С точки зрения морали

Начинается сезон дождей. Город лихорадит в ежегодной болезни под названием «поздняя осень». Горшка же лихорадит от желания сорваться с почти праведного образа жизни. Шмаль и колёса для человека искушённого — это всё равно что ингалятор, полный воды, с каплей камфорного спирта для астматика. Пустая херня, короче. Нервы сдают, возвращается паранойя. Организм требует дозу злее, чем безобидные вещества наподобие насвая и гашиша, которые перевозбуждают нервную систему и заставляют Миху кидаться из крайности в крайность. Эффект кратковременный, а главное — не такой, какой нужен. Многие нарики говорят, что самый лучший кайф — первый. Всё остальное — это попытки за ним угнаться. В какой-то степени это похоже на правду, но Горшок судить не берётся. Он не нарк. В общем, настроение у Михи паршивое. Сегодня он совершенно идиотским образом сбегает из-под носа Балу. Провернуть это несложно, потому что Шурка вернулся полуживым после того, как всю ночь разбирался с возникшими в клубе волнениями. Обошлось без членовредительства, но Мише порой реально кажется, что хороший мордобой безопаснее дотошной работы с бездушными бумажками. С ними ковыряются настоящие маньяки! Может быть, так он считает потому, что внимание рассеянное и Горшок не может удержать в голове много мыслей за раз?.. Судить Миха не берётся. Горшок с чистой совестью сваливает эту неблагодарную работёнку на Шурика, потому что Балу гораздо дипломатичнее его — после первых же серьёзных расхождений во взглядах начинающего пальбу из пушки. Шурик говорит, такое поведение — непродуктивно и отпугивает людей. Михе поебать. Пусть каждый занимается тем, что у него лучше всего получается. Не способствует успокоению надоедливая мысль о всяких Андреях Ка, которые сидят в реставрационных училищах и слушают богомерзкие лекции по тупым дисциплинам. Горшок, если честно, себя нихуя не понимает. Появляется у него какая-то нездоровая идея фикс, завязанная на этом пацане, и хоть башкой о кирпичную стену бейся, а смазливая морда лица так и норовит влезть в разрозненный марш мыслей. Ну неужели Андрюха на серьёзных щах думает так же, как говорит? Горшок отвешивает себе мысленную затрещину и бесится. Конечно, осёл, если он так говорит, то ясен хрен, что мысли со словами вряд ли далеко расходятся, а иначе нахуя человеку поддувало? Не только же в него хавать. В последнее время Миха не общается ни с кем, кто не причастен к группировкам или криминалу. С теми, с кем пересекался раньше, тесный контакт не поддерживает, но догадывается, что, сидя у ящиков с очередными новостями, оповещающими зрителей о новых выходках ОПГ, те желают бандитам только скоропостижнуться. Горшку не привыкать. Добрая половина всех знакомых желает ему поскорее сдохнуть в страшных муках, которые в их влажных мечтах продолжались бы и в аду, а он вот брал и не издыхал всем смертям назло. В этой жизни короткой всё делал ровно наоборот, и не сдыхал никак, ничего не брало. Будто заговорённый. Или проклятый, что вероятнее. А Андрей не так категоричен. Он не горит желанием посетить тот свет с долгосрочной экскурсией и видами на пмж по ту сторону жизни. Вон, даже спрашивал у Михи, не страшно ли ему сдохнуть, да ещё спорил, шкет! И без опыта за цыплячьими плечами доносил такие вещи, которые порой не посещали умы с выдержкой под сорок годков. Миша думал, что всегда будет молодым. Не было у него тупых предрассудков, которые напоминали постулаты какой-то сектантской религии. Но окружали его сплошь и рядом консерваторы, что мариновались в собственном соку из многолетней твердолобости. И чё в этом хорошего? Их и так предостаточно бродит, замаскированных под нормальных людей. Разве имеет он право предавать внутреннюю свободу и обрекать себя на жизнь, которая станет похожа на существование, где лучше и безопаснее молчать и не отсвечивать, чтобы не отхватить смачную оплеуху от общественного мнения прямо по мордам. Шаг вправо, шаг влево — расстрел. Любая инициатива наказуема — это всё последствия советской власти. Держава загнулась без единого выстрела. Разве не лучший ли это показатель ущербности подобного строя? Не эпоха делает людей, а люди эпоху. И если советский союз, как явление, канул в лету, то оставленное им наследие — поколение людей — сделает маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества в двадцать первый век. Горшок хочет, чтобы Князь передавал огонь, а не обмазывался пеплом. И пока тот окончательно не нырнул с головой в «нормальную жизнь» с подзаголовком «всё как у людей», Миша пытался поболтать с ним, заставить задуматься, а в лучшем из вариантов согласиться с его жизненным кредо. Для чего? А вот потому что хочется, ё-моё, потому что хочется перестать видеть эту вымуштрованность прилизанных под одну гребёнку, волосинка к волосинке, советских зомби, клеймёных серпом и молотом, с золото-солнечными звёздами в глазах, в пропахших нафталином коробках панелек-муравейников. Губы очень скоро теряют влагу, а сухость расходится, будто хрусткая корка первого льда, дальше в глотку, где наглухо селится, окольцевав грубой верёвкой шею, колючим чувством сосущей жажды. Сталактиты и сталагмиты бесконечных, выросших то ли с неба, то ли с земли домов узятся, ширятся вокруг, как геометрические узоры в калейдоскопе. Таращит всеми оттенками серости. Окна как чёрно-белые телевизоры: какие-то рябят помехами тюля, какие-то демонстрируют театр теней и тонко-прокажённых силуэтов. В других же, напротив, разыгрываются целые спектакли со звуковым сопровождением из мата, звона битого стекла, плача. По этим «каналам» всегда много драмы и боли. Экранов несметное множество, и конечно, среди них могут найтись затерянные программы иного содержания. Вероятно, по ту сторону стекла показывают немало историй счастливой любви, что не длилась лишь отведённые ей три года. В прозрачных стёклах застыла хроника декад, пятилеток, месяцев. Шагая тяжело и упрямо, Миша пытает катящимся колесом взгляда счастливые дома и думает. Возможно, всё, что он вдруг искал, прямо где-то здесь, смеётся, например, внутри зеркально-переливчатой поверхности включённых окон. Чувствуя донимающее головокружение и резь в воспалённых глазах, сунув руки в карманы, Горшок чуть сутулится от пронизывающего иглами ветра и, окончательно погрузившись в тяжкие и тёмные, как нефть, мысли, спешит вперёд, в любую пивнуху. Если он ещё хоть одну минуту проведёт в состоянии стерильно трезвом, то, как дворовой пёс, с лаем и утробным рыком бросится в толпу прохожих. Впереди мелькает тусклая, помеченная множеством граффити остановка. Неумелые вензеля букв разбавляет неестественная гора пёстрого тряпья. Горой тряпья оказывается крепко сбитая, низкорослая цыганка. Миха понимает это по звонкому стрекотанию многочисленных браслетов, блестящих побрякушек. Странно, что не слышно гомона извечных спутников баб — табора чумазых детей. Горшок собирается пройти мимо остановки, что торчит из тротуара извечным синонимом слова «ожидание». Зимой — долгого и мучительного, летом… такого же, в общем-то. На пронырливых цыган все уже давно перестают обращать внимание. Больно часто те попадаются на глаза: смуглые и чернявые, от мала до велика. Цепляются в основном к женщинам и старикам. Не относя себя ни к первым, ни ко вторым, Миха, игнорируя характерный перезвон, сопровождающий колоритную особу с серыми косами, проходит вперёд. Да вот только не судьба ему проскочить на другую улицу в неположенном для того месте, чтобы значительно сократить себе путь. Перед ним вырастает увешанная перстнями рука с коричневыми пятнами на мозолистой коже. Удивившись, Горшок замирает и мрачно смотрит на бабу, которой можно дать как тридцатник, так и полтинник. — Чё тебе, мать? — грубо и хрипло интересуется Миха. Горло саднит, он откашливается. — Ката́р аве́с? — голос звонкий, высокий, Горшок скрипит зубами. — Ни ферштейн, — скрипуче бурчит он и настойчиво тянет руку на себя. — Дай погадаю, дорогой, всю правду расскажу! — не отстаёт баба, и Горшок начинает заводиться. — Ага, да, щас нагадаешь мне порчу и венец безбрачия в седьмом колене. Снимать мне ничё не надо, мне и так всё нравится… — Ай, не скажи, яхонтовый! Вижу порчу, как есть вижу! Семь лет тебе счастья не видать, загнёшься, дай погадаю, помогу! У меня в семье все женщины гадают, все предсказания сбываются! Денег не надо, позолоти ручку! — Она выставляет оплывшую ладонь. Веет чем-то сладко-едким: пряностями и кислым сыром. Горшок отупело зырит на золотые зубы. Ему становится не по себе от непрошеных ассоциаций с кладбищем. Цветы на чёрной юбке в пол точь-в-точь как на похоронных венках. — Не надо мне ничё, я же сказал, ё-моё! — быкует Миха, сверкая молниями из глаз. Попрошайку охота огреть покрепше, но Горшок этого не делает. С детства всосал: баб бьют либо суки, либо пидорасы. — Пошла вон, у тебя печень сгниёт, у тебя детей никогда не будет, катаракта глаза съест, — блажит озверелый Горшок, — знаю я ваши методы! — Всё, что будет и было, вижу! Вижу, живёшь ты в достатке, только вот линия жизни у тебя короткая и оборванная, плохо кончишь, касатик! Позолоти ручку, ромалэ, не для себя денег прошу, помогу тебе! — Ты се помоги, бля, я сам как-нибудь разберусь! — Верней дорожки, чем язык, нету, — назидательно говорит она. — Есть! Кокаиновая, а теперь отъебись от меня, мамаша! — Миша наконец вырывается и размашисто шагает прочь. — Беги, конёк, по кривой тропинке, да смотри ног не поломай, — как гадюка шипит она и плюёт Горшку в спину, ничем иным, кроме как ядом. Миха кривит зверскую рожу, ускоряясь. — И тебе не хворать, — кидает на прощание он. — Женщины у тебя не будет! — вслед кричит цыганка. Горшок, не оборачиваясь, торопится прочь, её слова до него доносит ветер. — Счастья тебе не видать! Удача отвернётся! Сгниёшь заживо, будешь кровью харкать! — богомерзкий звон всё бьёт по перепонкам, оставляя за собой ломящую головную боль и чувство невысказанной злости. Горшок сплёвывает себе под ноги. Соскакивает с тротуара на проезжую часть оживлённого проспекта и, не обращая внимания на то, что на светофоре горит не спокойно-зелёный, а тревожно-красный, припускает трусцой на противоположную сторону. Вот Шурик обхохочется, когда узнает о его злоключениях.

✷

— Ты чё такой смурной? — Балу зевает, прикрыв ладонью лицо. Поручик, сидящий рядом, едва ли обращает на него внимание, неопределённо отмахивается рукой, находясь не здесь, а где-то в своих мыслях. — А с тобой-то чё? Прогулка не удалась? — ехидца проскальзывает в голос Шурика. Сложно удержаться, когда Горшок совершенно по-свински свинтил, оставив его в одно рыло разбираться с делами в клубе. Хозяева не в восторге от угроз, что с завидным постоянством стали им поступать. Не успеешь обернуться, и останутся они с носом. А отступать не резон. Столько сил вложено, да и бабло наркооборот приносит немалое. Балу неприязненно поджал губы. Грязный бизнес, даром такой прибыльный, если бы не доход, давно бы уломал Миху отойти от этих дел. — Да какая-то полоумная баба доебалась, прикинь! — Миха взрывается словами, будто сидел на пропановой бочке и чиркнул спичкой. — Иду, ебать, никого не трогаю, а тут цыганка, дай, грит, погадаю, ромалэ, ручку позолоти! — Балу давится зевком, Поручик поднимает взгляд на взбудораженного Горшка, который эксцентрично размахивает руками и хаотично движется. — Чё нагадала? — ради приличия спрашивает Шурик. — Нихуя хорошего, — хмыкает Миша и лихо седлает стул спинкой вперёд. Шарит по карманам в поисках сигареток. — Пожелала сдохнуть… Кажется… У вас закурить есть? Балу хмурится, не обнаруживая курева и у себя. Косит на Поручика: на него последняя надежда. Запасливый Александр не подводит, достаёт из кармана пачку Marlboro, протягивает Михе, что не стесняется, с удовольствием прикуривает, мимолётно пьянея. — Чё-то в последнее время много кто тебе сдохнуть желает, — ласково-язвительно замечает Шурик. Горшок со смехом выдувает серый дымный калач в его сторону, качается на рахитичном стуле. — Ну, как видишь, безуспешно. — Это пока. Думаешь, чё будет дальше? — Балу расслабляется, разогнав открытой ладонью дымок. — Они дадут о себе знать, — Горшок прикладывает палец к губам, надкусывает жёсткую подушечку и звучит уверенно. — Теперь скрываться нет смысла, — соглашается Балу и высказывает то, что его тревожит: — Миш, а… пацан, чё? Его же просто… — Шурик проводит пальцами по горлу. Миша приглаживает волосы, хмурится. — Попытаются. — Сигарета обламывается пеплом на пол городской квартиры. — Чё будешь делать? — с подозрением интересуется Шурик. — В зависимости от обстоятельств. Наведаюсь к нему на днях, — беззаботно отзывается Горшок. — Ты один будешь с этим разбираться? — в голос скользит недовольство. — Ты ж не думаешь, что мне нужна помощь, чё б перетереть с карапузом? — вскидывает бровь Горшок, мол, «серьёзно, ё-моё?» — Да ну как сказать, — шутливо разводит руками Балу. — Лучше перестраховаться, — глухо раздаётся со стороны Поручика. — И ты туда же, Пор! Вот от кого-от кого… — Миха машет руками, отмахивается от бьющей духоты. — Жорж, может, этого только и ждёт, чтобы грохнуть вас разом, — поддакивает Шурик, радостный, что Порчик на его стороне. — Теперь-то, когда знает, что пацан у тебя на особом… счету. — Согласен. Я не представляю, нахера тебе это сдалось, но если уж сдалось, давайте придерживаться плана до конца. — Поручик протирает ладонью лицо. Он выглядит таким же уставшим, как Балу. С ним все молча соглашаются, не желая разводить полемику.

