается. — Мне предложили дело, — неожиданно твёрдо говорит Саша и избавляется от дрожи в руках, сжав их в кулаки. — Обчистить пивной киоск. — Александр усмехается. Кооперативные киоски поголовно крышевали группировки. Слямзить чё-то оттуда — буквально запихать руку в карман братвы. — Я согласился. Думал-думал, хотел слиться, стрёмно было пиздец… чё, если поймают? Это ж в каталажку упекут. Хорошо, если одно хулиганство пришьют. — «Лучше бы отказался», — думает Поручик, но не перебивает, а слушает внимательно. — Я б один не пошёл… Но денег не хватало нихуя. — Ренегат роняет подбородок на грудь и тяжело прикрывает свинцовые веки, погружаясь в воспоминания. — Замки там хреновенькие были, делов ломиком на пару минут. Я на стрёме стоял, а потом как-то так вышло, я сам не понял… нас спалили, сигналка сработала… А мы чё? Без оружия, тупые пиздюки, друг на друга валить начинаем, как в чехарду: «Он это всё придумал!» — «Нет, он!», — ну, отметелили нас, и встали мы на счётчик, — Саша мрачно усмехается и продолжает: — Доступно объяснили, что такого, как я… что, в общем, меня ждёт, если не достану бабок. — И что дальше? Саша жмёт плечом, как отмахивается от мошкары. — Пошёл машины обворовывать, — с омерзением плюёт Ренегат. — По нужде. Вышел однажды с линейкой, противно так, Сань, ты бы знал. Вскрыл тачку Горшка. Он меня ещё на подлёте, говорит, срисовал, только решил глянуть, чё делать буду. Говорит, подойди я к другой тачке, то лезть бы не стал, а тут вон оно как сложилось, всё один к одному. Миха меня прижал. — Зачем ты лечишь мне это именно сейчас? — Поручик щурится и смотрит на Сашу, он жмёт понурыми плечами. — Мне не с кем этим поделиться. Только Горшок знает всю правду, и Балу ещё. — «А мне надо забить башку чем угодно, понимаешь, Порчик?» — раскатисто гремит в его голове. — Я, когда бардачок открыл, сразу на револьвер напоролся, а там Миха нарисовался с пёрышком, ну и сомнений в том, кто он, не осталось. Первое, о чём я подумал, было, наверное: «Если он меня не пристрелит, то с таким зверским еблетом точно затолкает нож в задницу». Это как минимум! — Поручик усмехается, он понимает, о чём толкует Саня. Строить гримасы Миша мастак. Разных карнавально-венецианских масок в его арсенале жопой жуй. Театр по Горшку плачет. — Но он у вас, оказывается, здравый, когда по вене не шарашит. Два чувака поговорили. Я вывалил, что он хотел, а потом Горшок… пожалел меня, походу. Поверил. Покурил, подумал и отмочил такую хуйню… типа, не хуёво всё до тех пор, пока люди слушают Битлз и трахаются, а всё остальное надумано и можно пережить. Бред же, да? Вот и я подумал… а он записал мой адрес, сказал, чтоб я там был, а то из-под земли достанет. И я был. Через пару дней ко мне пришли ребята от Балу и попросили ехать с ними. Я поехал. Тогда Горшок мне на серьёзных щах предложил стать частью «Конторы». Я согласился и быстро погасил долг. Дальше ты знаешь, мы познакомились: «Юность», первый выезд. — Голос Саши стихает, руки, подрагивая, опускаются на колени. — Лучше бы Миша меня ёбнул. Или ты сам пристрелил. — Ты себя слышишь ваще? Харе! — Поручик резко бьёт по тормозам, и машина глохнет посреди пустой трассы. Сашу бросает вперёд. Он едва успевает выставить руки, чтобы не треснуться о стекло. Поручик за предплечье тянет Ренегата к себе, пальцами впивается в щёки и встряхивает, не выпуская. — И чё тогда?! Я тебя понять не могу. Ты ёбнул отца, мать? Нет? Котёнка своего любимого… Тоже нет? Так какого хуя?! — Саша!.. — Ты сделал всё правильно. Не заставляй меня повторять это ещё и ещё. — Саша тяжело, сипло дышит. — Мне жаль, понимаешь, Сань?! Жаль, — пытается докричаться, грубо обнимает за шею и ныряет носом в волосы, прикрывает глаза, чувствуя, как Саша всхлипывает в ворот его куртки, сжимает ткань и напрягается, отпуская себя вместе со слезами. Поручик знает, что нужно делать, когда в лоб упирается дуло пистолета. Знает, как вытачивать детали на станке, как собирать гробы, но он совсем не знает, что сказать, чтобы Саня не сожрал себя живьём. Отвлекая, перехватывает удобнее за широкую спину. Грубые от долгой работы с металлом пальцы уверенно ложатся на бицепс. — Хорошо, что ты живой, — сорванным голосом в горячке шепчет Саша и не отрывает головы от его плеча. Поручик беспомощно ухмыляется и вздрагивает, когда Саша всхлипывает: глухо, тяжело, высоко, как баба. Блядская жалость сжимает существо. Сцепив зубы, Александр проводит рукой выше, касается тёмных волос и в порыве слепой, накатившей приступом нежности отводит упругие кудри от лица. Ренегат, как ребёнок, пытается спрятаться, но Поручик не даёт, тяжело вздыхает. Саня ведёт плечами, и волосы вновь закрывают лицо, скрывая его от белого света и чужих внимательных глаз. Александр оказывается совсем рядом, наклоняется и уже настойчивее отводит волосы. Загораживает собой от света, что льётся через лобовое стекло. — Посмотри на меня, — понижает голос до доверительного шёпота. — Если ты стремаешься, что меня шокируют красные глаза, то нихуя. Саша вертит головой, судорожно его обнимает, будто опасается, что Поручик оттолкнёт, но этого не случается. У Сани ледяные от нервяка ладони и нос, которым он тычется в шею. Поручик, к своему удивлению, находит это трогательным. Обнимает за плечи, устраивает ладонь на крепкой шее. У Поручика внутри осыпается что-то, как битый хрусталь: злость дохнет под обломками. — Не убивайся, — говорит в висок и ерошит короткие пружинки-волоски в основании затылка, а Саша тихонько-тихонько скулит и затихает в чужих руках. Даже пошевелиться страшно. Поручик до треска сгребает воротник Саниной ветровки, покачивает его. Не моргая, смотрит на сужающуюся вдалеке ленту-дорогу. Что-то живое внутри него сочится кровью и насовсем погибает. — Ты справишься с этим. Мы… я помогу. — Своих вроде как не бросают.