✷

Это уже ни в какие ворота не лезет. Думает Князь, скрючившись в каморке, где уборщица хранит рабочий инвентарь, которым пользуется один раз в году — на первое мая. Андрей искренне и от всего сердца желает ей заглядывать сюда почаще, потому что пока он втискивался, кажется, что-то пролил и трижды сломал. Это что-то химозно воняет и, за то время пока он тут маринуется, успевает насквозь пропитать тошнотворной вонью волосы и тряпки. Ко всему прочему Князь вдоволь успевает надышаться: глаза щиплет от едкого, концентрированного запаха аммиака. Ситуация, конечно, атас. Совет Горшка срабатывает безотказно. Если вовремя реагировать, то можно избежать таких потрясений, как, например, похищения. Хотя в этот раз заслуга его только наполовину, потому что Диман, замечательный и внимательный Дима, обнаружил, что у Князя проблемы, раньше, чем сам Князь. — Андрюх, — настороженный голос соседа моментально заставляет Князя напрячься, — ты ждёшь кого-то? — Нет, — Андрей откидывается на стуле, свесив голову, — а чё такое? — К тебе, кажется, пришли… — Дима имеет счастье наблюдать, как физиономия Князя вытягивается, а глаза стремятся принять идеальную форму шаров. — И ты, кажется, не рад, оке-е-ей. Так и скажу. — Дима собирается уплыть к двери, чтобы культурно отказать визитёру в приёме, но Андрей его окликает. — Дим, Диман… А у этого, который меня спрашивает, не длинные тёмные волосы с сединой, случаем? — зачем-то перейдя на шёпот, решает уточнить Князь. — Случаем, нет. А чё, ты этому перцу бабла задолжал? — полушутливо, полусерьёзно спрашивает Дима. — Да бля! Я никому пока ничё не задолжал, шутишь? — Только долгов Андрею для полного счастья не хватает! — Окей, окей, не кипишуй. Потом выложишь, чё у тебя за траблы с важными седовласыми дядями, которым ты не должен… — Иди лесом, придурок… А он под дверью прям ща? — с каменным из-за напряга лицом задаёт вопрос Князь. — Не, по комнатам шляется, спрашивает тебя. Пойду скажу, что ты не в настроении и ваще лучше перезвонить, — ржёт Дима. — Дим, нет, не вздумай! — Позвать? Передумал? — Нет! — машет руками Андрей, чуть не свалившись со стула. — Скажи, меня нет. Если вдруг спросит, где я, ври, что не знаешь, — даёт наставления Князь и встаёт с места, начинает мельтешить. — Хорошо, ладно, а куда ты собрался-то? В окно, чё ли? Нихрена себе… Чью рожу ты так видеть не хочешь? — задумывается Дима, но обзывать чокнутым не спешит. Князь не объясняется, отдирает намертво приставшее к раме окно. Прыгать невысоко: при приземлении Князь группируется худо-бедно, но всё равно отбивает ступни об асфальт и присаживается в клумбу. Не теряя времени вскакивает и драпает к чёрному выходу, надеясь, что его не сподобились закрыть, иначе кранты его гениальному плану. На счастье Андрея, как и ботал Горшок, двери растворяются, стоит только дёрнуть посильнее. Вот уж спасибо Мих Юричу, реально в тему подсобил. Это круто, но дальше задача осложняется незнанием того, выйдет ли у Князя пробраться, куда он задумал. Если нет, он в ловушке. Выходит. Остаётся затаиться и ждать хуй знает чего. Если его найдут те, кто искал, то ничё хорошего не произойдёт. Если не найдут, хорошо, конечно, но как понять, когда можно выползти наружу и спокойно вернуться в комнату?.. Ощущение времени притупляется. Князь будто попадает в непроницаемый вакуум. Так и клаустрофобию можно схлопотать. Воздух давит со всех сторон не хуже, чем бетонные стены; коварно забивается в нос и глаза. Андрей вязнет, как в зыбучих песках. Приоткрыв рот и удобнее расставив затёкшие ноги, Князь роняет башку, всасывая эту адову смесь, в которой содержание кислорода стремится к нулю. В голову лезут всякие философские размышления, но Андрей каждый раз оказывается быстрее и душит их в себе, притаптывая сапогом безобразной матерщины. Вот ещё, нашёл время! От размышлений он начинает беситься, а оттого порывистее и чаще дышать. Лучше бы это был Горшок. Князь упирается лбом в стеллаж и прикрывает глаза. Темень. Что под закрытыми веками, что перед открытыми. Вообще Андрей не очень-то задумывался о полосатости жизни, но сейчас атмосфера располагает. Если судить исходя из теории «Жизнь, как зебра — полосатая», где белая полоса перемежается с чёрной, то у него наступила самая что ни на есть чёрнющая. Но с другой стороны, значит, она когда-нибудь да завершится, а за ней последует белая, тогда всё наладится. Вполне успешно занявшись самовнушением, Андрей успокаивается. Жизнь такова, какова она есть, а больше никакова. С этой мыслью он решает ещё подождать, а потом выползти и разведать обстановку. По ощущениям проходит примерно вечность, прежде чем он решается покинуть каморку. Этот коридор не многолюден. Комнат тут нет, поэтому всяк сюда входящий просто проскакивает его, чтобы пройти к основному выходу или лестничному пролёту. Нечастые гости также могли идти к лифту, но чаще пользовались всё-таки лестницей из-за перебоев электричества в здании. Пока ютился в каморке, Князь слышал чьи-то шаги, но не смог разобрать, в какую сторону они были направлены. Потом ему просто надоело страдать дурью, и Андрей тихонько приоткрыл дверь. Чувство, будто Князь в какой-то момент помер и вышел из тела в виде бесплотного призрака, завладевает разумом, придавая всему происходящему нереальности. Освещение бьёт по сетчатке, накалив всё перед взглядом добела. Андрей жмурится, часто моргает и обнаруживает тот же коридор, те же стены и потолок, а не потусторонний мир с серебряными ветрами. Никто его не поджидает за углом, из звуков только рваный шелест листьев на деревьях, что самозабвенно треплет ветер. Обычно неприятный и затхлый воздух коридора кажется чистейшим альпийским. Андрей со слезящимися глазами не может надышаться и привести в порядок кружащуюся башку. Неужели вышло? Робкая мысль проскакивает на задворках, но Андрей спускает себя с небес на землю. Вот поднимется без происшествий в комнату, там и порадуется, а пока неизвестно, есть ли повод спокойно выдыхать. Только теперь он чувствует, как аукается неудачное приземление из окна. Травмированная ещё на кладбище нога сызнова пульсирует, будто в ней колотится сердце. Чертыхаясь каждые две ступени, Князь напоминает себе хромую рухлядь. Видимо, выброс адреналина заставил организм работать так, что он смог удрать в экстренной ситуации. Необходимость спасать жопу отпала, и боль вернулась в два раза сильнее. К концу недолгого восхождения Андрей настороженно крутит головой, потому что убежать, очевидно, больше не сможет, даже если понадобится. Ему везёт. Никаких мутных личностей, только привычный общажный гвалт. Князю стрёмно думать о том, что он будет заливать Димону и остальным, если они спросят. А они спросят. В свете последних событий он вообще чувствует себя будто бы голым на обозрении. Хотя голым ему оказаться предпочтительнее, чем выслушивать и отбривать сплетни о том, что Князев связался с бандитами. Внутри Андрея вертится колючий ёж — ему не по себе. Он устал и заебался барахтаться в раздражении и злобе без возможности что-либо сделать. В висках разыгрывается колотьё в такт боли в ноге. Последнее, чего он сейчас хочет, — это разъяснять, что произошло и почему он недолго думая сиганул в окно, хотя раньше тяги к самоубийству за ним не наблюдалось. — О! Каскадёр! — звенит весёлый голос Димы. — Ну колись, смельчак, чё за дела крутишь, — с каким-то непонятным Андрею весельем продолжает Дима. Князь, поникши, входит в комнату. Только они с Димой вдвоём, даже Паша ещё не пришёл. — Ушли? — Ушёл. Там один мужик был, рожа бандитская, лысый, как коленка, — Дима красочно описывает увиденного им человека, пока Андрей, ковыляя, усаживается на кровать. — А ты молодчик, что свинтил, он заглянул сюда, не шибко поверил мне, что тебя нет, — бодро продолжает он, похоже, не замечая состояния Князя, который выглядит удручённо. — У тебя проблемы? — уже серьёзнее спрашивает Дима. Андрей дёргает плечом. — Да не, просто… знакомство неудачное, с последствиями, как видишь. — Дима понятливо кивает. — Ты поэтому такой дёрганый в последнее время, да? — Дёрганый? — переспрашивает. Дима сидит напротив, на своей заваленной хламом койке, и кивает. — Загруженный какой-то, но ты это… не унывай. Помнишь, я тогда в клубе с тёлкой познакомился? — с лисьим выражением морды лица спрашивает Дима, переводя тему. Князь напрягает память. Если честно, помнит он хреново. Ему лучше запомнилось то, что происходило с ним после клуба, но он отвечает, что да, припоминает. Ответь Князь иначе, Дима бы пустился в длинный рассказ от сотворения мира. — Она с ёбырем, оказывается, была! Прикинь! Мы в сортир удалились, — Дима доверительно понижает голос, намекая интонацией, для чего именно они удалились, Андрей фыркает, стало быть, аж удалились, а не уползли, нахрюкавшись. — Зашли в кабинку, а я щеколду не дёрнул, ещё бы! Она по дороге едва из трусов не выпрыгнула, как мартовская кошка, я и позабывал… с такими-то губами, Андрюха, с такими-то губами я матушку собственную забыл. — Дима мечтательно возводит глаза к потолку. С таким видом порядочные прихожане церквей молятся Иисусу Христу. — Ну и делаем мы свои дела, я уже почти, думаю, щас, ещё немного, крошка, и хрен там! Распахивается дверь, а там амбал стоит. — Дима примерно обрисовывает габариты возникшего мужика, они оказываются неутешительными. — Я думал, он меня на месте прибьёт, вот клянусь! Красный, как рак, стоит и пырит, думал, щас дым повалит с ушей и шнобеля. А он, знаешь, с цепочкой такой, золотой и толстенной, ручищи в наколках тюремных, уже представляю, как я без всех причиндалов выползаю, но девка не промах, отлепляется, губы вытирает, смотрит на своего, и такая: «Иди к нам, котик», — манерным и писклявым голосом пародирует Дима, чем очень веселит Андрея, который рад отвлечься от насущных проблем. — И вот тут я решил, чё лучше уж без яиц остаться, — положа руку на сердце, признался, как на духу. — Пока он соображал или пытался сосчитать до трёх, я драпанул. — Прямо со спущенными штанами? — усмехается Князь, жалея, что не застал картину вживую. — Да! — с детским восторгом выдаёт Дима, и оба хохочут. — Какие подробности открываются мне… Погоди, но ты ж вроде доволен остался, даже вернуться хотел, не? — Хотел… да я и щас так-то не откажусь повторить, это весело было, — без раздумий кивает Дима. — Правда, он потом меня выследил всё-таки, через своих кентов, я тоже бегал, шкерился по падикам да подворотням, но недолго, он меня потом вычислил. — Князь делает страшные глаза. — Да не, не, нормально всё, разобрались. Я всё разъяснил, так, мол, и так, не виноват я, она сама, он всё понял. Я всё понял. Ровным мужиком оказался, — легко заканчивает Дима, а Андрей с деланым уважением кивает, удивлённый злоключениями Димана и его к ним отношением. Будет замечательно, если у него тоже всё само собой рассосётся, как синяк: безболезненно и бесследно.

✷

— Ты в тачке посиди, короче, я его ща быренько притащу, и сразу за город махнём, понимаешь, да? — Горшок одновременно курит, разгоняет дым, что застит взор, пытается дозвониться до Машки и ведёт машину. — Алё? Алё?! Не берёт, бля… да что ты буш делать!.. Решают не тянуть. На следующий же после разговора день, когда кончаются пары, они с Шуриком выдвигаются к общаге. Сейчас часа четыре дня, к шести начнёт темнеть. — Наверное, он так обрадуется, — саркастично выдаёт Балу, в боковых зеркалах разглядывая всё, что происходит по сторонам машины. Миша криво улыбается. Память услужливо подкидывает эпизоды их прошлой встречи. Может быть, Миха и перегнул. Нехорошо выйдет, если Князь начнёт его шугаться. Хотя, с другой стороны, какая, нахрен, разница? Горшку надо его задницу спасти, а не в кореша набиваться. — Ему деваться некуда… И, сука, молчи! Нахуй мне твои морали! — тараторит Миша, замечая, что Балу собирается что-то сказать. — Ну, с точки зрения морали, ты штрих вообще уникальный, — Шура корчит рожу, это значит: «Я даже не собирался», хотя на самом-то деле ещё как собирался. Дальше едут в тишине, прерываемой помехами в эфире радио. Изредка можно услыхать голос попсовых певичек. Миша то и дело прибавляет звук, но музыка всё никак не выныривает из густого клочковатого шума. Бросив это пропащее занятие, он оставляет всё как есть. Выбрасывает хабарик в ветреную сырость улицы. В голове шумят такие же рябые помехи, перекрывая все мысли, донимающие его, как назойливые слепни. Советские лица домов нагоняют сонливость, ухабистые дороги эту сонливость сгоняют. В сумме, если соединить одно с другим, остаётся ленивое, злое раздражение — Горшок не любит водить и не угорает по тачкам. Если бы не нужда, он бы и учиться не стал. Настоящих прав у него всё равно нет. Для того чтобы их получить, нужно проходить нарколога и психиатра, дохлый номер. Через знакомых сварганил левые документы на тачку, чтоб на дороге гайцы не доёбывали, если тормознут. Здание общежития вплывает в поле зрения через несколько поворотов. На машине не проедешь по узким улицам, через которые можно сократить путь и добраться почти до парадного входа пешком или хотя бы на мотоцикле. — Опана, приехали. — Горшок тормозит: дёргает ручник, стопоря машину и наваливаясь на руль грудью, внимательно рассматривает что-то впереди. — Ты видишь? — спрашивает Горшок. — Вижу. Лучше бы у нас коллективные галюны начались. — Балу подаётся вперёд, впиваясь глазами. — Мне не нравится эта херня, — делится своими переживаниями Шурик. Миша едва заметно кивает, а потом снимает автомобиль с ручника, чтобы медленно отъехать в противоположную сторону. Это позволит ему выиграть немного времени и оставаться незамеченным столько, сколько это возможно. — Будь осторожнее. Горшок собирается выйти, оставив Балу дожидаться его и Андрюху, но Шурик внезапно, повинуясь какому-то ясному только ему одному порыву, кладёт тёплую ладонь на запястье Миши. Горшок удивлённо усаживается обратно, придерживая дверь машины высунутой ногой. Они пересекаются взглядами, и Балу ощущает прогорклое чувство тревоги и страха. Горшок смотрит на него глазами человека, который не понимает природу этого затаённого испуга. Будто ничего не может пойти не так, как хочется. Шурик разочарованно выдыхает, напоследок крепко сжав его руку и не получив никакой отдачи. — Тебе в отпуск пора, старик, — в свойственной ему манере отвечает Миша и улыбается, сверкая глазами. Бросает водительское кресло. Шурик не стыдится своего порыва: он всегда был мягче и чувствительнее прямого, как палка, Горшка. Балу всегда переживал за него сильнее, чем за себя.

✷

И только Андрей расслабленно растекается по стулу, собираясь щёлкнуть выключателем перемотанной изолентой лампы, как голос вездесущего Димана, словно предвестник чего-то нехорошего, заставляет Князя вновь распахнуть веки с полопавшимися капиллярами. Лицо дрожит, будто кукловод дёргает хитросплетения нервной системы. Занесённая рука останавливается рядом с лампой. — А-андрюх! — тянет Дима. — Чё, блин? Только не говори мне… — К тебе тут пришли, — почти виновато докладывает Дима. — Да ты, блядь, издеваешься! — роняет руки по швам Андрей. — Нет, честно… Но этот с длинными волосами и сединой… Если тебе это ещё интересно, — пытается приободрить его Дима. — Ну да, это многое меняет, — сквозь зубы выдавливает Князь. — А этого… Пошли его в пизду, короче. С наилучшими пожеланиями. — Андрей супится и капризно кривит губы. — И этим ртом ты целуешь маму! — наигранно вторит ему грубый голос. — Так я не подряд! — Князь дёргается, вскакивает, как блоха, и большущими глазами таращится на Горшка. — Он сам вошёл! — оправдывается Дима, с интересом разглядывая незнакомого мужика и проходя вслед за ним. Миха недружелюбно оттесняет его. — Не переживай, Андрюха, при свидетелях он тебя не грохнет! — А ты слыхал, что свидетели живут недолго? — Горшок зловеще шагает в сторону Димы и скалится. Дима отшатывается назад, хлопая глазами, и изображает, будто замыкает рот на замок и выбрасывает невидимый ключик за спину. Миша довольно кивает: «Так-то, ё-моё». — Оставь нас на пару минут. — Хоть бы прикинулся, что просит, фраер. Дима аккуратно и вопросительно смотрит на Князя. Андрей не успевает ответить: облизывает сухие губы и прикидывает, чё делать. — Ты оглох? Свали! — рявкает Миша, видимо, растеряв терпение. Испугавшись, Князь часто кивает. Лучше выполнить требования этого рецидивиста. Дождавшись, пока они останутся вдвоём, Горшок с интересом осматривается. Наверное, ему непривычно вновь попасть сюда. Меблировка комнаты стандартная, общажная: три кровати, заваленные шмотками не первой свежести, тумбы, покрытые вкладышами «Turbo», как скальной живописью. Американские тачки и мотоциклы налеплены так тесно, что один заезжает на другой внахлёст. Стены в коллажах и постерах из журналов «Птюч», «Андрей», вырезках из «Speed Инфо». Здесь непостижимым образом уживается «Сектор Газа», патлатый Летов за колючей проволокой, просроченный календарь с Терминатором и задроченный плакат «Modern Talking». Из-под кровати Димона выглядывает одинокий носок и чехол от скрипки, у самого Князя дела обстоят не лучше. Он незаметно пинает околевшие носки обратно — в царство пыли и тлена, с глаз долой. На криво прибитой полке томики Гоголя, Булгаков и Кинг в мягкой обложке, прикупленный на рынке у харизматичного дедка прошлой зимой. Тёплый плед драпировкой свисает почти до пола. На подушке валяются разной длины затупленные цветные карандаши. Где-то в складках затерялась потрёпанная по углам тетрадь в чернильных вензелях. На стене у изголовья висят незаконченные наброски, из них торчат булавки с разноцветными круглыми головками, которые он когда-то спёр у матери из швейного набора. Андрею ведь нужнее. Распознать, где место Князя, несложно, если хоть сколько-нибудь его знать. Горшок знает, поэтому тут же приклеивается взглядом к углу, в котором Князь проводит большую часть своего времени. — Чё ты тут делаешь?! — опомнившись, шипит Андрей. — Михаил Юрьевич, чё за подстава?! — Прикольно тут у вас. — Откровенно игнорируя Князя, Горшок, не моргая, смотрит на вырезанную из журнала сентенцию: «Кто сказал, что наркоманы плохие?» Миша подходит к кровати и наклоняется вперёд, рассматривая один из начатых рисунков. На бумажке, выпучив буркалы и растянув толстомясые губы в кривой улыбке, испещрённая грубыми морщинами, изображена рожа, надрубленной шеей уходящая в сруб пня. — А ты не рисуешь эскизы для татуировок? — Горшок цепляет пальцами бумажку. Через плечо оборачивается к Андрею. Тот не спешит отвечать; дуется, как мышь на крупу, и воротит лицо. Ещё бы ножкой притопнул. — Классно получается на самом деле, — продолжает Миха, проходясь пальцем по бумаге в том месте, где нет пигмента, чтобы ненароком не растереть. Князь быстро скашивает глаза на Мишу и рисунок, который ему приглянулся, но потом опять начинает гипнотизировать чёрный носок. Теребит между пальцами серёжку. — Я вот ума не приложу, чё мне втирать пацанам: то ли я трахнул дочь какого-то местного авторитета, то ли насрал ему под дверь. То ли насрал под дочь и трахнул дверь. — Горшок ржёт — конь Ерофея прямо! — Вот тебе ха-ха, а за мной снова гонялся какой-то хер из твоих. Может, скажешь уже им, что нефиг меня трогать? — Горшок перестаёт веселиться. — Странно… — Миша жуёт щёки, серьёзно хмурится. — Чё — странно? — Тут тачка за кустами стоит. Я думал, ждут, когда ты нос высунешь, но если… как так-то, ё-моё? — Горшок подходит к Андрею, пытливо всматриваясь. — Я в окно сиганул, — признаётся тот. Физиономия Горшка вытягивается от удивления. — Да ну нахуй, пиздишь? — недоверчиво щурится Миха. — Да щас, нихрена! — ревностно настаивает Князь. — Мы когда в прошлый раз шли, если помнишь, там дверь была неприметная, вот я и подумал, что… Стопэ, чья тачка?! Не твоих? — вдруг оживает Андрей и цепляется за предплечье Миши, мысленно страшась услышать ответ. — Опа! Ты их облапошил, Андрюх, понимаешь, да? Видимо, теперь ждут, когда ты придёшь, пидорасы, — Горшок непринуждённо хохочет и сочувствующе хлопает Князя по плечу. Андрею кажется, будто Миха его, как гвоздик, вбил в дощечку. — Не боись, круто, что сообразил заныкаться, — хвалит Миша. — Чё скис сразу? Хотел чё-то другое услышать? — Если честно, то не хотел слышать вообще ничего, — пересохшими губами проговаривает Князь. — Особенно на всю вот эту тему… — Эвона как, — важно кивает Миша. — Ну, так не получится. Предупреждён — значит вооружён, понимаешь, да? — Слушай… пять минут уже прошло, — не без мстительного удовольствия оповещает Андрей, уже в открытую пытаясь избавиться от непрошеного гостя. Отстраняется от него. — Ага, харе пиздуна гонять, — моментально соглашается Горшок и смотрит на настенные часы, а Князь успевает обрадоваться, что Миха щас испарится. Правда, что он потом делать будет с обнаружившимся преследованием, Андрей искренне не вкуривает, но верит, что проблемы следует решать по мере их поступления. Конкретно сейчас проблема маячит в его комнате и зовётся просто — Горшком. — Погнали. Когда приедем, я тебе расскажу, чё дальше будем делать. Миша на ходу обнимает пальцами запястье опешившего Андрея и тащит за собой. Князь не сразу догадывается, что нужно сопротивляться, а когда начинает упираться пятками в пол, то нихрена не выходит: Горшок прёт его, как малюсенькую собачонку. Мишины пальцы кажутся совершенно стальными. — Куда? Куда?! Я с тобой не поеду никуда! — Будто краб, Князь остро впивается Мише в предплечье. Впечатления на него не производит — тот идёт ледоколом. Миха привлекает Андрея к себе так резко, будто собираясь танцевать с ним танго. Заставляет придержаться за собственные руки. — Поедешь, ещё как поедешь, — говорит вкрадчиво, глаза в глаза. — С тобой никто, кроме меня, возиться не будет, знаешь, да? — Тебя никто не просил возиться со мной! — Строптиво дёргает запястье на себя, но хватка крепчает. — Куколка, не ломайся, не заставляй меня… — Хватит мне всё время угрожать! — твёрдо требует Князь, встав как вкопанный. — Так у нас никогда не выйдет поговорить, чтобы оба не вышли из себя, блин! — Миха затыкается: по вискам и скулам прыгают каменные желваки. Чуть погодя Горшок отпускает Андрея от себя, одаривая каким-то особенно внимательным взглядом его встревоженное лицо. Ничего не отвечает, предпочитая, наверное, игнорировать свою неправоту. — Хочешь конкретики? — Князь уверенно кивает. — Хорошо. Будет тебе конкретика, — увесисто и зло роняет слова. — Там тебя пасут. Будут пасти до посинения, потому что любой человек стоит денег. Ты, я, даже самый опустившийся бич. И если тебя, меня, его не получится купить, то всегда за половину суммы можно заказать, — толково разъясняет Горшок. — Я предлагаю тебе поехать со мной, потому что я не попытаюсь тебя прикончить, понимаешь, да? — хмурится, проникновенно заглядывает в лицо Андрея. Оно выражает всю безнадёгу человека, которому просто не оставляют выбора.