✷

Балу возвращается в пять утра. Хорошо, не побитый до полусмерти. Вполне живой и здравствующий, только валящийся с ног от дикой усталости, вымотанный морально. Яша подыматься с облюбованного дивана не торопится, потому что беды он не чувствует. С неохотой отпускает от себя кошку, которая на прощанье мажет хвостом по носу и лбу, прежде чем со слоновьим топотом потрусить встречать главу их странного дисфункционального семейства. Яша возвращается ко сну, в котором видит окна старой танцевальной школы, выплывшей из бескрайних просторов подсознания. Безмятежность длится до восьми, пока Яша не выходит на кухню, собираясь напиться. В сонном тумане, когда углы и тумбы не кажутся чем-то осязаемым, Яша, практически пальцами продирая глаза, как вкопанный встаёт в проёме и наблюдает такую картину: Балу крутится, словно неприкаянный, у мойки. Возникает впечатление, что он попросту не знает, куда себя деть. Яшу Шурик не замечает, потому как отчаянно, осатанело даже пытается развести чай. Но всё безуспешно. И это на него обычного не похоже так сильно, что Яша принимает Балу за незнакомца. Шурик разом выронил из головы все умения, связывающие его с чаем. Сонливость быстро сходит на нет. Яша не привык видеть Балу вне его неясного окружающим состояния дзена. Обычно, когда Шурик переступает порог квартиры, помещение наполняется спокойной энергетикой уверенного человека, который точно знает, что ему нужно и что для этого сделать. Но сегодня привычная отработанная схема идёт в утиль. Когда Балу не удерживает и роняет кружку, неуклюже рассыпает сахарный песок и опрокидывает заварник, становится понятно, что он в шаге от срыва. Уперевшись одной рукой в бок, а второй изнурённо зачесав волосы со лба, Балу прикрывает глаза, размеренно выдыхая. Яша выгоняет из членов сонливость и за пару шагов оказывается рядом. Аккуратно кладёт ладонь на согнутую в локте руку Шурика, чтобы отвлечь его. Балу не вскидывается, что окончательно вводит Яшу в ступор. Обычно неожиданные прикосновения со спины заставляют его по привычке, взращиваемой годами, готовиться к тому, чтобы как можно скорее ликвидировать опасность, а сейчас он роняет руку вдоль тела безвольной плетью и не спешит прописывать Яхе с разворота. Яшино лицо оказывается близко к его плечу. Так близко, что от неверного движения Шурика он невольно касается носом грубой, пропахшей куревом и бухлом ткани, но быстро отстраняется. Перебрав пальцами, выжимая из мышц предплечья твёрдость, Яша легко обхватывает запястье Шурика. Возникает такое ощущение, что до пяти утра Балу висел на турнике и у него забились руки. — Давай я? — негромко предлагает Яша и ненавязчиво тянет его к столу. — Доброе утро, Ях… Что-то я рассеянный сегодня, — устало улыбается Шурик, ни словом, ни взглядом не подавая виду, что что-то не так. Он послушно усаживается за стол и по-стариковски сутулится. Балу трёт висок, унимая колотьё, прикрывает отёкшие глаза. Яша обходится без комментариев. Само собой, Шурик рассеянный после того, как приходит домой под утро. Яша остаётся хозяйничать вместо него. Поднимает кружку с отколовшейся ручкой, отставляет в сторону, чтобы не забыть выкинуть позже. Растрёпанным веником заметает сахарный песок, смешавшийся с грязью, вытирает мутную заварку с чаинками. А потом, наконец, ставит чайник кипятиться. Почувствовав бурлящую деятельность, к ним на кухню спешит кошка, что до этого безмятежно дремала в прихожей, вальяжно растянувшись в проходе, как лежачий полицейский. Сторонясь середины комнаты, она подходит к Шурику, ласково трётся о его ноги. — Как у тебя дела вообще? Чё нового? — С кряхтением наклонившись, Шурик затягивает кошку на колени и тискает её за пушистые щёки, но обращается не к ней, а к Яше. У кошки Балу ещё с утра справился о её кошачьих делах. В последнее время им всё реже удаётся застать друг друга вне стен квартиры. У каждого свои обязанности. Но и дома Яша, видя, каким изнемогшим ходит Шурик, не хочет его допекать. Яшу точит волнение из-за его отсутствующего вида. Не покидает неприятное ощущение, что с Шурой происходит что-то нехорошее, но он упрямо не говорит. В целом, его право, но… — Добрался до серебряного века по литре. Неспокойное было время: революции, войны. И это за пару десятилетий. Только в книжке твоей всё самое интересное опущено и дохрена ссылок на Карла Маркса. Нудятина, короче. А так, конечно, интересно. — М-м, да. Надо обновить. Сейчас у школьников другая программа, тебе интересно будет, — бесцветно отзывается Шурик и пялит в одну точку. Обычно он с удовольствием поддерживает любой затеянный Яшей трёп. Надолго затихают, пока Яша вновь не пробует заговорить: — С другими м-м… с другими делами у меня тоже всё в поряде. Тебе первому сообщат, если чё не так, — отвечает он, не поднимая взгляд. — А… — Шурик совсем плох, залипает на отставшие обои. Яша оборачивается и смеряет его долгим пристальным взглядом. — Саш, а пойдём на улицу? — с прищуром интересуется он. На самом деле ни на какую улицу Яша не пойдёт, но ради чистоты следственного эксперимента решает спросить. — Там тепло сегодня, ветра нет. — Наглая провокация — за окном пасмурный пейзаж: унылый, с ливневыми облаками, вот-вот готовыми облить Петербург водой. Шурик не смотрит в окно и уже начинает подниматься, отпустив с коленей кошку. — Пойдём, только… щас, — Яша в ахуе следит за тем, как Балу в состоянии нестояния, шатаясь, идёт к выходу. Он напоминает упыря даже больше, чем сам упырь. Заебавшийся вкрай, посеревший, и это Яшу неслабо напрягает. Под бульканье воды в чайнике, до того, как Балу на полном серьёзе начал собираться, Яша подлетает к нему и преграждает путь, растопырившись в проёме. — Шура, ты чё? Разуй глаза, там же холодина! — Балу недоумевает: только что Яша говорил другое? Или это он не так понял?.. — Пожалуйста, иди отдыхать, — просит Яша и не замечает, как начинает частить. — Ты себя пожалей, зачем же ты так соглашаешься сразу?.. — Яша поджимает губы, перебирает пальцами в смятении и вдруг замолкает, сокращает расстояние. В голове зреет сомнение, но Яша его отбрасывает и обнимает Шурика за пояс. Он же волнуется за Балу. С испугом Яша понимает, что действительно волнуется за этого странного, сложного человека. Уже неважно, что он не хотел этого. Поздно открещиваться: у них общий быт и хата… Да что о том! У них общая кошка. Яша постоянно видит Балу. Учится угадывать его настоящие эмоции, считывать выражения лица, тембр и интонацию голоса, что всегда выдаёт его настроение красноречивее любых слов. Яша научился узнавать шаги Шурика среди тех других, чья поступь всегда сливается в обыкновенный и бездушный топот. Он учится всё это считывать и не вздрагивать всякий раз, когда ночью слышен металлический лязг зубастого ключа в пасти замка, потому что за ним не будет цыганской свистопляски, поддатых голосов и глухих стуков туловищ о стены. Туловищ, которые блюют с порога тугим потоком с кусками непереваренного, бессмысленного хохота и ругани. Яша прижимается распластанной щекой к твёрдой ключице, ластится, как вьющаяся в их ногах цветастая кошка. Он не понимает своих чувств, но Яше хочется вновь ощущать ту спокойную силу и мерную, непоколебимую уверенность. После того случая за городом и первое, и второе стремительно идёт на убыль. Чернеет надлом. Может, поэтому ему не по себе. Яша беспомощно сжимает руки на пару секунд крепче. Хочет уже отстраниться и смутиться неуместного порыва, но его вдруг так же горячо обнимают в ответ. Обнимают надёжно и крепко за плечи, вплетаются ладонью в медно-рыжие, неухоженные кудри на затылке, сжимают в пригоршню. Он краснеет ушами и скулами, когда грудь оказывается тесно прижата к впалой, астеничной груди Шурика, и Яша не только слышит, но и чувствует его поверхностное дыхание. Интуитивно хочет подстроиться под сбитый ритм, чтобы дышать созвучно и не ощущать волнительного трепета, когда Шурик сжимает его крепче и выдыхает, стесняя в захвате. На выдохе расслабляется и медленно гладит по волосам. — Всё же хорошо, Шур? Скажи, что всё хорошо, — с надеждой просит Яша, отрывая голову от удобного плеча. Поднимает взгляд в потускневшее от усталости лицо Балу. Он ждёт, когда Шурик загорится улыбкой, которая испепелит все Яшины тревоги, убедит в их глупости. Загорится улыбкой, которая одним только видом будет напоминать о хорошем. И Шурик улыбается. Может, потому что не хочет разочаровывать замершего в его руках Яшу, может быть, потому что вдвоём гораздо легче найти опору и поймать равновесие. Но Шурик улыбается, и они возвращаются за стол. Чайник вскипает.