✷

В отличие от Горшка, Балу, высунувшийся в окно, чтобы поздороваться, любезен. Можно подумать, что Андрея видеть он даже рад, или типа того. Михаил Юрьевич не даёт Князю опомниться, подгоняет, лезет вперёд, чтобы открыть перед носом дверь на заднее сиденье с пассажирской стороны, задевает плечом и руками. Горшок отвратительно припарковался, тут же замечает Андрей. Дверь упирается углом в поребрик, образовав скромную щель, в которую Князю и уготовано протиснуться. Сразу видно, что прав у него реально тупо нет. Спасибо, что не пытается запихнуть, как тряпку, что выпала из старого шкафа. Андрей спешит и неуклюже бьётся лбом о крышу, Горшок ржёт. — Мог обойти, ё-моё. — Оскаленная рожа оказывается рядом с щелью, и только сейчас Князь осознаёт, что с противоположной стороны пространства предостаточно и он мог не корячиться, а просто сесть. — И вот надо было… — Ты так торопился, разве мог я… — сводит брови домиком и захлопывает дверь. Этот звук сливается с дрожащим от сдерживаемой злости выдохом. Шурик флегматично безмолвствует и наблюдает за происходящей сценой через зеркало. Может быть, делает определённые выводы. Миха со всего маху плюхается на водительское сиденье, и у Андрея скручивает кишки только от одного воспоминания о предыдущих поездках с ним. — Погнали тогда. Ща. Горшок сразу прикуривает, чтобы на ходу не шокировать пассажиров удивительными фокусами с жонглированием их жизнями. Снимает автомобиль с ручника и выворачивает руль, трогаясь с места. — Ну чё — живой ещё? — наконец заговаривает Балу. Поворачивается, ткнувшись подбородком в плечико жёсткого сиденья. — Живой, даже думаю таким оставаться, если получится. Миха ржёт, отфыркиваясь от дыма: — Видал? Балу хмыкает, заинтересованно мажет взглядом по раздосадованному Андрею, но помалкивает. А Горшок не может ехать молча, настоящее развесёлое трепло. — Андрюх, а ты читать любишь? — доёбывается Миха, не отрываясь от дороги. — Ну, бывает, читаю, если делать нечего. — А чё? — с любопытством оборачивается: — Чё нравится-то читать? Фантастика, да? Андрей скребёт репу. — Гоголь классный. Не всё, но про русалок, ведьм, гробы, это у него круто очень. У Достоевского прикольные штуки есть… — Достоевский?! Он же больной!.. — возмущённо вскрикивает Горшок, но не успевает продолжить, его прерывает Балу: — Потухни, видишь?.. Ага, и я про то же. Андрюх, бережёного бог бережёт, но ты давай, сползи-ка по сиденью вниз, — вроде бы спокойно советует Шурик, но при этом нехорошо щурится, поглядывая в зеркало. Князь оборачивается, видит растянутый ряд машин, в который перестраиваются они и ещё одна тачка вслед за ними. — Одыбали, сука, — оценивает ситуацию Миха. — Держитесь крепче, щас папочка покажет чудеса на виражах! — Тачка ревёт мотором, ловко лавируя в потоках прерывистого из-за светофоров движения. Андрея вдавливает в сидения где-то посередине, но он предчувствует: любой крутой поворот, резкое торможение — и будет он летать по салону, как теннисный мячик. Их маршрут стремительно меняется, становясь извилистым. Чтобы сбросить хвост, Миха на всех скоростях петляет по незнакомым дворам и улочкам, запутывая следы. Они лихачат между жилыми ленинградскими панельками, как по лабиринту, зарываясь в индустриальные дебри каменных джунглей. Князь по просьбе Балу не отсвечивает в окнах: сидит, расслабленно тыкаясь коленками в спинки сидений. Ему пиздец неловко перед Димой за Горшка. Стоит подумать о том, как он всё это будет объяснять другу. Андрей невесело усмехается, когда в голову приходит мысль о том, что появление незнакомого мужика взволновало его не так сильно, как появление Горшка. — Оторвались! — весело звенит голос того, о ком думает Князь. Миха, улыбаясь, кривит губы; сворачивает на очередную запруженную улицу и, подрезая считающих ворон зевак, вливается в движение. Салон насквозь протушен ядрёным табаком. Андрей так же медленно, но верно пропитывается въедливым тяжёлым запахом, который до странного успокаивает. — А вы боялись! — задорно хохочет Горшок. — Так-то, ё-моё! — Победно лупит по рулю. Перед машиной вихрем брызг разлетаются сизые, с фиолетовыми шейками голуби. Невзрослеющий ребёнок. Брошенные им слова растворяются дымом на ветру, никто ему не отвечает. Теряясь в догадках о том, что ждёт Андрея там, куда они приедут, он и проводит большую часть пути. Из-за плохой погоды радио настойчиво отказывается работать. Разговоры Михи и Шурика смолкают в самом зачатке. Чувство усталости и сонливости накатывает волнами, погребая под собой. Дрёма туманит голову, но Князь настойчиво вытягивает себя на поверхность реальности. Что бы его ни связывало с этими людьми теперь, спать Андрею в их присутствии неохота. Прошлый раз не считается, настойчиво убеждает себя Князь, стараясь не клевать носом так откровенно. — Скоро мы приедем? — спрашивает он, рыхля комковатую тишину голосом. Миха дёргает бёдрами — задница затекла — и оборачивается. Князь похож на сову: волосы взлохмачены так забавно, будто нарочно поставленные мамкиным лаком, и напоминают ушеподобные перья; моргает он медленно, а голову знобливо втягивает поглубже в плечи. — Скоро, — отвечает Миша, поддавая газу на пустой трассе. Андрей кивает в никуда и садится полубоком к окну, но так становится хуже: мир непрерывно несётся, укачивая его, как в колыбели. Приходится бросать все силы, чтобы не уснуть и продолжить рассматривать одинаковые обочины с редкими памятниками, установленными родственниками в знак памяти о разбившихся в авариях близких. За отчаянными попытками не уснуть Андрей не сразу замечает, что машина останавливается перед глухими коваными воротами, освещая всё пространство вокруг фарами. Миха переключается с дальнего света, а Шурик спешит выйти наружу, чтобы ткнуть в кнопку звонка, ждёт, когда их впустят. Уже более осознанно Князь осматривает местность. Мешает стелющийся свет, в лучах которого парит сор и мошкара. Он понимает, что местность кажется смутно знакомой. В первый и последний раз, когда Андрею доводилось здесь бывать, его везли в багажнике, а отвозили с завязанными глазами. Меры бандитской предосторожности, будь они неладны. Ещё немного, и ворота наконец открываются, и в сумерках Андрей может разглядеть женскую фигуру. — По блату, считай, веду тебя в дом родной. Сам строил, ё-моё! Цени, Андрюх, пока я жив. — Андрей обращает взгляд на заговорившего Мишу, и руки чешутся от желания зарисовать его. — И чё, даже не в подвал? — Горшок тихо смеётся. — Хочешь? Могу устроить экскурсию. — Нет уж, спасибо, — бурчит Князь. — Воспоминания ещё свежие. — Ты тока скажи — я пулей выдам билетик. — Миша трогается с места. — А ты, получается, злопамятный, Андрюх, да? — Ну почему сразу злопамятный? Я просто зло хорошо помню… Тачка с характерным хрустом гравия въезжает на территорию загородного дома, и Князь разевает рот, во все глаза вытаращившись на окружение. Строение внушительное: солидное снаружи и, должно быть, ужасно вычурное изнутри. С персидскими коврами, картинами львов на водопое, японскими вазами, разрисованными самураями и баталиями. Так обычно всегда происходит. На участке воткнута беседка со встроенным мангалом, какие-то одичалые, буйно разросшиеся кусты и ещё много стройхлама. Из-за угла торчит забитая поленница. Миша выскакивает вперёд Андрея, крикнув зычное «Здорово!» женщине, что бодро машет рукой в ответ. Горшок распахивает дверь, выгоняя Князя из тёплого и прокуренного салона машины. — Вылазь, пошли в хату. — На улице холодает к вечеру. Слышно дыхание близящегося мрака. В женщине Андрей узнаёт ту бритоголовую подругу Горшка. Она совсем не поменялась: обманчиво миниатюрная, большеглазая и с ёжиком волос под единичку. Выглядит женщина настороженно, но всё равно улыбается. Князь отвечает ей тем же. Вроде всё хорошо, его не пытаются прибить, но ему как-то тревожно. — Машенька, милая, проводи нашего дорогого гостя, — просит Горшок. — Только не как обычно, Машунь. С ним понежнее. Лицо не трогай — хорошенькое, сука, жалко портить, — глаза Миши смеются, а вот интонация леденящая. Князь на секунду искренне верит, что его будут бить. Возможно, даже кокетливо убивать, и едва не присаживается на ослабших ногах. Тело становится до омерзительного тяжёлым, непослушным. Маша вплотную подходит к Андрею и встаёт, почти касаясь тонким плечом. Миха не выдерживает, хохочет. Шурик себя сдерживает, но всё равно ядовито-ласково улыбается, Маша по-девичьи заливисто смеётся, сверкая белыми жемчужинками зубов. И только Князь, лишний здесь, остаётся молчалив и бледен, как фантом. В гробу он видал такие шуточки! — Ну вот так всегда, Мих, ни себе, ни людям. Хватит мне парней отпугивать! — она грозит Горшку кулаком, а потом поворачивается к Андрею. Миша, капитулируя, поднимает обе ладони. — Не слушай этого аборигена, — успокаивает Маша нервного Князя и кивком манит за собой в дом, оставив друзей у крыльца. Андрей поднимает взгляд, чтобы посмотреть в бесстыжую морду Мишиного лица. Горшок нахально улыбается.

✷

Изнутри дом наполовину пустует, находясь в самом разгаре ремонта. Из мебели тут необходимый минимум, накрытый плёнкой. Маша проводит на скудно обставленную кухню, где нет даже обоев, только голые гипсокартонные стены с карандашными линиями разметки. — А я тебя помню, — говорит Маша, — это ты был с ним в больнице. Князь не знает, что отвечать, поэтому молча кивает. Ну да, это он. С тех пор их с Горшком пути начали стабильно пересекаться. Так, глядишь, и до конечной можно укатить. — Приземляйся, малыш, — очень загадочно предлагает она. Усадив вертящего головой Андрея за стол, Маша предлагает чаю, но напоить не успевает. Приходит Миха и, сходу приобняв подругу за талию, нежно выпроваживает, мол, им поговорить надо, по-мужски. Сонливость тает, приходится подобраться. — Я на чердаке, если что. Ложки чищу, — хмурится. Кажется, Горшок помешал её коварным планам на Князя, потому что Маша уходит недовольной, скорее даже убегает, гордо крутанувшись на пятках. Может, она хотела поспрашивать Андрея, как тот докатился до жизни такой. Горшок фыркает. Что такого смешного в отмывании ложек, Андрей не догоняет, но решает не зацикливаться, чего-то он явно не улавливает. — Я тебя понял, — как болванчик, вслед кивает Горшок. Топот Маши показушный, Князь более чем уверен, что такие женщины, как она, ходят бесшумно даже в тяжёлых говнодавах. Горшок дожидается полной тишины, прикрывает дверь и обращает всё внимание на Андрея. — А штакетник-то тебе заебись проредили, ё-моё. — Горшок рукой приплющивает щёки Князя, заставляя того забавно скукситься. Андрей брыкается и отлепляет наглую клешню. — Да ладно, недотрога! Воцаряется гнетущее молчание, в нём по горло вязнут оба. Андрей отворачивается, теребит скатерть и выглядит очень нервным. Бегает глазами по пятилитровкам с водой, по башенкам плитки для фартука, решает: лучше обороняться или сразу рвать когти. Горшок цокает языком, считывая метания жертвы. Нельзя заигрываться. Не нужно загонять мышь в угол, лишая видимости выхода — она станет злее и опаснее кошки. Миша решает заговорить, чтобы остудить накал: — Слышь, вспылил, был не прав. Не боись меня. Пойдём лучше, я тебе кой-чё покажу. Князь недоверчиво дожидается, когда Миша кивнёт, разрешая следовать в другую комнату за собой. Он, не задумываясь, подставляет спину — это внушает спокойствие. Идёт Миха медленно, будто намеренно выдерживая интригу. Даёт рассмотреть интерьеры. Дом оказывается просторным, тёмным. Сразу чувствуется рука хозяина и размах: скудно и серо, зато с крепко прибитыми полками. Не видать лёгкости женской руки. — Во, смори, чё возвели! — Обеими руками барабанит по стене, растопыривается во весь обширный коридор. — Хоромы! А времени всего ничего, ё-моё. Ещё в том году бесхозный пустырь простаивал, прикинь? Мы его по-быстрому в оборот взяли. Ещё, Андрюх, баньку хочу отгрохать, места дохуя, куда его девать? Настоящую, русскую… о финской сначала подумывал, но куда без веников-то, блин? Не помыться, тока пот пустить. Ты хоть раз бывал в настоящей баньке, а, Андрюх?.. Или только по телеку видел? — Не бывал… Круто, Мих, планы грандиозные. Но ты здесь бываешь, наверное, нечасто, да? — Князь отрешённо проводит ладонью по серой, шершавой и оштукатуренной стене. А если разрисовать её?.. Миша кладёт руку на полотно крепкой дубовой двери, готовый толкнуть её. — Ну, не так часто, как хотелось бы, эт да. Дверь тихо отворяется, и Горшок уже привычно пропускает Андрея внутрь очередной комнаты. Щёлкает выключателем. Князь с любопытством рассматривает убранство: просторное помещение с широким кожаным диваном по одну из сторон стола; окном с тяжёлыми шторами, что, наверное, запирают всё естественное освещение на улице, погружая комнату в антрацитовую темень даже в самую солнечную погоду. На стене висят два двуствольных охотничьих ружья, близко посаженными глазками дул смотрящие друг в друга. В этих вечных гляделках никогда не будет победителя. Над ними, будто растущие из деревянного, облагороженного столярами щита, красуются лосиные рога. Рога, видимо, принадлежали совсем молоденькому лосю, потому как не успели густо разрастись. Они не ветвистые и не настолько здоровые, чтобы короновать башку взрослого лося. Неужели Горшок охотник?.. Стол массивный, кондовый, с выдвижными ящиками. На столешнице «творческий» бардак: бумаги, чернильница с перьевой ручкой, увесистая, запорошённая пепельница и лампа, что решает проблему нехватки освещения в вечернее и ночное время. Видимо, тут Миха и решает дела. Сидит в изогнутом и старом, обитом красноватой кожей кресле; хищно потягивается и играет сухими мышцами. Закидывает ногу на ногу, выслушивая просьбы и предложения, а потом кого-то вышвыривает ни с чем, кому-то помогает — в зависимости от того, видит выгоду в сотрудничестве или нет. В глаза бросаются спрятанные в глубине комнаты шкафы из тёмного, почти бордового дерева. Да не просто бросаются, с неприлично голыми полками, а выныривают полные книг. С такими не опозоришься — вся деревянная нагота прикрыта. Выщербленное нутро туго-туго забито множеством тиснёных корешков. — Любишь читать? — Андрей косится на полки. Если честно, как-то не верится, что Горшок любитель заниматься чем-то настолько монотонным. — Думаешь, для красоты поставил? — усмехается он, мягким шагом подойдя к шкафу и с нежностью огладив корешки. — Ну… Вдруг тупо по фен-шую расставил? Я-то откуда знаю? — отшучивается Андрей, замечая Толкиена и Гоголя, вроде бы в поле зрения мелькает Лавкрафт. — Чего ты щас спизданул? — его губы раздаются в широкой ухмылке. Князь отмахивается: «Забе-ей». Но Михе уже не до того. Он с уверенностью иллюзиониста вынимает какую-то книжку из ряда других. Обложку Андрей не успевает рассмотреть — Горшок принимается быстро листать страницы, будто в поисках давно упрятанной заначки. То, что Миша ищет, упорно не находится. Он переворачивает книгу так, что её внутренности свешиваются вниз, и трясёт её. Нихера. Горшок недовольно цокает, впихивая книгу обратно. Пробегает глазами по ряду ещё раз и перебирает пальцами на бедре, вспоминая что-то. Решив не мешать, Князь отходит к столу. За окном расстилается симпатичный, поглощённый вечером вид на беседку и на подъездную дорожку. За спиной шуршит Горшок и негромко бубнит под нос: «Не то, не то, сукабля…», а Андрей исподтишка рассматривает его, замечая, как строго Миха хмурится и шевелит губами, запутавшись в собственной библиотеке. «О-оф», — наконец довольно урчит Миха, откладывая очередную вытряхнутую книгу. Он держит в руке небольшой прямоугольник фотобумаги, хорошо распрямлённый между страницами, и ностальгически улыбается. — Гляди, кто. — Горшок подходит к Андрею, замыкая его между собой и столом, протягивает находку, что оказывается чьей-то фоткой. Князь вглядывается. На фотографии молодой, темноволосый парень с улыбкой от уха до уха. Только вот улыбка у него без целого ряда передних зубов! В парне моментально угадывается Миша, похоже, в том же возрасте, что и Князь. Фотография чёрно-белая, но от неё веет неумирающим озорством и бесконечным весельем, что запечатлено в лучиках морщинок, разбежавшихся от не поменявшихся с годами глаз. Тёмные-тёмные, внимательные, сейчас совершенно ясные глаза смеются, а Князь немеет. Немеет и невольно сравнивает. Теперешний Горшок потасканный. Житуха повозила ебалом о наждак реальности. Мишка с фотки, наоборот, нежный, будто сейчас подмигнёт Андрею, лукаво-глупо. Таким шаловливым выглядит. Нынешний не такой, он держит равнение. Пару раз подняв-опустив голову, напоминая глупого карасика, хлопающего ртом, Андрей ощущает наступающую на пятки грусть. Время быстро летит. Минувшее остаётся на чёрно-белых фотокарточках, которые не могут сохранить те мгновения, что остаются жить только в памяти людей. Да и память — и та недолговечна. Всё со временем затирается, будто удаляется запись с кассеты. Поверх старых записей пишутся новые. — Чё притих? Так понравился, что дар речи потерял? Горшок улыбается, демонстрируя ровный ряд зубов с выдающимися клыками. Становится понятно, что зубы вставные. Оскал выходит таким широким и клыкастым, что Андрей видит дальние золотые коронки. — А-ахуеть. Миха, запрокинув голову, весело ржёт, хлопнув по плечу тяжёлой рукой. — Ничё не заметил, ё-моё? — не снимая улыбки, он тычет пальцем туда, где раньше была чернеющая щель. Горшок стоит близко. Настолько, что Андрей чувствует тепло и запах его тела. Наслаждается волнами мерно расходящегося спокойствия, которое после выброса адреналина ощущается ещё более сладко. Больше бежать не хочется. Хочется стоять рядом и услышать историю, как Миха лишился зубов. — Тебе их тоже выбили в драке? — спрашивает Андрей. Он даже не обращает внимания на одну из предыдущих фраз. Несмотря на иронию в Михиной интонации, Князь понимает, что — да, именно, блядь, так. Понравился до потери речи, вспотевших ладоней и чувства близящегося поноса. — Да нихуя! — Горшок тянется к рукам Андрея, зажимает бумагу между указательным и средним пальцами, вертит фотку и так, и сяк, припоминая, наверное, момент, в который она сделана. — Когда мелкий был, решил на турниках повисеть. Но не как остальные, а по-своему, ё-моё. Встал, прицелился, и ка-ак пр-рыгнул! — Миша лязгнул челюстью, словно Щелкунчик, потёр кончик блестящего носа. — В смысле, прям зубами, что ли? — не сдержавшись, ржёт Андрей. — Ими самыми. — Языком Горшок пробегается по вставным. Князь вызывающе пялится на розовый кончик гибкого языка. — Остальные по малолетке сам выбивал кружками пива, на потеху. — Ты отбитый на всю башку, пиздец. Нахрена, блин? Не больно совсем? — Нормально, под пиво — сойдёт, — ржёт. — Ну, знаешь, с кем не бывало, да? Подносишь кружку ко рту, не рассчитываешь силы… а дальше сплошные умножения, Андрюх, — театрально отыгрывает Миша, бедром оттеснив Князя. — Вот это ты даёшь… Да, конечно, сплю и вижу, как набить себе ебальник. — В такие фокусы верится с трудом, но это Миха. Как у нормальных людей, у него не случается. Горшок, не с фотографии, а всамделишный, подмигивает, улыбается, заражая этой лыбой и Князя. — Прикольно. Круто, чё рассказал, — на выдохе шелестит Андрей. Он нехотя отдаёт фотографию Михе, дожидается, когда тот бережно всунет её между страниц, а книгу вернёт в шкаф. Словно Кощей Бессмертный, который прячет иглу в яйце, яйцо в утку, а утку в зайца. Андрей оборачивается, напоследок запоминая главное обиталище Горшка в этом обезличенном пустынном доме. Пока ехали, Андрей напредставлял, что Горшок возвёл себе хоромы с фарфоровым унитазом и золотыми рыбками в нём. И как сильно сознание поразила мысль, что Миша оставил все комнаты пустыми для того, чтобы их заполнили те люди, которым он тут рад. Князь моргнул и другими глазами посмотрел на Горшка. Тот просто хотел жить с друзьями, с семьёй. Миша их ждал и надеялся, что когда-нибудь этот дом станет таким же живым, как комната, в которой куковал он сам. Князь скорее отворачивается. Они возвращаются на кухню. Андрей чувствует смущение от мыслей, к которым пришёл. Будто он узнал тайну, которую не положено знать посторонним. Когда дверь гулко захлопывается, пустив эхо по всему дому, эта дурацкая мысль кажется Андрею до болезненного очевидной и правильной. Князь ощущает глухую необъятную тоску, что гнездится в открытой душе. Ещё и фотография эта! Заставляет сердце сжаться в высушенную изюмину. Вот уж действительно, время никого не щадит, оно идёт вперёд, как ледокол, кроша замёрзшую воду в белую труху. Горшок улавливает смену эмоций и воспринимает по-своему. — Ну ты чё, ё-моё, прекращай давай, Андрюх, харэ загоняться, блин. Думай позитивно. — А вот у Миши настроение подскакивает моментально, как давление у гипертоника — внезапно, блядь, и не к месту. Он простодушно кидает слова, почёсывая колючий подбородок с неравномерно пробивающейся сединой, даже не подозревая, о чём на самом деле Андрей думу думает. — Не, нормально всё, — на автомате отвечает Князь, мельком замечая, как Горшок складывает руки в замок под челюстью и пристально смотрит на него. — Не пялься так, будто у меня на лбу хуй вылез. Пожалуйста, — просит Андрей. Хмыкнув, Миша ослабляет удавку внимания. — Ладно. Наверное, тебе и вправду лучше знать, чё случилось, — эти слова моментально помогают отвлечься от печалей, что завладели Андреем. — Ну… Давай, что ли, с начала начнём? — Миша роняет голову на кулак. Волосы его сухо рассыпаются драгоценным каскадом, выражение глаз становится уставшим. — Чё, прямо с девяносто второго? — Андрей перенимает позу и невинно хлопает ресницами. — Не с этого начала, ё-моё, — улыбается Горшок. — А разве может быть несколько начал? — Скока хочешь, а как иначе-то? Это концов может быть тока один. — Проводит пальцем по горлу. Андрей ощущает себя Алисой из небезызвестного произведения Льюиса Кэрролла. Ситуация, в которую он угодил, — кроличья нора. Новый мир полнится ядрёным безумием, где Андрей сначала ощущает себя невыносимо маленьким, а потом безразмерно большим. Мише по этой аналогии отводится роль поехавшего шляпника, что не страдает безумием, а наслаждается им. Надышался ртутных паров от флисовых шляп, и сорвало ему колпак. А он и рад. — Кончало, получается… Ну да ладно, ладно, несколько начал, окей. Вспоминай то, какое нужно, — покладисто соглашается Князь. — Ну, — Миха щурится, — ты же, наверное, в курсах, что не под моей братвой ходишь? — Горшок снимает кольцо, снова надевает, снова снимает, выжидающе таращится. — Мих, во ты интересный… откуда я, блин, знаю, кто под кем ходит? У вас чё, в паспорте это написано? Рядом, блядь, с семейным положением? Или на лобешнике? И ваще, с хуя ли мне об этом кто-то докладывать будет? Знаю, чё на каждый район свой пахан и, бывает, они бряцают оружием. Всё, в остальное я не лез, пока ты не случился. — Стопэ! Куда разогнался, бля… А вот это и давай считать началом, да? Район, где ты жрёшь, спишь и срёшь, — не мой, вот чё ты должен отсюда уяснить. Уяснил? — Да вроде не тупой. Погоди. А хули ты тут хвост распушил? Это разве не опасно? — А это уже второй момент, Андрюха. С одним нехорошим и, сука, не последним человечком отсюда у меня возникли… некоторые неразрешённые… вопросы… ё-моё. — Горшок раскачивается на стуле, как ребёнок, который не хочет говорить, но понимает, что надо. — Это вы захотели былые деньки вспомнить? Поэтому по дорогим сердцу местам променад устроили? — По дорогим сердцу, ё-моё… это ты уж загнул, Княже, так… прошвырнуться решил, на тебя в привычной среде обитания посмотреть. — До дома остаётся совсем немного. — Не отшучивайтесь, зачем вы здесь?.. Не поверю, что мимо проезжали. Вы просто так ничего не делаете, — Андрей набирается наглости и задаёт интересующий его вопрос. Горшок вновь каким-то образом выворачивается так, что Андрей встречается с ним глазами. — Уверен, что хочешь знать? — с наигранным и давящим сомнением спрашивает он, а Князь качает головой. Нет, он не уверен, что хочет знать. Миша с одобрением кивает и поддаёт газу. — Можешь считать, что решил с тобой повидаться. Соскучился. — Андрей таким ответом тоже почему-то не удовлетворяется. Горшок сам только что дал понять, что настоящую причину не озвучит, с чего бы обманываться? Больше спрашивать ничего не хочется, разговор сам собой заходит в тупик. Воспоминания всплывают в памяти, как дохлые рыбы — вверх брюхом. Андрей оттягивает ворот кофты, который кажется вдруг дохера узким. — Ты думаешь, мне это пиздец как нравится? Не-е-т! Нихуя мне это, блядь, не по кайфу. Это всегда ебень… ну, выяснять отношения, давать знать о своих интересах в бизнесе, который мы крышуем. Сразу начинается делёжка, ебаная неразбериха, претензии на ровном месте, ё-моё! — На живом лице Михи возникает выражение крайней заёбанности, он кривится, заломив брови, будто слышит душок гнили. Горшок машет руками и частит, глотая окончания и слоги. Это заставляет Андрея зависнуть, наблюдая за Михиным сумбуром. За всеми этими масками палача, диктатора и шута потерялся человек. Горшок явно заебался и не понимал смысла противостояния, в которое влез. Вроде ничё такого, обыкновенные, свойственные любому живому человеку чувства, но Князь проникается. Если по-чесноку, не каждый может назвать себя криминальным авторитетом, а вот заёбшимся каждый хоть разочек да бывал. — Их интересует наша сфера влияния, нас их — нет. Так в жизни бывает, понимаешь, да? Ты любишь светлое фильтрованное, а она вонючее шампанское… ты, бля, ё-моё, любишь секс и рок-н-ролл, а она сопливую романтику и попсу, сечёшь, да? — проводит наглядную аналогию Миха. Князь, ухмыляясь, кивает, понимая только то, что высказывание Горшка — это сборная солянка всех отрицательных качеств, что может в себе нести человек, с которыми Миша дел предпочтёт не иметь ни при каких обстоятельствах. — Не пойми меня неправильно, Андрюх! — Сложив руки, как пловец для погружения, Миша втягивает голову в плечи и выпучивает глаза. — Пидорасы залезли не в ту песочницу, блядь, и теперь попытаются переломать все мои куличи. У нас давние тёрки, как раз с того самого начала, прям с девяносто второго, понимаешь, да? И так вышло, чё ты, мой милый, ушастый друг, якшаешься с криминальным элементом, стало быть, аж мной! Ага… Поймать тебя не поймали, мы вовремя встряли… — То есть… Значит, получается, что столько страху я натерпелся всё же по твоей милости?.. А теперь я втянут в твои разборки?! — ужасается Андрей, отшатываясь на стуле с подползающим к горлу осознанием ситуации. Миша цыкает. Ходуном ходят желваки на точёном лице, взгляд прибавляет в весе и звенит металлом. — Получается, что так, Андрюх. — Пиздец, дожил! — От накатывающего волнами страха Князя колотит. Он белеет до состояния мороженого пельменя и сжимается в комок. — Да чё ты трусишься раньше времени, ё-моё? Как полотно, блядь, Андрюх, — бурчит Миха и неожиданно кладёт руку на предплечье Андрея, жёстко и уверенно гладит вверх-вниз, будто пытаясь втереть тревогу, как ядрёный бальзам «Звёздочка», чтоб она под кожу впиталась и там растворилась щиплющим согревающим жжением. Не помогает. — Прекращай, слышь, соберись, Андрюха! — Перегибается через стол, чтобы поймать взгляд несчастных глаз. — Посмотри на меня, ну. — Князь поднимает взгляд, сразу же прикусив дрогнувшую губу. Снова ощущает себя таким маленьким и незначительным в жерновах непонятной ему системы. Похоже, от него больше ничего не зависит. — Хорош. Чуть что, ты сразу в панику, я понимаю, ты б один там остался, тогда справедливо б на очко подсел, а щас чего мечешься? — Хочешь сказать, что я не один остался? А с кем? С тобой, что ли? — Отдёргивает руку, как от электрического провода, щетинится, смотрит волком. — Да ну? Я ж тебе никто. — Андрей становится колючим. Михе, быть может, и охота разозлиться и ответить, не сдерживая себя в выражениях, да вот только молчит, сдерживается. — Мы в одной лодке, понимаешь, да? И тогда я психанул, наболтал много лишнего, ё-моё, — нехотя признаёт Горшок. Князь берёт себя в руки, раз даже в словах Михи проскальзывает здравомыслие. — И… — Андрей запинается, чужая рука вновь ложится поверх его, придерживая. Контрастирует бледной светлотой со смуглой кожей Князя. Жест странно успокаивает, будто Миша гипнотизёр. — И чё теперь? — А чё? Теперь дело за малым, — Миха мрачно веселится: припадочно закатывает глаза, крякает, проведя ногтём по глотке. Андрей вздрагивает, по позвоночнику бежит холодок, изморозью застывая в основании черепушки. — Тебе, правда, придётся сидеть и не отсвечивать, пока я всё не улажу… — Что-о? — не сдерживает возмущения Андрей. — Как это не отсвечивать? — Не тупи, ё-моё, то и значит. Ты мне уже круто помог. Тебе недолго придётся шкериться… М-м-м, скажем, недельку. В шараге напиздишь что-нибудь про семейные обстоятельства, или болячку себе какую выдумай, никто нихрена даже не заметит. А потом я отвалю. Всё по-чесноку, в этот раз точно, веришь? — Чувствуя опустошение, Князь опускает башку к столешнице, чтобы стукнуться лбом о твёрдую поверхность. Час от часу не легче. — Всё не так уж и хуёво, — вроде даже жизнерадостно отзывается Горшок, отодвигаясь на стуле, лязгнули ножки. — Хочешь чаю? — Давай, — без энтузиазма бормочет Андрей, в целом признавая Михину правоту. Но стоит представить, что размеренный темп жизни намертво встрянет, становится херово.