✷

Сегодня Андрей засиживается за рисованием допоздна. Время переваливает глубоко за полночь, а он всё рисует в свете настольной лампы у окна. Паша с Димой бурчат, притворяясь, будто свет очень мешает им спать, но Князь знает, что это не так: эти двое симулянтов дрыхнут без задних ног уже через десять минут. В тетради с набросками, растянув губы в обольстительной улыбке, красуется женщина с копной каштановых волос, в облегающей грудь малиновой футболке. В ушах её блестят здоровые серьги-кольца. Этим наброском Князь гордится: анатомия такая, какая надо, да ещё и такой образ прямиком из головы, вот как хотел, так и нарисовал. Рисунок красивой бабы радует глаз и воображение. Сладко потянувшись, по-детски наклонив голову, оценивая работу с разных ракурсов, Князь остаётся доволен. Мило улыбается и захлопывает тетрадь. Плечи слабо и привычно ноют, напоминая о том, что стоит сворачивать лавочку и идти на боковую. Если он снова просидит до утра и вырубится сидя на стуле, то сильно пожалеет, что не дошёл до койки. Щёлкнув выключателем, Андрей красит комнату в синюю темень, откидывается на стуле, сложив руки в замок на животе. Из окна на него смотрит отражение с налётом задумчивости. Оно всегда там появляется с наступлением темноты. Князь смешливо кривит тупую рожу. К шуту задумчивость! Растянув пальцами щёки и сведя глаза к переносице, Андрей ещё с пару мгновений зубоскалит, а потом поднимается с места и перегибается через стол, чтобы вглядеться в унылый пейзаж. Ничего нового: тот же двор, тот же воздух и те же дома, только никакие мутные личности не мелькают поблизости. Привстав на носках, он дёргает занавеску. Если вести себя тихо, то можно наведаться в душ. С этой мыслью Князь собирается скинуть кофту; уже сводит руки за спиной, дёргает плечами и… слышит стук. Замирает. Показалось, что ли?.. Стук повторяется. Стало быть, не кажется. Плохое предчувствие тюкает хорошее настроение по темечку, и то падает. Оправив одежду, Андрей, нахмурившись, коротко смотрит на соседей. Они даже не чешутся! Счастливые люди. Недолго думая, убедившись, что он тут один бодрствующий, Князь скорбно глядит на холодную, сиротливо белеющую кровать. Ну ничё, он ещё вернётся. Проверит, что там грохочет, и вернётся. Прикрыв дверь, чтобы соседи не проснулись от скрипа половиц, Андрей, придерживаясь рукой стены, спешит в сторону, с которой ему и причудились звуки непонятной природы. Долго гадать не приходится. Звук в третий раз повторяется отчётливее. Звенит ложка в пустой кружке. С кухни. Князь замирает, ну, может, правда нахер надо? На нервы капает звон стекла с заунывным, дребезжащим отзвуком. Этот кто-то достал ложку и теперь без усилия бьёт ею по кружке. Маньяк какой-то, честное слово. Глаза привыкают к темноте, поэтому дальше можно двигаться не только на ощупь, но и более-менее различая синие в темени очертания стен и провалы дверей, которые напоминают прямоугольные глаза, пожирающие его безотрывным неживым вниманием. Встряхнув головой, Князь больше не оглядывается, чтобы лишний раз не тревожить разыгравшееся воображение. Преодолевает путь, полный скрипов и скачущих в сонной пляске теней. Дверь на кухню, как всегда, настежь открыта, и заглядывать туда не хочется, но снова нужно побороть себя и заглянуть. Скрежет стекла и металла. Андрей облизывает пересохшие губы и всё же выглядывает, чтобы через секунду зажать рот ладонью и отшатнуться. У стола, напротив бликующего ночным мерцанием окна, расплывается силуэт. Он терзает кружку. И то ли заметив Князя в отражении, то ли воззвав к потусторонней полуночной силе, чтобы она сообщила о появлении Андрея, силуэт поднимает голову: каскадом спадают чёрные волосы. Он отставляет кухонную утварь и замирает. — Я уже думал, ты захрапел, — хрипло отзывается силуэт Мишиным голосом. — Ты чудной такой, Андрюх. Ломаешься сам с собой чё-то. Это у тебя нервное? — продолжает силуэт и шагает вперёд. Силуэт перестаёт таковым являться и приобретает черты, когда не преграждает собой единственный источник естественного освещения в комнате. Первая мысль, что закрадывается в голову Князя, выглядит примерно так — маньяк-душегуб-убивец проклятый. Кому придёт в голову дежурить под окнами другого человека?! Потом он чует смущение. Ещё во время накатившего вдохновения Андрей кривлялся, чтобы лучше понимать, как работает мимика на лице, а тут вот те нате хрен в томате! Но это ладно, можно пережить, смущение быстро сходит на нет, но какого хрена Горшок делает на кухне общежития?.. Андрей, как загипнотизированный, с возрастающим внутри раздражением заходит на кухню. Нахмурившись, подходит к Мише и в ожидании объяснений в защитном жесте складывает руки на груди. Горшок посмеивается. Миша как ни в чём не бывало проходит мимо, даже не взглянув коротко и исподлобья, как то обычно за ним водится. Проходит к гудящему холодильнику ЗИЛ, а не к Андрею. Сохраняя загадочное молчание, дёргает пожелтевшую от времени и жира дверцу и беззастенчиво шарит в нём, гремя банками, шурша пакетами и ещё бог весть чем. Князь от возмущения глупо хлопает ртом, но не произносит ни слова. Они встают поперёк глотки, а после чувством обиды ухают в желудок. Сколько его не было? Полторы недели это мудачьё решало свои бандитские дохуя важные дела. Естественно, про Андрея можно забыть, а потом спокойно заявиться в общагу, на общую кухню, и залезть в несчастный холодильник хер знает зачем. — Беленькой, как я понял, не держите? — Тёмная макушка возникает над дверцей, Князь выразительно кривится от злости. — Не держим, Михаил Юрьевич, — не говорит, а выплёвывает, светлые глаза сверкают праведным гневом. — Чё ж так грубо, Княже? Не рад меня видеть? — у Миши голос на пару тонов становится вкрадчивее и звучит опасней. Андрей не понаслышке знает, как тот ненавидит подобный тон. Терпеть не может, когда с ним так базарят. Особенно он, потому что на равных с Князем не потолкуешь, не объяснишь, что так не делается, что никаких претензий Горшок не котирует, и ты ему хоть в лоб, хоть по лбу, а он всё свою линию гнёт, и спорить бесполезно. Ублюдок. — Не рад! Какого хрена ты заваливаешься посреди ночи, без «здрасьте», без «до свидания», и ждёшь, что я брошусь к тебе с распростёртыми объятиями?! — Горшок молча прикрывает дверцу, так и не обнаружив никакого бухла, и остаётся стоять на том же месте, слушая, как заносит Андрея. — А вот хуй те в рыло, Михаил Юрьевич! — Князь поднимает руку и тычет средним пальцем Горшку в морду. — Совесть поимей. — Я щас тебе этот палец в задницу затолкаю, так что ты поаккуратнее крыльями маши, бля. — Неубедительно, — нахально отбривает Андрей, и по губам змеёй скользит нервная усмешка. Пугается, когда видит, что зрачки Миши нехорошо сверкают, это даже в комнате без дневного освещения заметно. На лице Горшка только глаза и остаются. Мрак сгущается вокруг них, Князь сглатывает и напрягается. — Я чё-то не догоняю, ё-моё, разве не ты хотел прекратить вот это вот?! — Миша угрожающе наступает и говорит чересчур громко, Андрей переживает, что своим грубым голосом Горшок перебудит всех соседей в радиусе ближайших комнат. — А теперь бесишься, как дивчина, которой ёбырь не перезвонил?! Поправь меня, если я чё-то путаю, блядь! Ведомый злостью, уязвлённый чужим поведением, Андрей и сам шагает ближе. Забывается. — Ты нихрена не объяснил и исчез! А теперь припёрся, и только подумать, что я вижу! Ни единого слова о том, что происходит! Поправь меня, если я что-то путаю! — издевательски передразнивает и устремляет прохладный взгляд в Мишины глаза-угольки, которые тлеют и коптятся в пылающей ярости. — Ты мне кто, чтобы я тебе отчитывался, ё-моё? — Опасно приближается ещё на шаг. — А ты мне кто, чтобы приходить ко мне в общагу? — Вздёргивает подбородок, силится удержать взгляд глаза в глаза, но Горшок не даёт вольничать, пресекает. Одним махом он оттесняет Андрея к стене. Князю бы метнуться вбок, чтобы не позволить себя зажать, но он успевает только выпучить в панике глаза и мелкими шагами попятиться от надвигающегося вала, загребая пятками и заведя руки назад. Михаил Юрьевич здоровый. Действительно громадный, пиздец. Прикрывает его собой целиком, клонит голову, чтобы ткнуться носом в чужой. В полумраке этот немой