✷

Звук выстрела и хруст выбитого стекла застаёт их на кухне, прямо в тот момент, когда Миша в обеих руках подносит кружки с дымящимся чаем к столу. Вся атмосфера рушится, Князь вздрагивает и бьётся коленками о столешницу снизу. Ароматный чёрный чай оказывается на полу, на штанах и даже рубахе Горшка. Следующая пуля обивает оконную раму, заставляя забыть о такой мелочи, как расплескавшийся кипяток. Инстинктивно Миша прикрывает голову руками. — На пол! — с короткой заминкой отдаёт команду он. Андрей уже на опыте. Ох, как бы ему не хотелось иметь подобный опыт! Но делать нечего. Он проворно падает в ноги Мише и даже не обижается, когда тот отфутболивает его, как сдутый мяч, ближе к стене. Только теперь Андрей догадывается, для чего Миша каждый раз говорит ему пригибаться. Оказывается, не из большого желания, чтобы ему кланялись в ноги. Нужно это для того, чтобы уйти от беспорядочной стрельбы и рикошета. Только вот странно, что сам он лишь чуть пригибается, будто не стреляют, а где-то в отдалении взорвалась петарда и ему ничего не грозит и никак его не касается. — Это за мной? — дрожащим голосом интересуется Князь, отползая в сторону двери и поглядывая за Горшком, что следует за ним, подгоняя. — Не обольщайся, ё-моё. — Они оказываются в коридоре. Андрей на интуитивном уровне понимает, что лучше вскочить на ноги, а то распластанным по полу как-то не комильфо. Перед носом маячат пыльные носы берцев. На белеющем лице Миши на короткий миг появляется выражение озабоченности. Князю думается, что тот обеспокоен судьбой товарища-бандита, что был, видимо, в это время на улице, но Горшок быстро справляется с собой и всем существом оттесняет Князя к стене, чтобы не стоять, как мишень, растопырившись посреди комнаты. — А вот щас не кажется те, что пушка пригодилась бы, а? Вроде ничё такого, а уверенности сразу бы прибавилось. Правда? — Практически над самым ухом вибрирует голос с железными вкрадчивыми нотками. На улице слышится беготня, суета, выкрики. Князь думает, а может, Горшок и прав. Миша шмыгает носом, коротко кривится — раздумывает. — Медленно, по стенке, шуруй к сортиру. — Да вроде не всё так плохо, Мих, чё ты сразу… — Дебил, — ржёт, — там окон нет. — А ты? — А за меня не волнуйся. Мне нужно захватить подарочек для гостей. Нельзя же их принимать с пустыми руками, а? Как думаешь? — Миха подмигивает. И морда у него такая зверская, будто Горшок сейчас зальётся лаем. — Негостеприимно, как-то, ё-моё. — Миха отклеивается от стены и двумя прыжками оказывается у одной из комнат, моментально скрываясь за дверью. Что в этот момент творится в голове Андрея, представить можно с трудом. Хаотичные обрывки бредовых мыслей, наподобие той, что надо бы оставить завещание. Правда, он себя быстро одёргивает, завещать-то ему и нечего: койку в общежитии присвоят кому-то другому, пожитки отдадут родителям, а картинки и стишки… ну, это кроме самого Андрея никому и не интересно, так что за его завещание не будут грызться потомки. До сральника Князь, замешкавшись, не догребает. Горшок выскакивает из комнаты, захлопнув ногой дверь и отшатнувшись в сторону. Со свистом за ним, словно взъярённые шершни, летит парочка пуль, проделав в полотне несколько глазков разом. В руках у Миши, как кажется Андрею сначала, длинная палка странной формы. Приглядевшись внимательнее, он понимает, что и не палка это нихуя, потому как в следующее мгновение она приобретает вполне узнаваемые черты охотничьего двуствольного ружья с короткими стволинками. Ага. Даже так. Нехило. — Хорошая вещь, — кивает Горшок, проследив взгляд и взвесив в руке оружие. — И в хозяйстве всегда пригодится, — дико взмыленный, Князь не вдупляет, нахера он это брякает, но Миша кивает, соглашаясь. Им не удаётся больше перекинуться словами, потому как Горшок выглядывает из-за угла и, видимо, наблюдает то, что ему очень не нравится. Князь скорее по привычке тянется зыркнуть туда же, но Миха отвлекает его внимание окликом. — Двигай, э! — Горшок ловит его взгляд. Андрей видит по нему, что лучше не пытаться заглядывать по окнам, особенно по тем, которые не прикрыты занавесками.

✷

Горшок переламывает двустволку, угощая свинцом. Ловко задвигает Андрея назад — изрешетят же идиота. Князь храбрится, а у самого сердце, небось, заходится, зелёный совсем. У Миши нездорово блестят глаза. Сам он мало любви и ласки знал, когда из дому свалил с концами. Как трава в поле рос: видел все ужасы нищей жизни и к своим семнадцати насмотрелся такого, что зреющая перестрелка в доме для него, в общем-то, в порядке вещей, а чё поделать? Никого не ебало то, что он может хватануть лишнего. Такого, от чего неокрепшая психика навсегда обзаведётся келоидным, уродливым рубцом. Андрей сейчас немногим старше его тогдашнего, и Миха не готов брать на себя ответственность за то, как Князь будет дрожать от каждого громкого звука. Вряд ли пидарасов можно заставить уткнуться. Дохлый трюк. Настолько же дохлый, насколько и труп во дворе, который мельком видит Миха через окно. Остаётся надеяться, что Князь нихера не рассмотрел из-за широкой спины перед носом. Они с Андреем идут по стеночке. Миша порыкивает, чтобы он не рыпался и шальную вперёд батьки не схватил. До них пока не добрались и ещё не открыли огонь, но это не значит, что какой-нибудь проворный и самый исполнительный идиот не объявится через окно. У Горшка зреет план, для исполнения надо Шурика отыскать, Балу всегда в гуще событий, но в этот раз им повезёт. Миша жопой чувствует, что хоть в этом им повезёт. — Миш? — голос слабый, перепуганный, аж сердце жмёт. И ебать, коматозная совесть разлепляет смежные веки. Очень не вовремя. — Залепи дуло, не отвлекай. — Резко и грубо, но действует на Андрея наоборот как-то странно: он сжимает Мишину тёмную рубаху, тянет его ближе к себе, действительно, как живой щит. Горшок не злится. Ему, наоборот, спокойнее от знания, что сдохнуть он может, защищая парня. Не бесцельно словить пулю-дуру, а спасая чью-то жизнь: светлую, незапятнанную всей этой гнилью. Пожалуй, так он и хочет сдохнуть, если бы был выбор. — Батюшки! Хоть бы по сторонам смотрел, — голос Балу вызывает неподдельное счастье у обоих. Шурик подходит ближе и, широко распахнув глаза, открыто смотрит на Андрея, а потом на Миху, молчаливо спрашивая, какого хера происходит и какие указания касательно всего этого балагана будут. — Без сопливых разберусь, ё-моё. — Миша за шкирку выпихивает Андрея вперёд. — Уведи его, щас же. — Куда? — одновременно спрашивают они. Андрей до глубины души возмущённо, Балу серьёзно. Прикидывает, что времени на споры у них нет. — Да куда угодно, — отмахивается Горшок. — Чтобы под ногами не болтался, понимаешь, да? Миша перехватывает его взгляд. Лазурью там плещется пронзительная обида. Князь прячет глаза, и Горшку не остаётся ничего другого, кроме как вернуть всё внимание ружью. — Окей, — помолчав, кивает Шурик и, схватив Андрея под локоть, тащит за собой. — Пойдём-ка, смотреть тут больше не на что, — успокаивающим тоном проговаривает Балу и утаскивает аморфного Андрея в противоположную от Миши сторону. Горшок так и остаётся стоять. На его впалых щеках катаются комья желваков, а брови низко нависают над почерневшими глазами. — Я предупредил Поручика и Реника, они скоро будут. Машка на чердаке, отстреливает, — через плечо докладывает Балу. Миша, не глядя, кивает. Значит, пока оборону держать он будет вдвоём с Машей.