момент, в котором слышно чужое дыхание и движок ебучего ЗИЛа, кажется Андрею слишком близким. Он тяжело сглатывает, ощущая силу, прущую от Горшка. Сжимается, понимая, что противопоставить ему нечего. Миха его уделает, если захочет. Желудок завязывается узлом, Андрей трепетно выдыхает, ладони потеют. Горшок нависает, удерживает нанизанным на взгляд, и Князь представляет себя распятым и неспособным сдвинуться. Проходит пару мгновений, и в какой-то момент Андрею кажется, что Миша сейчас отступит и прекратит фарс. Но этот момент быстро проходит и сменяется чем-то другим, тягучим и тёмным, как смола. Прохладная Мишина рука жёстко ложится на горло Андрея, и он застывает изваянием, охваченный необъяснимым ужасом. Сделанный вдох заполняет лёгкие и жалобно просится наружу, вот только Князь как под толщу нырнул. Сейчас выплюнет последний воздух, а следующим вдохом попросту захлебнётся. Конечно, он дрейфит перед Михой. Горшок — здоровенный матёрый мужик, шире разворотом плеч, выше ростом сантиметров на десять минимум, а ещё абсолютно непредсказуемый. Мишино светлое лицо приближается к нездорово побелевшему Андрею, настолько близко, что следующие слова оседают у Князя на губах. — Ни-кто, слышь? А терь подумай башкой своей, до того, как строить суку, и перед кем. — Тёплое дыхание со слышным запахом крепкого никотина тревожит рецепторы, у Андрея рот наполняется слюной. Он чувствует себя собакой Павлова. Запах сигарет — сигнал в мозг — обильное слюноотделение. Блядь. Ещё мгновение, заткнутое нечитаемыми взглядами, и Миша так же неожиданно, без последствий отпускает, мимоходом царапнув кожу ногтями. Он не сильно старается причинить реальную боль, хочет просто припугнуть, с чем справляется на ура. Андрей заменяет Мишину ладонь своей, по инерции расчёсывает кожу, оставив тройку розовых полос, и дышит-дышит-дышит, сглатывает вместе с дрожью, остаётся стоять и дрожать, как осиновый листик на ветру, с тремором в ослабших коленях и желудком, завязавшимся в тугой, морской узел. Прежде чем Андрей успевает ответить Горшку как полагается, в коридоре раздаются шаги. Горшок коротко смотрит в сторону выхода. Напуганным он не выглядит. Он не выглядит даже удивлённым. Князь краем сознания подумывает, что тот сейчас просто выйдет навстречу, никак не пытаясь скрыть своё присутствие, сделает какую-нибудь глупость, последствия которой потом придётся разгребать ему, но этого не происходит. Миша беззвучно и юрко шмыгает за дверь, которая испокон времён не закрывалась, поэтому сейчас та негромко скрипит несмазанными петлями. Горшок, не обращая внимания на звук, скрывается в глубокой тени за светлым полотном из опилок, покрытых краской, как глазурью. Возвращает дверь почти в исходное положение, будто в комнате никого и нет, кроме Андрея, которому Миша лишь примерещился. И только ощущение грубой ладони на шее напоминает, что всё это реальность. — Э, бля, слонотоп! — Пашкин голос. Забавно шепелявый из-за громкого шёпота, доносится до слуха Князя сквозь шум крови в ушах. Пашина седая башка показывается в проёме, недалече от притаившегося за тонкой преградой Горшка. Он спросонья щурится, оглядывает кухню и обнаруживает там пришибленно замершего Князя. — Андрюха, ты чё тут ошиваешься?.. — По спине пробегает холодок, но Князь от нервов начинает обмахиваться ладонью и бегать глазами, пытаясь глядеть куда угодно, только не на дверь. — Да я тут… понимаешь… слышь, те не кажется?.. Душно чё-то. — Дёргает себя за мягкие волосы, улыбается рассеянно и лихорадочно блестит глазами. Андрею кажется, что его обман настолько очевиден, что не заметить его может только слепой. — Так водички попей, умойся, переоденься там, — у Андрея разыгрывается непомерное чувство подозрительности: ему чудится, что Паша пытливо вглядывается в комнату, будто ища что-то… кого-то конкретного, блядь, — а не носись по кухне, тебе ж не согреться надо, — беззлобно советует сосед. — Ага, да, точняк, — пытаясь вести себя естественнее, чуть дрожащими руками сгребает со стола первую попавшуюся кружку, прижимает локти к бокам, чтобы не выдать себя дёргаными взмахами крыльев, торопливо и неловко хватается за ручку крана и, ловя напор кружкой, ждёт, когда та наберётся, а Паша смоется дрыхнуть дальше. — Странный ты какой-то в последнее время, лунатишь, что ли? — Как назло, не уходит. Приваливается к косяку, зевает и трясёт головой, хорошо, что он такой сонный. — Да ну, я на сомнамбулу разве похож? — Не-а, конкретно щас на пугало, — хихикает Паша на возмущение Князя. — Окей-окей, лунать дальше, не буду мешать, потише тока, — снова зевает и со слипающимися глазами удаляется прочь по коридору к комнате, которую покинул. Интересно, а что бы было, если б Андрей не засиживался допоздна за рисованием? Не может же вселенная настолько любить засранца-Горшка, чтобы тот только удачными совпадениями и жил? Князь судорожно прислушивается к затихающей поступи, а потом выплёскивает желтоватую воду с осадком в раковину и просто умывается ледяными каплями, чтобы согнать морок. Миша выходит из-за двери. Как-то неохотно отлипает от мрака, смотрит исподлобья. Андрей вздрагивает и, роняя влагу, опирается руками о мойку, оставляет сырые следы. — Как ты сюда попал-то, а? — Он не уверен, что хочет знать. — Через дверь, ё-моё. — И тебя никто не заметил?.. — сомневается Андрей. — Кто? — Горшок смотрит на него, как на идиота. Андрей сжимается и пялит на носки тапок. Будто провинившийся школьник перед строгим учителем. — Вы не зэки, чтобы вас охранять денно и нощно, а я не идиот, чтобы лезть через парадный, — нехорошо улыбается Миша. — Выйдем? Мне-то похуй, как ты будешь выкручиваться… — Князь, если бы мог, взвыл бы. Но он лишь возводит глаза к потрескавшемуся потолку и болтающейся в уродском набалдашнике лампочке, с силой проводит ладонями по лицу, оттягивая веки, демонстрируя красноту слизистой, а за ними тянет и щёки, из-за чего губы принимают форму улыбки наоборот. — Пошли, — без споров и пререканий, смиренно и ровным голосом говорит Андрей. У Миши в глазах блестит весёлый огонёк, который плохо вяжется с разворачивающейся ситуацией. Как два полуночника, они выпираются в пустынный длинный общажный коридор с бельевыми верёвками и сырым тряпьём на них. Князь ощущает себя вором: озирается, вздрагивает от шорохов, коими полнится старое жилое здание, старается идти на носках, ошибочно полагая, что так ему удастся уменьшить вес, который он обрушивает на вздутый трухлявый пол, укрытый тошнотного цвета линолеумом. Гул шагов касается дымящегося, как разогретый мотор, сознания Андрея. Сюр. Они оба с Горшком в какой-то момент съехали с катушек и рады. Идут как ни в чём не бывало к запасному выходу, переговариваются, хотя Князю самое время припомнить слова Балу и устыдиться свербящего в одном месте любопытства. Он не знает, насколько это нормально: вот так безропотно следовать за бандитом, чья спина щитом мелькает впереди. Но раз он идёт, значит, дёргаться смысла нет. Они выползают в другой коридор. Ступени кончаются, и в поле зрения появляется зажжённая лампочка, которая покачивается, гоняя пугливые тени. Слабо уловимо слышен электрический гул редких проводов. В здании не работают лифты, потому что напряжения не хватает. Андрей искренне сочувствует тем, кто живёт на верхних этажах. Миша сильно сутулится, и Князь обращает внимание на его внешний вид. Рассмотреть пристально не получается — на ходу это сделать трудно, но уловить нездоровую серость кожи удаётся. В особенно ярком блике на висках у Михаила Юрьевича блестит испарина. Андрей не берётся судить, но в холодное время года, наверное, это не самое здоровое явление. Свет от сиротливой потолочной звезды такой тусклый, такой въедливый и мерзкий, что подчёркивает, выявляет все погрешности и недостатки на поверхностях. Андрей вглядывается в призрачное лицо, и ему мерещится покойник: ввалившиеся глаза, болезненные выступы черепа, который обтягивает измождённая кожа. Ей пиздец как недостаёт воды и солнца. Портрет дополняют губы с благородным оттенком синевы. — Короче, смори, — подаёт голос Горшок, отвлекая Андрея от бредовых видений и ассоциаций своего, стало быть, двинутого воображения. Миновав техническое помещение, в котором околачиваются то ли сантехники, то ли разнорабочие, Миша шагает в густую тень, что отбрасывает угол. Тут освещения уже нет, будто оно опасается выглядывать, страшась явить что-то сокрытое в темноте. Князь ускоряет шаг, чтобы не отстать от Горшка. Пройдя ещё немного, они останавливаются. Сощурившись, Андрей выхватывает глазами две створчатые двери. Чуть опустив взгляд, на полу он видит белеющий продолговатый предмет — это оказывается обломок от древка швабры, его, как засов, вставляют в ручки. Несмотря на допотопность этого варианта блокирования дверей, способ реально действенный. Особенно действенный, когда палка засунута между ручек, а не валяется рядом. Горшок беспрепятственно отворяет двери и в жесте реверанса просит Андрея проходить. Князь не спорит и не возмущается. Они выходят на каменное крыльцо с противоположной от главного входа стороны. Миша прикрывает за ними двери, навалившись плечом. Недалеко от общежития расстилается парк, в который по молчаливому соглашению перезнакомые-недодрузья направляются. Усаживаются на лавку в одной из не освещаемых аллей. Отсюда хорошо видно спящее общежитие. Миша вытряхивает из пачки две папиросы. Одну молча всовывает Князю в руки. — Ты же знаешь, кто я? Интересный вопрос. Андрей удивляется, но принимает штакетину из чужой руки. Следит рассеянно, как высоко подскакивает пламя из зажигалки, вылизывая слои бумаги и табака, опаляя жаром и светом. — Ну, э-э… в каком смысле? — В смысле ты — Андрей Князев, студент, ёпта, любишь рисовать, но завалил экзамены в художку. Иронично, не находишь, а? — Толкает плечом. До чего же отходчивый! Уже говорит как ни в чём ни бывало, а вот Князь сейчас будет сидеть и глупеть на глазах, боясь вымолвить лишнее слово. — Откуда ты…? — краснеет. Хорошо, в темноте не видно. — Да я много чё знаю. Были бы нужные связи, Андрюх. Ну так, кто я? — поворачивает голову в его сторону, выпускает дым в лицо Андрея, тот разгоняет напущенный смог, жмурится от никотиновой рези в глазах. — Ну, ты Миха Горшок, криминальная шиш… Авторитет криминальный какой-то. Учился там же, где я щас, почему-то бросил, — жмёт плечами. Горшок хрипло ржёт. — Как-то так, ё-моё, в общем и целом. Ну и? — Ну и чё? — не понимает Князь. Задирает голову, Миша всё-таки уселся на спинку лавки, упёрся острыми локтями в коленки и нависал над ним мрачной тенью. Ему бы вместо лаконично-чёрной кожанки какой-нибудь пёстрый эластиковый спортивный костюм со вздёрнутым воротником, в каких гоняют все дворовые воротилы. Плюс стакан дешёвого пива, что по виду напоминает мочу, и образ вышел бы сногсшибательный. Все местные потаскухи от мала до велика носились бы за ним толпами и падали в ноги по первой указке. — Ну и как это тебе видится? Чё тебе вообще видится? — Князю кажется, что глаза у Миши по-кошачьи бликуют, такой яркий, немного нездоровый там горит интерес. — Если я попытаюсь объяснить, ты снова начнёшь возмущаться, что я фильмов пересмотрел, — сощурившись, отбривает он, слизывая терпкий вкус табака с губ, вдыхая с наслаждением дым. Андрей неосознанно потирает горло, познавшее давление мозолистых пальцев, притопывает нервно ногой. Он не понимает, что ощущает. Не знает, что думать по поводу всей этой ситуации, но зато с точностью может сказать — что бы он ни испытывал, в том мало приятного. Горшок, скорее всего, снова малость не в себе. Андрей не видит в нём человека, похожего на бомжа, которых привык лицезреть бродящими у мусорок в поисках того, не знаю чего. Там, ясное дело, другого контингента ожидать не приходится. Не видит в нём Князь черт маргинального подростка-неформала, хихикающего глупо и заторможенно, или, наоборот, ушедшего в себя настолько глубоко, что ходит не человек, а живой труп. У Горшка замутнённый взгляд, отёкшие красные веки и ещё этот лихорадочный наркотический блеск глаз. Это стрёмно, потому что теперь Андрей узнаёт Горшка из подвала. Речь отрывистая, почти показательно выразительная, запаха спиртного нет, зато есть какой-то химический, но его перебивает табак, не уловить так просто. Все эти детали, что по отдельности, что вместе, картину рисуют тревожную. Хочется отстраниться, закрыть глаза. Сосчитать до пяти, открыть, и рядом окажется Миша, что не реет, как полуночное видение, как бесплотный дух. Всё ведь могло закончиться хорошо, не объявись Миша вновь. Андрей поначалу думал, что тот пошутил. Что в один из дней, с утра пораньше, Князь снова заметит неброскую машину из окна училища или, может, массивный мотоцикл, что седлал человек без прав, но зато с сединой в тёмных волосах. Но прошёл день, половина недели, а следом он потерял счёт времени. Андрей уже не ждал. Пристально наблюдая за Михой, Андрей подмечает те детали, которые видеть не хотел. Мелкий тремор, охвативший Мишины руки, бросается в глаза, пожалуй, отчётливее всего. Хочется встать и уйти, потому что Князю тревожно. — По правде ответить или так, чтобы не сильно злить? — на пробу шутит Андрей. — А ты быстро бегаешь? — Князь облизывает сухие губы и коротко кивает, Миша склабится: — Тогда говори как думаешь. Если чё, проверим, — хохочет. Князь не спешит испытывать судьбу и подначивать Мишу, а то ещё возьмёт да придушит его прямо на этой лавочке. — Ты уж не обессудь, но всё это как-то жутко. Если таким заниматься, то какова вероятность в трезвом уме дожить до старости? — Чё такое трезвый ум, Андрюша? — Горшок издевательски пищит. — Это когда к вам в дверь не стучатся дяди в белых халатах, а вы не верите в теорию заговора масонов и телегонию. — Горшок открывает рот, чтобы высмеять эти глупости, но Князь, тараторя, продолжает: — Или не страдаете от мании преследования! — Миша закрывает рот, и Князь ощущает, как тот напрягается. Андрей решает не задумываться. — По твоим меркам — мы все неадекватные шизоиды, — супится Миша. — Не знаю за всех… Но давай пользоваться теми мерилами, что приняты большинством, а не выдумывать сомнительные, лады? — Миша без выражения машет рукой. Он не соглашается, но и не отказывается слушать. — Я типа… ну не в восторге я от того, чем ты занимаешься, понимаешь? — наконец твёрдо говорит Князь и сжимается в ожидании, что Миша его сейчас с говном съест, но этого не происходит, он лишь смотрит с интересом, немного наивно. Ждёт продолжения. — Почему? — Разве это не понятно, блин? — Извиняй, я не вижу мысли, — разводит руками, а потом прикрывает глаза и массирует виски. — Хотя погоди, кажется, я что-то вижу… — два шершавых пальца касаются лба Андрея, потом дают увесистый щелбан, — а, нет, нихуя, показалось! — кривляется он. — Умеешь ты расположить к беседе, — трёт лоб и произносит с упрёком. — Чё ты хочешь услышать? — Твоё мнение, — медленно проговаривает Горшок. — И зачем оно тебе? Что ты с ним сделаешь? Согласишься? — пристально смотрит в район лба Миши, тот подкатывает глаза. — Лучше. Я его выслушаю, — Князь фыркает. — Ну да… Ладно. Наверное, потому же, почему и все остальные… Ничё нового ты, Мих, от меня не услышишь… Если ждёшь, что я открою тебе тайну за семью печатями, то, боюсь, ты не по адресу, — предупреждает Андрей и дожидается нетерпеливого кивка, что ж, он предупредил. — Я так считаю, потому что, — сглатывает и решает продолжить на свой страх и риск: — Давай называть вещи своими именами. Бандиты — уголовники, убийцы и насильники. Они пользуются положением страны, чтобы рубить бабло. Вместо того чтобы честно устроиться на работу и вкалывать, как обычные люди, они творят хуйню: воруют, мнят себя судьями и не считаются ни с кем. Это страшно, когда такие чуваки собирают целые концерны, с которыми никто ничё не может сделать, оправдывая бездействие тем, что не до того сейчас, другие проблемы. Это порочный круг: пока преступность процветает, с чего бы решаться другим вопросам, когда этот цветёт и пахнет и никуда не девается?.. Без обид, — уже тише добавляет Андрей. — Без обид, — помолчав, эхом повторяет Горшок. Оказывается, Князь на всё это время затаил дыхание и только сейчас смог с облегчением выдохнуть, не получив меж рог. — Как так вышло, что ты стал бандитом, а не бухгалтером… например? — И стоит словам с досадой сорваться, как Андрей отвешивает себе мысленный подзатыльник: хочет увести тему в безопасное русло, а делает с точностью до наоборот. — «Бухгалтер, милый