✷

Балу Андрея не дёргает, не толкает в спину дулом, не выпихивает вперёд — просто ведёт. Даже не одёргивает, когда Князь водит жалом и спотыкается о говно. На нервах Андрей всегда становится ужасно любопытным. После разговора с Михой нехорошее предчувствие теплится в душе, а теперь становится совсем муторно. Шурик выходит вперёд, к двери, что ведёт на задний двор. — Держись позади, — советует Балу и ныряет в промозглую темень. Выход этот располагается прямо рядом со спуском в подвал. Кирпичная пристройка скрывает лестницу и уже знакомый Князю вход в подземелье. Теперь этот спуск не кажется таким пугающим, как поначалу. Андрей немного удивляется своим ощущениям, но, кажется, это к лучшему. На улице пусто. Они никого не встречают, но слышат грохот, выстрелы, крики. Рычит и подвывает шквалистый ветер, а в доме тепло и небезопасно. Князь глупо думает про чай, который они с Мишей так и не выпили. Он взашей гонит от себя мысли, что больше и не выпьют никогда. Андрею не свойственны такие пессимистичные настроения. Он не гадалка, в конце-то концов, чтобы видеть будущее. Откуда ему знать, попьют или не попьют?.. Щас вся эта заваруха кончится, и будет всё заебись. Чуть дальше лежат сваленные поленья. Ещё не порубленные, сучковатые; они белеют кружками светлой сырой древесины, как множество слепых глаз. Князю не по себе, он таращится на Балу, сложенного аккуратнее, чем долговязый Горшок. — Колёса нам, наверное, прострелили в первую очередь, — как-то подозрительно спокойно предполагает Балу. — Хер бы с ними: уезжать всё равно не варик, значит, надо решать чё-то по месту. — Князь следит за тем, как Шурик рассеянно трогает волосы, разговаривая будто сам с собой. Выйти с территории дома, который обстреливают, — задача из интересных. Окажись Князь в этой ситуации один, никуда бы не пошёл, а спрятался бы. Заперся бы где-то, авось забудут или не найдут. Тупо? Походу, но слишком стрёмно облажаться, ведь ценой ошибки станет жизнь. Смерть в лучшем случае будет быстрая, в худшем — вывезут в лес и запытают до смерти, а потом прикопают где-нибудь под кустом шиповника. Наступает короткое, тревожное затишье. Князь старается не обращать внимания на неприятный осадок. То Миша откровенничает с ним, фотографии себя молодого и красивого показывает, то рявкает, наказывая увести с глаз долой. — Блядь, а ваш Горшок реально верит в то, чё творит. Ничё удивительного, что его пытаются ёбнуть. — А чё ты хочешь? — хмыкает: — Тут такое постоянно, разборки группировок в смысле, — вкрадчиво заваривает волынку Шурик, выглядывая из-за угла. — Далеко пёхать не надо, вот, на днях: одни отморозки швырнули гранату в баню, пока другие там отдыхали со своими кентами и блядями… Поговаривают, кишки снимали даже со светильников, как новогодний серпантин. Такие дела, — выдаёт он. Князь сглатывает, в красках представляя картину, достойную пера и топора. Праздник крови. — Фиг с ними, с кишками, шевели булками. — Призрачная тень Балу скользит вдоль стены, увлекая Андрея за собой. Князь думает, что путь они держат к тому же выходу, через который попали на территорию, но Балу бесшумно и целенаправленно ведёт его вдоль дома. Звуки вечерней природы подозрительно стихают, жухлая трава припадает к истоптанной земле. Никакого света от фонарей, только пара окон горит приглушённым шторами жёлтым, неверным светом. До той стороны дома, где выбили стекло, они не доходят, потому что Балу указывает на неприметную железную дверь, мол, сюда им, и, недолго пошарив в темноте руками, отворяет её с приятным негромким щелчком. Дверь неприветливо раззявила чёрную пасть. Шагать туда неохота, бездна какая-то. — Это гараж, через него можно наружу выйти, и нас не пришьют. — Энтузиазма сразу прибавляется, когда на кону стоит жизнь. Особенно своя. Удостоверившись, что тут безопасно, они заходят. Внутри оказывается абсолютная, кромешная темень. Князь сбивает какие-то бидоны, натыкается на ковёр, свёрнутый трубочкой. Тачку сюда не успели пригнать, на кой-то хрен оставили на улице. Балу протискивается за спиной, придерживает за плечо, чтобы Андрюха не наебнулся о схрон ножей. Князь, неловко переставляя ноги, думает о том, что Шурик продал душу дьяволу за кошачье зрение. Либо же он слишком хорошо знает, что здесь. — Чё вы тачку не загнали-то? — шёпотом спрашивает Андрей, выходя следом за Балу. — А как бы это нам помогло? Только бы шуму наделали… Да и выехать не смогли бы. Машина — хреновое укрытие от перестрелки, металл тонкий, да и горючее… в бак попадёт, и окажешься ты размазанным по салону, как варенье. — М, расчленёночка, — напевно тянет Князь, вновь осматриваясь уже снаружи. Приходит понимание, что они в забытом богом дачном посёлке. Поблизости пустуют участки, стоят избы на снос, голые фундаменты под дома, что планируются, и только где-то далеко, за пригорком, начинаются жилые домики. В отдалении чернеет нетронутый лес. — И куда вы меня упрячете? — Балу, одаривая странным взглядом, поворачивается к нему и ничего не отвечает. Князь прикусывает губу, умолкает и решает не бесоёбить. Балу ничё дурного ему не делает, наоборот, ведёт себя по-человечески. Негоже срывать своё раздражение на других, когда оно направлено на одного конкретного человека. — Я знаю одно место, минут пять быстрой ходьбы. — А вас разве не ждут? — Ждут, поэтому чем раньше выйдем, тем больше вероятность, что дождутся. — Рационально. — Миха за тебя попросил, а друзьям не отказывают, ясно, шпингалет? Это место оказывается сараем. Косым, неприметным и, походу, заброшенным. У дверей их нагоняет приглушённый звук выстрелов, смягчённых расстоянием, но всё равно отчётливых. Почему соседей это не колышет?.. — Тут часто охотятся, поэтому местные привыкли и не обращают внимания, — поясняет Балу. Шурик голыми руками отдирает гнилой замок, кидает его подле двери, и они входят. В нос бьёт запах старости, но его быстро перебивает аромат сухого пыльного сена и жирного машинного масла. Справа от входа высится ржавый стеллаж с инструментами, захламлённый верстак, слева какой-то сундук доисторических времён. Паутина свисает в углу, как борода древнего деда. Здесь очень много слежавшегося сена, почти до потолка. Князь, осматриваясь, проходит вглубь и только тогда понимает, что в помещении теплее, чем снаружи. Он ощущает отходняк, что разрядом пускает тремор в окостеневшие руки. Вечером температура сильно упала. — И чё? Даже не скажете: «А я говорил»? — ухмыляясь, смотрит на Балу, присаживаясь на кованый сундук, потому что больше не на что. — Тебе от этого станет легче? — Шурик красноречиво глядит на трясущиеся руки Андрея. Засмущавшись, Князь складывает их и зажимает между коленями. — Ну вот, не станет. Тогда зачем? — Балу собирается уходить, Князь жуёт губы и тихо окликает: — Как думаете… Как они там? — спрашивает и искоса смотрит на чужой расплывчатый профиль в проеме. — Не знаю. — Есть шансы? — Тут никогда не предугадать. Можно только надеяться. — Подумав, Князь кивает, соглашаясь. — А что… что вы будете делать, если Горшка… если его не станет?.. — окончание предложения Андрей неприглядно зажёвывает. Зря он, наверное, задаёт такой вопрос, ведь помимо Горшка есть другие, но Андрея, честно, интересует только Миха. Шурик затихает, по нему ничего нельзя сказать. В какой-то момент Князь перестаёт ждать ответа. — Ты, наверное, считаешь, что у нас всякие пути отхода продуманы, — без осуждения говорит, усмехается. — Что если его грохнут, то я или кто-то из приближённых сходу займёт это место, или типа того. — А это не так? Андрей об этом вообще не думал и спрашивал о другом. Если Балу со стороны послушать, то товарищи Миши сплошь и рядом мелочные и лицемерные крысы, Балу в том числе. Князю не в кайф думать, что Горшка окружают такие сволочи. — Мы когда помоложе были, — вдруг переводит тему Шурик, чем сбивает Андрея с панталыку, — договорились, что если один раньше других скопытится, то они отомстят тому, из-за кого… «И отомстить, когда ты всё услышишь», мне тогда сразу вспомнилась тень отца Гамлета… Представь Миху, мрачно бродящим на площади у средневекового замка, подходит, а?.. Лирическое отступление, извини, я уже в маразме, но я не буйный. — Балу машет рукой, тихонько и тоскливо рассмеявшись. От этого у Андрея бегут мурашки. Наверное, ту фотографию Балу сделал, снова не в тему думает он. — Ну, знаешь, договорились, посмеялись и забыли. Эдакие мушкетёры, типа один за всех и все за одного. А посмеялись, кстати, не потому что мы такие тупицы, которые смерть в хуй не ставят. — Князь приподнимает брови и моргает: «Ну да, особенно к смерти серьёзно относится Горшок». — Просто она всегда кажется такой недосягаемой: случается вокруг, а не с тобой самим, и это… порой заставляет поверить в собственное бессмертие. Она, знаешь, пройдёт по касательной, заденет тебя подолом балахона и отойдёт, но это временно. И вот так раз повезёт, два, три, а потом не повезёт, статистика — стрёмная штука. И вот Миха, походу, поверил, что и море ему по колено, и смерть нипочём. — Он сказал, что в этом весь кайф. — Он эгоист. — Почему? — Потому же, почему и все остальные эгоисты. Он не думает о других, — жмёт плечами Шурик и кажется Андрею очень маленьким, сгорбленным. — Помереть — полбеды, это каждый дурак может, а ты представь, что все остальные заботы на близких лягут… Все эти похоронные агентства, все документы, крематории, жуть! У меня бабка померла, так до сих пор счета за коммуналку на неё приходят. Куда? Сто десять лет бабуське, по бумажкам-то… Вот пристрелят его щас, а я ему пизды вставить захочу за то, что он взял да откинулся, а тут бац! И пизды вставлять некому… у квитанций хоть адрес, по которому идти, есть, а тут? Пустота, летите, в звёзды врезываясь. Грустненько получается, правда? — Балу оборачивается к нему, Андрей отводит взгляд. — И чё делать буду… Я не ебу. Плакать, наверное? Надеяться, что черти в аду его отдерут во все щели? Раз уж я недостаточно сведущ. — Князю внезапно нравится этот ответ, такой по-человечески простой. — Мне пора. А то вдруг пизды уже некому давать, а очень хочется, понимаешь ли. — Собранным кулаком Шурик стучит по рассохшемуся косяку. — Пока, — грозит он пальцем, — сиди тут и носа не кажи наружу, понял? — Андрей фыркает. — Может, ещё придумаем пароль? Ну, чё б наверняка, — не удерживается. — Э не, — шурша тонким слоем сена, что припорошило дощатый пол, Балу поворачивается и ещё раз грозит пальцем напоследок. Шутливо, но всё же надеясь на благоразумие. Князь уходить никуда не собирается, ему попросту некуда. — Удачи там… Что ли. Балу уходит, оставив его наедине с ворохом мыслей. Шурик скрывается в ночи, мелькнув напоследок копной приметных белых волос и плотно прикрыв за собой дверь, потом растворяется, как чёрт в омуте. В сарае не так уж и хреново, если внимательнее посмотреть. В задницу впиваются особенно колкие соломинки, но Андрей не огорчается, лишь ёрзает, приминая их, устраиваясь, как в гнезде. Складывается особенная атмосфера: всё вокруг синеет мраком и сливается в один плотный цвет, что отличается лишь оттенком. Что-то темнее, что-то светлее и прозрачней. Князь откидывается назад, сено податливо проминается под жопой, и он оседает глубоко в стогах. Сухая трава уже не хранит в себе частички тёплого летнего солнца, под которым росла и наливалась зеленью. Хочется лета, к бабушке в Голубково, а ещё не наступила даже студёная зима. А после зимы ждать целую весну: влажную и слякотную, с запахом земли и талого снега. Андрей задумчиво запускает ладони в спутанные сенные космы. Вытягивает одну травинку и, недолго думая, суёт в рот, раскусывает зубами и вместо травянистого свежего сока ощущает полое сухое ничего. В дальнем углу сарая без дела простаивает машинный аккумулятор, прикрытый изодранным кожаным плащом, похожим на жегловский из фильма, где место встречи изменить нельзя. Усталость, накопленная за весь день, подступает с новой силой, вдавливая Князя в сено, как в кровать. Тело намекает на то, что лучше бы ему поддаться и не противиться. Затылок касается рыхлой подстилки, волосы путаются меж стебельков и ссохшихся листиков, опутывает терпкий запах сухостоя и машинного масла, немного горьковатого. Закопавшись, Князь позволяет себя сморить.