мой бухгалтер. Вот он какой — такой простой», да? — несобранно напевает Горшок. В свете далёких фонарей он выглядит нематериально. Князя не отпускает стойкое ощущение, что Горшок может в любой момент взять и раствориться в воздухе, будто Клетчатый когда-то на Патриарших. Андрея донимают противоречивые чувства: вроде ему хочется, чтобы этот неоднозначный человек пропал вот прям щас, а вроде бы он готов сидеть с ним хоть до утра, совсем не переживая, что простудится. Их предыдущая прогулка оставила на его здоровье отпечаток. Ещё пару дней Андрей просыпался с простудной головной болью, першением в горле и тянущей резью в лодыжке, хорошо, что всё быстро сошло на нет. — Ну, простой не простой, а с криминалом не связанный, эт точно, — справедливо замечает Андрей. — Я, наверное, не догоняю, но всё-таки, чё ты прицепился к криминалу? Если тебе так будет спокойнее, то воспринимай это как род моей профессиональной деятельности. — Щелчком пальцев Миша отправляет скуренную папиросу в свободный полёт. Сопровождаемая дымным шлейфом, она, мигнув рыжими искрами, погибает на земле. — Не-а, это так не работает, — говорит Андрей. — Отчего же? — моментально заинтересовывается Миша. Ему нечем занять руки, поэтому он подпирает подбородок и выкатывает чёрные глазища на Князя, готовый внимать. — Смори, профессиональная деятельность — это твоё образование… — Мы уже говорили про это, — перебивает его Горшок, — когда обсуждали образование. Вспомни, Княже, ты сам согласился со мной, что всё это поебень… — Я ни с чем не соглашался, — поправляет его Андрей. — Я просто хотел посмотреть на ситуацию с твоей точки зрения. — Посмотрел? Увидел, чё хотел? — без наезда, даже оживившись, с искренней заинтересованностью спрашивает Миша. Как ни странно, собеседником Горшок оказывается хорошим. Обычно взрослым не хватает чувства такта и терпения, чтобы выслушивать подростков не перебивая. — Если честно — нет, — признаётся Андрей. — Для меня это загадка: нахрена всё, ведь тебя могут грохнуть. Смешно удивляясь, Миха покачивается на спинке лавочки, но слушает. — Если вечно трястись от страха, никакого кайфа от жизни не получишь, понимаешь, да? — Так ты адреналиновый наркоман? — вскидывает брови и таращится в ответ. Куда-то в область переносицы Горшка. — В какой-то мере, — жмёт плечами и крутит кистью, разминая мышцы. — Так тебя вставляет, когда жизнь оказывается под угрозой? — Горшок виду не подаёт, но Андрею кажется, что он вступает на кривую дорожку. «Адреналиновый наркоман» — слишком простое объяснение, тут всё гораздо сложнее. — Да не в этом дело, — отмахивается Миша. — Андрюх, когда ты видишь смерть постоянно, ты ожесточаешься в жизни и реагировать будешь только на самые сильные раздражители, понимаешь, да? В какой-то момент и это приедается, и ты ищешь ещё, ещё, ещё, — спокойно отвечает Миша, и Князь удивляется. Разве об этом можно так легко говорить? — Знаешь… Я, кажется, чё-то понял, — спустя некоторое время задумчиво говорит Андрей. — Отелился. Ну? — Профессия — это когда ты на работе занимаешься тем, что, может, ненавидишь, но продолжаешь делать, чтобы по дороге домой купить кусок позавчерашнего хлеба. Какая-никакая, а стабильность, а быть разбойником — образ жизни, потому что у тебя есть выбор: делать или не делать. И ничего, окромя сегодня. И ты делаешь. — Князь удивляется тому, что Миша не бросается с пеной у рта спорить. Он задумывается! С восторгом понимает Андрей. — Всегда есть выбор, — это не возражение, Миша просто констатирует факт. — Это со стороны видно, что он есть, а люди всегда заложники обстоятельств и самих себя. — Затушив окурок о лавочку, Андрей отправляет его в урну. — Обычно твои сверстники тупее, — усмехается Горшок, поглядев на Андрея иначе, чем обычно. — Я тоже представлял твоих ровесников по-другому, — с озорством улыбается Князь. Миху это веселит. — Не переигрывай. — Легко хлопает по плечу. — Да я серьёзно, Михаил Юрьевич, — его интонация приобретает полусерьёзный оттенок. Князь смотрит, пытаясь хоть что-то считать с Михи, но терпит крах в своём начинании. — Чё, отличаюсь от киношных мафиози, да? — колко поддевает Горшок и нервным движением облизывает губы. — От всех знакомых. — У тебя много знакомых мафиози? — наигранно удивляется Миша. — Спасибо, мне тебя одного с головой хватает, — ребром ладони проводит по шее. — Куда других… Да ну побудь серьёзным, бляха, взрослые люди же, — поддерживает наигранную манеру Князь. — Ну ладно, ладно, шабаш. — Изображает руками крест. По-птичьи наклоняет башку к плечу, и у Андрея возникает внезапная ассоциация с галкой. Длиннолапой и любопытной птицей. — Я о тебе ничё не знаю и не понимаю, что происходит. — Тебя это… гложет? — Мягко говоря. — А что бы ты хотел знать? — вопрос с подвохом. Андрей чувствует, как улетучивается весёлость. В который раз за вечер. — Мих, не надо. — Горшок сам даёт понять — они никто друг другу, так что какая к хуям разница, что Андрей хочет узнать? — Ты у меня спрашивал, почему всё так и почему ты вообще во всём этом замешан… — У Горшка обнаруживается дурная привычка: он говорит и начинает выламывать пальцы. Те похрустывают, а Князь морщится и сочувствует Мишиным рукам. — А вот ни почему, ёпта, я так захотел. Всё на самом деле очень просто. Я хочу и получаю, — тянет странную улыбку, и у Андрея спирает дыхание в зобу. — Может, в чём-то ты и прав, но реально ли это так херово, как ты обрисовал, ё-моё? — Манипулировать? Идти на поводу у дури даже во вред другим?.. Так ли это плохо? — Андрей не верит в то, что Миша это всерьёз. — Ты себя слышишь? — сурово хмурится он. — Где твои слова про свободу? — Всё там же. — Ты сам себе противоречишь, — сердится Андрей. — Не-е, не путай тёплое с горячим, Андрюх! Цель всегда оправдывает средства, — с железобетонной убеждённостью отзывается Миша и тут же развивает мысль: — Вот смори, у тебя есть выбор: сидеть на жопе ровно или идти до конца. С одной стороны, ты вроде бы нихуя не теряешь, тебе ни горячо ни холодно, а с другой американские горки, где взлёты и разочарования кандибобером, и хуй разберёшь, чё вообще началось-то, ё-моё, может, и делать ничё не стоило, выбрать первый вариант да спокойно ждать, когда мир тебе присунет по самые гланды… А можно собрать яйца в кулак и действовать так, чтоб потом жалеть не пришлось, — возбуждённо говорит Горшок, рубит ладонью по ладони. — Почему ты берёшь только крайности? Если жить, то только на грани, если цель, то её оправдывают любые средства? А если не кидаться из огня да в полымя, а выбрать… Ну не знаю, скажем, средний вариант? — Андрей хмурится, выражение лица приобретает озабоченный вид. — Дурота. Всё это хуйня. Компромисса не существует как концепта, либо всё, либо ничего, иначе это ерунда. По-другому мир просто не работает, понимаешь, да? — Миша подаётся вперёд. На протяжении всего разговора он пошатывается, как делают эмоциональные люди. Интонации ему не хватает, потому Миша сидит как на иголках. — Хорошо… Ладно. Я не согласен, но сколько людей, столько и мнений, мы друг другу никто, чтобы переубеждать, — скрыть детскую обиду, что скользит в голосе, не удаётся, но Миша не обращает на это внимания. Это задевает Князя за живое. Чурбан неотёсанный. Князь ковыряет пальцами краску и прячет взгляд. — Значит, у тебя есть какая-то цель, раз ты объявился? Я ваша цель, вы для меня лишь средство Для достижения изящных миражей! — Типа того, — ни капли конкретики, очень туманно. Что он имеет в виду — хрен знает. Андрей даже не уверен, что Миха сам понимает, что несёт. — А я-то тут при чём? — Это мы ещё выясним. Пройдёмся? Я задницу отсидел. — Князь с опаской косится, но всё же оказывается на своих двоих. Горшок сначала встаёт на сиденье, а потом, засунув руки в карманы, ловко сходит вниз, будто оползень. Куда первым делом поворачивает голову, туда, недолго думая, и идёт, не дожидаясь Андрея, а точно зная, что тот хвостиком последует за ним. В любом состоянии Горшок остаётся самоуверенным фраером. — И всё-таки… разве тебе не хочется покоя? Хоть иногда? — будто в заключение спрашивает Андрей и забавно меняет ноги во время ходьбы, чтобы пойти рядом с Мишей в шаг. — Андрюх, я не столетний дед. Покой это то, от чего я бегу, и тебе советую.

✷

Не успевают они пройти и сотни метров, как перед ними «нарисовался-не сотрёшь» человек. Он идёт, не сбавляя шага и не отступая с узкой дороги при сближении, а вот они замедляются. — Это кто-то из твоих? — с неугасающей надеждой уточняет Андрей, чуть склонив голову к плечу Горшка, хоть и прекрасно осознаёт, что тот не кивнёт. Миша молчит и мотает головой, выступая вперёд, оттесняет плечом. И вот они, как старые знакомые, идут навстречу. Только не следует никаких приветствий или, что вероятнее, быдло-перепалки. Миша не изъявляет желания узнать, что не так: из-за чего они оба просто подступают друг к другу. Словами тут никто не пользуется, предпочитают кулаки. — Горшок! — зовёт Князь, но Миша не повторяет предыдущей ошибки и никак не реагирует на оклик-предостережение. Грубо и метко незнакомец вышибает из Миши дух: без замаха бьёт в солнечное сплетение, снизу вверх, заставляя рослого Горшка согнуться и до рвоты закашляться. Андрей в ахуе. До этого момента он видел всего лишь один раз, когда Горшка били — на недострое. Князь припоминает ещё одну похожую историю, в которой сам он играл не последнюю роль. Год назад крепко поддатый Андрей разгуливал не со взрослым мужиком, а с девушкой, которая, несмотря на видимую хрупкость, смогла постоять за них двоих, потому как сражённый хмелем кавалер выпал из действа слишком быстро. За что и по сей день, если честно, очень стыдно. И возвратится всё как встарь. С тем исключением, что в стороне он в этот раз не останется. Миша нуждается в помощи меньше, чем девчонка, но не будет же Князь смотреть, как Горшка месят?! Андрей откладывает здравые мысли на потом, может, пригодятся ещё. А пока он вылезает вперёд Горшка. Тот хрипит, пытаясь выровнять сбитое дыхание. Незнакомец собирается садануть ещё разочек, чтоб наверняка, но не успевает. Кулак Андрея врезается прямо в нос. Насмешку сменяет злость на него, сопляка. Андрей небольшой и проворный, в его ударе не столько силы, сколько стремительности. Он поворотливее Горшка и на пару мгновений успевает вообразить, что это нехилое преимущество. Может быть, так оно и есть, имей Князь больше опыта. Но весь его опыт ограничивается нечастыми стычками с купчинской гопотой. Спасибо этому доброму и совершенно бескорыстному человеку за то, что решил предоставить возможность поднабраться. Он возвращает любезность Андрею в челюсть. Если бы Князь загодя не приметил летящий кулак, то оказался бы снова в больнице, на сей раз с переломом лица. Он не увернулся намеренно, а неуклюже, со страху подвихнул пострадавшую ногу. Неповоротливый соперник не в состоянии оказался этого предвидеть, а потому удар подобной дубине руки скосил и пришёлся на верхнюю губу. Кажется, вот что значит выражение про искры из глаз. Скрипя зубами, Князь мычит и отступает на пару шагов, тут уже оправляется Горшок. И вот снова Андрей в эпицентре событий, которые косвенно происходят из-за него. Двое мужиков сшибаются, как два смерча. — Привет тебе, Горшок, — зачем-то сипит мужик, когда Миша в удушающем захвате, будто в причудливом танцевальном выпаде, набрасывается со спины и целенаправленно душит. Схватка так легко не завершается: мужики расцепляются, и вот преимущество уже ни на чьей стороне. Идут лоб в лоб, борются. В драках всегда наступает переломный момент, когда становится ясно, кто уделает слабака. Горшок взъярённо рычит и без какого-либо замаха, сильным литым рывком стукает противника собственной башкой. Звук получается звонкий и какой-то дубовый. Михе хоть бы хны! Всего лишь прижмурился на секунду и снова в бой. Князь понимает, что, несмотря на отсутствие бурной реакции, Мише если не пиздец как больно, то как минимум пиздец как неприятно, но отступать и давать себе время на передышку он попросту не может — тогда оклемается и контуженный соперник, а этого допускать нельзя, тогда всё начнётся заново и затянется на второй раунд. Пара ударов приходится в морду. Мозг чучела под таким натиском, должно быть, отлепляется от корня и бултыхается бесполезной, гладкой фасолиной в черепной коробке. Кулаками он больше не стремится махать, а, напротив, пытается защититься. Миша делает подсечку, и мужик грузно укладывается на лопатки. Стонет и перекатывается на бок, подтягивая колени к животу. Не глядя, Миша медленно отходит в сторону от кучи, что корчится подле его ног. Касается волос и незаметно трёт лоб. Андрей против воли восхищается и ужасается. Восхищается ужасом. Горшок разматывает этого выскочку на раз-два, явно находясь не в самой своей лучшей форме. Что же значит сойтись с ним баш на баш, когда он чист от всякой параши, что циркулирует в венах наравне с кровью?.. Боль вспыхивает в полном багряном великолепии только сейчас. Нижнюю часть лица обдаёт жаром, губы приоткрываются, выпуская то ли стон, то ли хрип. Этот звук заставляет Мишу вскинуться и направиться к нему, выяснять, что случилось. В рот затекает свежая кровь вперемешку со слюной. На ослабшее предплечье ложится большая ладонь, но Князь это замечает далеко не сразу. Хлопая ресницами, Андрей отрывисто двигается, будто ненароком выпадая из оцепенения, в котором не было боли и других ощущений. В реальности всё оказывается по-другому; челюсть отзывается ноющей ломотой, отдающей в виски. Инстинктивно Андрей прикрывает пострадавшее место, а потом его озаряет неприятная догадка, и он торопливо отрывает ладонь ото рта. Глаза по пять рублей и на губах характерный, неприятный привкус ржавчины. Князь явственно ощущает — чё-то не так, и сплёвывает в ладонь кровь с зубом. Горшок, который всё это время беззвучной тенью стоит совсем рядом, сжимая Князю предплечье, как-то странно хрюкает. Сжавшись, его рука расслабляется и соскальзывает к самому запястью. Голову Миша отворачивает от Андрея, прячет лицо. Князь сильно сомневается, что Горшка пугает вид крови. Да и позывы Михины ему яснее ясного — Горшок едва держится, чтобы не захохотать. — Ты… ржёшь? — Андрей языком проводит по некогда ровному ряду зубов. Натыкается на недостачу и возмущённо смотрит на Миху, который пока что из последних сил держится, чтобы не сорваться в безудержный гогот, но до этого недалеко. — Пиздец, ты, конечно, Михал Юрьеч, — говор Андрея с непривычки смягчается. Может, из-за того, что он не убирает языка от мягкой кровящей лунки, попутно ощупывая другие зубы, надеясь, что хоть они не пострадали. Неохота расставаться с хлебогрызкой, новую потом не укупишь. Терпение Миши ожидаемо подходит к концу, и он в прямом смысле