✷

— Горшок! Сбоку! — слабо выкрикивает Маша, придерживаясь за спинку стула одной рукой. Второй она хватается за голову, пачкая пальцы в крови. Выставив руки, Миха удачно блокирует удары, что на него обрушиваются. — Уже понял, — прикладывая усилие, рычит он и всей тушей наваливается на противника, оттесняя его туда, где больше свободного пространства. По пути они сбивают стулья, поскальзываясь в луже чая. Под подошвами хрустят останки расписных чашек. Пистолет обнадёживающе и привычно оттягивает пояс штанов — хорошее подспорье и гарант того, что его самого раньше времени не порешат. Пистолет — это определённо плюс. Рядом в себя приходит Машка. По её скуле от виска течёт пурпурная дорожка крови. Это минус. Она ненадолго выпадает из общей суматохи после тяжёлого удара, от которого не успела увернуться. Горшок её не винит, он сам настаивал, чтобы она как можно реже влезала в ближний бой. Сам, конечно, виноват, что девочка отвыкла от мужичьей подлости и тяжёлых кулаков в ближней схватке. Но без неё всё равно становится тяжелее не сорваться в пучину слепой ярости в пылу изнуряющего мордобоя. Башкой он понимает, что для удачного исхода драки нужно здраво оценить возможности. Прикинуть, что для них есть ближайшая задача, последующая и главная. Учесть типичные ошибки, не дать ими воспользоваться… предусмотреть всё разом без подготовки нереально, особенно когда охота махать кулаками исключительно из благородного желания выпустить пар и прочувствовать вкус настоящей борьбы. Если он сорвётся, очень быстро разбазарит силы и нихера предложить в ответ не сможет, даже если найдёт слабые стороны. Приходится себя сдерживать. Кровь вскипает, как горячий бульон, хуй знает, где бродит Балу, когда так нужен. Его помощь сейчас пришлась бы очень кстати. С этой мыслью Миша без замаха прописывает противнику в челюсть, заставляя того отшатнуться. Пули в двустволке с гравировкой «Si vis pacem, para bellum» кончаются быстро. Ружьё он едва не гнёт о того, кого им от души лупит. Теперь с оставшимся бандитом они переходят на старую добрую рукопашную. Кого удавалось, Маша расстреливала на подходе, но из винтовки на короткой дистанции не постреляешь, поэтому дальнобойное оружие остаётся лежать у окна с накинутой на гладкий металлический ствол мешковиной. Сама Маша приходит на помощь уже внизу, когда чужаки вломились. Внезапные гости не стали тянуть кота за яйца и осаждать дом, как крепость. Всё происходит слишком быстро. Миха расслабился и не озаботился обороной, думал, время терпит. Выручает многолетний опыт. Команда из Горшка и Мышки получается слаженная, и результат не разочаровывает. Почти от всех удаётся избавиться. Их и было-то поначалу всего четверо. Вот только один отморозок, прежде чем отправиться к праотцам, успевает вывести Машу из строя. За всем не уследишь, как ни старайся. Горшок в долгу не остаётся и лёгкой рукой, не вспотев, сворачивает тому шею, как цыплёнку. Сомневаться в своих способностях — лишнее. Как работать руками, Горшок хорошо знает. Тяжёлое тело на лету швыряет в коридор, неудачно подпирая дверь. Та вроде и не нараспашку встревает, а вроде и приоткрыта. — Слушай, прекращай, а? Сколько уже предложений было, чё ты упёрся, как этот… быка врубил и вола ебёшь, может, если ты перестанешь ломаться, тогда Жорж оценит и сохранит тебе жизнь. — Напавший — широкоскулый, с чёрным хохотальником, шмыгает расквашенным носом, сплёвывая кровавые сопли, высмаркивается. По полу живописно растекаются пузырящиеся пятна. Миха даёт ему погремуху — Сморчок. И ежу понятно, какая это «жизнь» будет, если Миха ёбнется и вдруг согласится. Они медленно ступают по кругу, как крадущиеся звери. Того и гляди, в любой момент набросятся друг на друга, перегрызут глотки. — Дохуя благородно с его стороны, аж тошно. Можешь от меня в знак благодарности, ё-моё, передать пулю в ответ. — Миша слизывает набухшую каплю крови, застывшую на губах. Злым весельем горят чёрные глаза. — Жоржа я, кстати, и не видел ни разу за всё время этих ваших выебонов. Занятой человек, — кивает Миха, периферическим зрением наблюдая, как Маша проморгалась, но в себя ещё не пришла. В его голосе презрение. Прикрываться паршивыми шавками и ждать, когда всю грязную работу сделают за тебя, бездарно сливая своих людей… Этого Горшок не понимает и понимать не собирается, ещё сильнее ненавидя. Одна искра даёт пламя, горящее, будто напалм. Мужчины вновь сцепляются, волчком кружась по комнате. Миху заносит. Спиной он прикладывается об угол стены — позвоночник прошибает болью, из глотки рвётся вскрик. На секунду он теряется, и преимущество переходит Сморчку. Горшок уже готов получить в жбан и по возможности блокировать, но чуйка его подводит. Слишком поздно он соображает, чего Сморчок добивается. Миха бросается за ублюдком, да не поспевает. Тот, видимо, здраво оценив свои шансы против Горшка в рукопашке, как последний трус, прикрывается Машей, выставляя её, почти беспомощную, перед собой живой стенкой. Склабится, прижавшись скулой к её голове. — Чё замер? А ну давай, давай, делай, чё собирался, проверим, выдержит ли это хорошенькое личико, — хрипит Сморчок, ероша загнанным дыханием короткие щетинки на голове Маши. Горшок каменеет, будто бьёт по тормозам. — Вот и заебись… ваша подстилка сослужит службу и мне, ёпта! Машка вертляво дёргается, лицо её на мгновение перекашивает от злобы, но она быстро затихает в чужой, незнакомой хватке. Когда ты единственная женщина среди оравы мужиков — терпение — навык, который отрастает вперёд всего остального. — Пидарас, вошь ползучая, хули ты девкой прикрываешься?! — злится Горшок. — Закрой пасть и не гавкай, ты, сука, не в том положении, чтобы огрызаться! — Прости, малышка, я больше так не буду… отпусти подружку, лапочка. — Миша делает честные глаза, но голос понижается, в нём появляется металл. — Надо было придушить тебя ещё в девяносто втором, чтобы твой выкидыш не травил нормальным пацанам жизнь! — Это вы-то нормальные пацаны? — искренне удивляется Миша, и брови его взлетают, выдавая чистоту эмоции. — С ума сошёл, сосунок? Тебе Жорж мозги через трубочку высосал, когда принимал в свой цирк уродов, ё-моё? Чё ты вообще бормочешь, обморок? Купи календарь и посмотри, блядь, в девяносто втором единственного, кого ты мог придушить, это себя самого, пока дрочишь, — кипит Миха. — Ты — дырка с пиздецки раздутым самомнением, понимаешь, да? Тебя босс «выбрал», — Горшок с издёвкой зубоскалит, выделяя слово скрипучим голосом, изображает в воздухе кавычки и агрессивно продолжает: — Просто потому что можно отъебать и выкинуть нахуй, как салфетку с кончой. А если вдруг каким-то хуем тебе удастся выйти отсюда живым!.. Не успевает Миха закончить и упиться ненавистью, Сморчок разворачивается на месте, и пистолет ложится горизонтально на щёку Машки, целясь не то в неё, не то в самого Горшка. — Выходи! — Взгляд направлен поверх плеча Михи, куда-то за спину. Он настолько зол, что не догоняет, на кого пялит Сморчок. — Чё? Из себя, утырок? Горшок коротко оборачивается, едва не проворонив ещё одного припозднившегося актёра погорелого театра — Шурика, застывшего в проёме с уныло клюющим пистолетом. Он не может нормально прицелиться — куда ни ткни дулом, есть вариант продырявить Машу. Никто из них на такое не пойдёт. — Отпусти её. — Шурик деревенеет. Он сжимает пистолет, перехватывает волыну удобнее. — Передай пушку ему. — Сморчок тычет дулом, как указкой, в Миху. — И без глупостей чё б! — прикрикивает. Горшок подкатывает глаза, кивает Шурику и вальяжно принимает тэтэшник. Друзья переглядываются и, может быть, первый раз за всё время, что их связывает тесная дружба, не понимают друг друга с полувзгляда. Горшок присаживается и плавно кладёт пистолет на пол. — Тише, тише, не нервничай, голуба, а то пальчик соскочит. Тогда наш разговор станет значительно короче. Понимаешь, о чём я, да? — предостерегает Миха и толкает закружившийся пистолет к ногам Сморчка. Пистолет лениво кружится и замирает, не докатившись до чужих ног. Огромная жилистая ладонь сжимает её челюсть, заставляя круто запрокинуть голову. Горшок затылком чует, как напрягается Балу, но не издаёт ни звука, лишь вдвойне сжимает зубы. Миша собирается встать, отталкивается от пола. — Оставайся на коленях, — прилетает сверху, Миха в изумлении поднимает глаза. В горло Маше упирается дуло, натягивая тонкую кожу. Миха остаётся сидеть послушным Шариком. — Ну как те? Нравится? Запомни своё место. — От ярости у Горшка судорожно дёргаются пальцы на правой руке. Появись возможность, Миша бы голыми руками раскроил мудаку череп. Он это видит, но дразнит, как агрессивного пса, которого сдерживает цепь. Сморчок знает, что эти двое бессильны, пока в его руках эта безмозглая курица. Маша вновь дёргается на пробу, но толку от этого мало. Сморчок здоровее её, положение незавидное. Шишковатые пальцы сильнее сдавливают лицо, холодный металл отчётливее впивается в нежную кожу шеи. — А ты ничё такая, кобла, смазливая. Херово — бритая. — Вторая рука похабно ощупывает маленькую грудь, сгребает. Миша не выдерживает, дёргается, как пёс на цепи, привстав на одно колено. — Убери от неё грабли, сука! — Воу-воу, ты пасатри. — Маша скалит зубы и отворачивает лицо от омерзения. — А то что? — Увидишь, блядь, только попробуй, только, сука, пальцем её!.. — блажит Горшок, подаваясь вперёд. — Только брехать и можешь, псина, — выплёвывает. Сморчку надоедает выводить бешено вращающего глазами Миху из себя, и руки он убирает. Горшок не расслабляется. Смотрит на Машу не моргая, будто выискивая в ней надлом, трещину. Ждёт слёз, которых он, взрослый мужик, стыдно признавать — боится, как огня. Такое не проходит бесследно для представительниц хрупкого пола. Но их Маша столько пережила, что сейчас держалась ровнее дрессированного на службе солдата. Глаза её, большие и светлые, бледны. И что-то такое в них живёт, а может, и умерло давным-давно, что Мишу обдаёт кипятком. — Пошёл нахуй, урод. Пошёл ты нахуй! — Ёпт, да ты ущербный наркоша, а ещё права качаешь, слышь, фраерок, не многовато на себя берёшь?.. — Чё ты ждёшь?.. — Горшок до крови жрёт налитую приторностью щёку, пытаясь успокоиться и ударить прицельно словами, раз кулаками нельзя. Он переступает коленями. На ноги давит собственный вес, напряжение в мышцах сводит с ума. — Хотел бы загасить, уже от всех избавился бы, и дело с концом. Тут что-то другое, — ни на что не обращая внимания, Миха продолжает думать вслух, бесцеремонно игноря все проклятия в свой адрес, выставляя Сморчка круглым идиотом. — А-а-а, — театрально тянет он, — всё ясно… Вы столько раз успели облажаться, что ещё один промах — и тебя босс на кукан насадит, если опять вернётесь ни с чем, — Горшок раздаётся в улыбке — верный признак, что он сдерживает подступающий смех. — Заткнись! Сукин сын! — Я же пра-ав! — в восторге орёт Миха. — Ему мало моей башки на блюде и с яблоком во рту, теперь точно мало. Раз уж все гнойники вскрылись и я в курсе, значит, можно играть по-крупному и дрочить на своё всемогущество… ебать, кто тут ущербный, — Миша хохочет. Теперь его не ебёт унизительная поза. Горшок нарывается. Откровенно и грязно разводит на эмоции. Миша отличный провокатор и никогда не брезговал этим пользоваться. Он с радостью пользуется предоставленной возможностью всласть говорить гадости, ведь рот ему, увы, не заклеили. Сморчок оказывается в мышеловке: застрели он Машку, сам с волчьим билетом вне очереди отправится в ад. Горшку даже пистолет не понадобится: судя по бешеным глазам, убивать он будет медленно, со вкусом и голыми руками. Отпустить Машу, чтобы заткнуть Миху — тоже не может по схожей причине. Только она сдерживает Балу и Горшка. И то не по своей воле: могла бы, сказала бы «фас». Остаётся стоять и впустую беситься. Миша скалится и поднимает взгляд, встречаясь глазами со Сморчком. Тот с трудом, но выдерживает, хотя и чудится, будто Горшок видит его насквозь, прям как анатом. — Обиженных в жопу ебут, страшно представить, сколько раз вы уже дырявые, — делает страшные глаза Миша. Всё происходящее до абсурдного глупо, а глупость он, как известно, не жалует. В голове не укладывается, что Жорж с девяносто второго таит и лелеет обиду, строит козни до сих пор. Черта, присущая маньякам, которым когда-то по молодости сказали, что член у них маловат, а эти кретины взяли да и возненавидели всех баб и стали их убивать. До появления «Конторы» никто не оспаривал авторитет группировки, в которой царствовал Жорж. Травма до конца дней. Сейчас становится ясно, что оставшийся Сморчок попросту тянет время, ждёт подмогу, ровно как и Миха, Шурка и Мышка. Только это и остаётся делать: скалить зубы да гадать, кто первым приедет, и надеяться, что свои. Признаться, такого следовало ожидать, но никто не оказался готов. Миха, идиот, рассчитывал на нейтральную территорию для переговоров, но приходится мириться с чужими планами. Для них ситуация складывается не самым благоприятным образом. Ренегат с Поручиком просто-напросто не успевают приехать, Балу стреножат и лишают возможности на достойное сопротивление, а Горшка, умора, ставят на колени, решив указать на «его место», видимо, чисто в воспитательных целях. Жаль, забывают, что переучивать уже поздновато и урок этикету обернётся боком самим педагогам. Не сейчас, так потом. Доски резонансом отдают в кости. Рассыпанной картошкой по полу катится топот. Голоса. Много голосов, но они не принадлежат Поручику и Ренегату, братве. Закрытая дверь в кухню распахивается, вбегают люди, так сразу не разобрать сколько. Машка штопором выворачивается из чужих рук, с разворота врезается острой коленкой между ног тому, кто её держал. Сморчок задушенно воет и оседает. Миха одобрительно голосит: не понаслышке знает, что из этого положения удар у неё пиздатый. Сам учил. Балу, которого больше ничего не сдерживает, выпадом бросается вперёд, намереваясь выбить пистолет из рук, бережно и жалостливо накрывших самое сокровенное. И он, не сдерживаясь, добавляет железной набойкой ботинка. Всё получается. Пистолет бестолково валится из рук, пальцы коченеют — Миха готов поклясться: на штанах расплывается тёмное пятно. Только толку?.. Всё стремительно приходит в движение. Миша вскакивает на ноги свободно, одним махом, и искренне не догоняет, почему в глазах темнеет, а колени слабнут. Сознание утягивает Горшка в беспросветное, густое отупение, в ушах поднимается гул. По затылку бежит тёплая и тугая шлея крови, скатываясь за шиворот. Рука, метнувшаяся к голове, безвольно опускается. Перед глазами Михи расплывается марево. Прежде чем отключиться, он видит, как бьётся и собирается воедино красный.

✷

Из неспокойной дрёмы, что полнится множеством смазанных инфернальных образов, Андрея вырывает какой-то звук. В то время как он балансирует на границе хрупкого сна и выстуженной реальности, пространство вокруг окончательно теряет тепло. Зато возвращается навязчивое чувство неуюта: сухие губы слипаются и трескаются. Князь обмахивает их сухим языком. Звук повторяется. Андрей осознаннее распахивает склеивающиеся глаза. Хочет позвать Шурика, но останавливается, в кромешной темноте становится жутко не по себе. Дверь медленно отворяется. Князь тяжело сглатывает тугой ком, скачущий в глотке, и боится шевельнуться. Он всё ещё надеется, что это Балу за ним вернулся, или Миша. Лучше Миша, он будет рад ему. Пожалуйста, пусть этот день просто закончится! В сарай заходит человек. — Балу?.. — хрипит спросонья и вскакивает, чуть не запутавшись в ватных ногах. Прицепившееся к одежде сено взлетает за ним следом. Это не Балу. Дверь с грохотом захлопывается.