слова взрывается. Ржёт, как конь Ерофея, как когда-то в больнице. Забавно супится и запрокидывает башку. Князь идиотски лупает глазами, а потом нехотя признаёт, что смех у Горшка заразительный. Не злой совсем, а искренний, глупый. Князь не хочет смеяться с ним за компанию, но на окровавленных губах сама собой появляется дурацкая улыбка, и он сдаётся. — Ну ты как отмочишь чё-то, хоть стой хоть падай! — не успокаиваясь, покатывается Миша. — Куда в пекло поперёд батьки влез? Забыл, кого бояться надо, ё-моё? — Князь покрепче сжимает кулак с несчастным зубом. Кровь стынет, стягиваясь плёнкой. Князь густо сплёвывает на асфальт. — Не мог же я в стороне балду бить, когда человека бьют, — ехидно, но ещё не отойдя после того, что случилось на кухне, шепелявит Князь. Миша едва не рыдает от бесконтрольных приступов хохота, которые скручивают его, накатывая волнами, никак не желая отпускать. Горшок наклоняется вперёд, его немного ведёт в сторону, и, хлопнув Князя между лопаток, Миша всё же отстраняется. Утирая слёзы, говорит: — Покорно благодарю, но больше так никогда не делай. Понимаешь, да? — успокаивается. — Но ты ведь не справ… не успел среагировать! Не мог же я как ни в чём не бывало в сторону отойти и молча наблюдать, как тебя мутузят? — поднимает честные светлые глаза на Мишу. Пусть он расстроен и даже зол на Горшка, но разве это правильно: убегать от мордобоя и оставлять какого-никакого, но товарища отбиваться в меньшинстве? Князь считает, что это не по-пацански. — Во-первых, не отмутузили бы, а во-вторых, чё это не мог? Андрейка, запомни одно простое правило: не лезь туда, где тебя поколотят. С асфальта потом оттирать никто тебя не будет, я в том числе. — Всё, чё стояло до Михиных слов, — упало. Эйфория от того, что они легко отделались, идёт на спад. — Я-то думал, ты трусов не жалуешь. — Запихнув зуб в карман, вытирает руку об одежду, пропитывая ткань кровью. — Конкретно я — тупых не жалую. — А сам ты тоже, как падла, бросал товарищей? Было такое, да, Михаил Юрьевич? — Что делать с выбитым коренным зубом, Андрей искренне не вкуривает: обратно уже не присобачить, разве тока на ожерелье пустить. На лице Горшка появляется оскал. — Ни разу, Андрюх. — Князь разевает рот, чтобы сказать обличающее «ну вот видишь», но Миша оказывается стремительнее: — Но потом я взял в руки самопал, и шансы против толпы баранов с перьями уравнялись. — Андрей сдувается, как воздушный шарик. — Тебе, кстати, тоже не помешает научиться хотя бы держать пушку в руках. Хочешь в тир? — со знанием дела, выдержав небольшую паузу, усилившую эффект, предлагает Миша. — О-о, не, это без меня! — Князь капитулирующе поднимает руки и ковыляет вперёд Горшка. — А чё ты так категорично-то, ё-моё? Умение пользоваться волыной ещё никому не вредило, понимаешь, да? — Миха хватает его за локоть, тормозит. — Если в руки взял оружие, значит, будь готов им воспользоваться. Не слышал о таком? — Князь принимает оборонительную позицию. Становится заметно, что тема эта ему неприятна. Пусть Миша просто говорит, не предлагает, не обязывает, но ассоциативный ряд уносится далеко вперёд, где воображение уже рисует самые отвратительные варианты использования оружия. — Ты слишком серьёзно к этому относишься. Пистолет — это просто кусок металла… — …просто заряженный просто свинцом, для того чтобы просто всаживать его в просто людей. — Не пори горячку, — Миша раздражённо отмахивается, не воспринимая слова Князя всерьёз. — Тебя никто не заставляет палить без разбору… да ёпта, о чём я! Тебе волыну даже пока в руки не давали. Хочешь, кстати, попробовать? — возбуждённо блажит он прямо в ухо Андрея, размахивая руками и тянется к поясу. — Попробовать?! — Резко разворачивается и встаёт столбом. Миша не успевает затормозить и влетает в пацана, чуть не сшибив с ног. — Блядь, Андрюха, с-сука! — напряжение между ними возрастает в геометрической прогрессии, и Князь отшатывается, тяжело дыша и смотря волком. В какой именно момент их недообщение превращается в эмоциональные качели? Горшок, наверное, действительно самый настоящий энергетический вампир, потому что Андрей чувствует себя вымотанным. Ощущение такое, будто он провёл не пару часов в обществе одного единственного человека, а пару суток в шумной компании. — Знаешь чё, Михаил Юрьевич? — взгляд Горшка холодеет и становится красноречивее любых слов: «Ну и чё, а? Рискни, щенок». — Ты превращаешь всё в балаган. Когда ни появись, каждый раз, как на подбор. Что тогда, в девяносто втором, с ебучей шоколадкой и Битлами, что в больничке, когда сбежать пытался и чуть не разъебался на черепки, что… в подвале, когда грохнуть хотел, а не грохнул, хрен знает почему. Ты — актёр, и от настоящего в тебе только баранье упрямство! — Всё высказал? — Миха смотрит недобро, исподлобья. И лучше бы Горшку в ответ начинать орать, чем сказать эти два несчастных слова убийственно хриплым и спокойным голосом. На задворки сознания приходит понимание, что лучше бы Андрею заткнуться, пока не поздно. Пасть ниц и слёзно извиниться за дерзость, но та, другая, наглухо отбитая часть его натуры подначивает спиздануть что-нибудь такое, о чём потом Князь, несомненно, будет крепко жалеть. — А вот нет! Слышишь?! Нет! — Сжавшись, Андрей отступает назад, готовый стартануть с места в любую секунду, но Миша вроде бы стоит смирно и с прищуром следит за каждым его шагом. — Зря ты это всё начал снова. Ничё хорошего из этого не выйдет. Отлезь от меня и захоти чё-то другое. Горшок, не впутывай меня в свои дела. — Ещё пара шагов назад, лицом к мрачному Горшку, и, не дождавшись ровным счётом ничего, Князь разворачивается и не идёт к общежитию, а припускает, будто не от человека, а от пса. В расстроенных чувствах Андрей уносится прочь, пока Горшок не опомнился и не поколотил его сам. И нисколько его не успокаивает то, что в прошлый раз, когда Миха был угашенный, он его и пальцем не тронул, а даже помог: отодрал скотч с лица, перерезал верёвки на руках. Если он не долбанулся в прошлый раз, совершенно необязательно, что не долбанётся в этот. Особенно после того, что Князь ему тут высказал прямо в харю. — Бестолочь! От тебя не отцепятся теперь! — рявкает вдогонку Миша и делает шаг по направлению к Андрею. Он это замечает и удирает ещё отчаяннее, хотя уже оторвался. — По чьей милости?! — на эмоциях выкрикивает он. Даже простое общение с таким, как Миша, может принести прорву головняка, и что-то Князю подсказывает, что обязательно принесёт. Ещё не вечер.