С точки зрения морали

Вскакивает Яша сразу же взволнованным. На кухне чё-то грохает. Спросонья он решает, что это Шурик пришёл. Замудоханный до такой степени, что на ногах держится из непонятного упрямства. Выйдя из комнаты, понимает, что это непоседливая животина сбила с плиты кастрюлю и Шуриком там даже не пахнет. На часах четыре утра, ещё темно, серый рассеянный свет только начинает дымно просачиваться на холодную кухню и стелиться по полу. Кошка мелодично мрякает и цветастой тенью сигает Яше в ноги. — Куда?! — Он, торопясь, пригибается и перехватывает кошку под круглым пузом — откормили так откормили. — Хыш-шница! — Яша поднимает её на руки, как ребёнка, и зарывается лицом в нежную шерсть, раздувая дыханием подпушек. Кошка забавно извивается, поднимает плюшевую лапу и легко опускает её на Яшину щёку, отталкивая. Она заинтересовывается упругой кудряшкой, выпавшей из копны рыжих волос. Яша ласково улыбается; подносит лапку к губам и целует горячие подушечки, носом задев когти. — Ну вот и где шатается твой непутёвый папа-Шура? Не знаешь? — Отвечая, кошка мрякает вновь. — Вот и я понятия не имею, — чтобы успокоить туго натянувшиеся к утру нервишки, Яша принимается наглаживать выгнутую изящной дугой кошачью спину. — Негодница, сама не спишь и другим не даёшь, — журит он кошку, пока шагает в комнату Балу, чтобы положить её на чужую кровать. Тёплое и уютное животное по возвращении Шуры должно скрасить его по-зимнему холодное утро, чтобы тот не ложился в одинокую постель. Вдохнув тяжело, Яша опускает кошку на простынь. Немного помявшись у полутораспальной советской койки, Яша и сам решает ненадолго присесть. В присутствии Шурика он тут почти не бывает. Как-то, наверное, не красиво это нихера, хоть Балу никогда не давал понять, что его не устраивает присутствие Яши. Как в квартире, так и в его комнате. Мягкое жаккардовое покрывало идёт морщинками. Яша щиплет бугорки, подмечая приятный розовый оттенок советского покрывала, а потом скользит ладонью, подаваясь вперёд, корпусом на жёсткий матрас. Лицо робко касается выглядывающей из-под покрывала подушки. Яша опирается на локоть и вдыхает запах пороха, пота, Болгарского лосьона после бритья «Каро». Рядом копошится кошка. Кружит на одном месте, притаптывая участок, на котором решает остаться. Развернувшись к Яше спиной, плюхается на пушистый зад и с блаженством вытягивает лапы, принимаясь умываться. Гладкая ткань облизывает щёку, остужает лоб. Яша поправляет розовое покрывало и с тянущим чувством не то стыда, не то приторного смущения отстраняется. Тепло тела сильно контрастирует с прохладой пустующей кровати, которую бросают и в эту тёмную ночь. Сонливость ненадолго отступает, ей на смену приходит оцепенелая ясность. Дурные предчувствия не одолевают, настроение серое и никакущее. Яша устраняет все следы своего здесь присутствия, играючи валит кошку на бок и собирается выходить. Как оказывается, очень вовремя. В коридоре звякают ключи, щёлкает замок. Яша замирает у косяка, прислушиваясь, силясь разобрать, не примерещилось ли ему. Обычно кошка впереди планеты всей несётся встречать пришедшего, а сейчас она навостряет уши и, смешно прикусив язык, вскидывает морду. Но не двигается. Видимо, лень. Перед Яшей встаёт дилемма: дать знать Шурику о том, что он снова, призраку подобно, бродит по квартире, или постараться незаметно скрыться с глаз. Из второго варианта может получиться полнейшая нелепица, если Балу его поймает. Решение принимается в пользу первого, и Яша прикрывает за собой дверь, медленно шагает в коридор. Ему не показалось — входит Балу. Не включая свет, человеческая фигура, пошатываясь, стягивает обувь, наступает на задники и, не обращая внимания ни на что, бестолково крутит барашек, всё же замыкает квартиру изнутри. Яша настороженно следит за тем, как Шурик молча, с нечитаемым выражением на физии, усаживается на тумбу в коридоре, окунает лицо в ладони, ожесточённо трёт глаза. — Шур? — обозначает своё присутствие Яша и хмурится, когда понимает, что Балу не ожидает его тут встретить. Меняет лицо за секунду: на губах разливается мягкая приветливая улыбка. Такая же, как и всегда, но теперь Яша видит в ней столько фальши, что пугается. Это лишает Балу необходимости притворяться. Он роняет руки в каком-то глухом отчаянии, и Яша боится задавать вопросы. — Что случилось? — дёргается — и присаживается на колени перед Шуриком. На того смотреть страшно. От Шуры пахнет пылью и порохом, руки в кровоподтёках, длинные бледные волосы в беспорядке, но хуже всего окаменевшая гримаса на лице. — Не молчи, я ведь могу решить, что кого-то грохнули, — нервозно отшучивается Яша, а самого его распирает от волнения и страха. Ему стрёмно знать ответ. Особенно если ответом будет имя. — Не, Ях. Не ссы, все живы, — медлительно кивает Балу и перебирает припухшими пальцами. Его слова непохожи на правду. — Хорошо, ладно. Шур, а с тобой-то чё? Кто тебя так отходил? Может, машину вызвать, ты, типа, херово выглядишь… прости уж, — виновато кривит губы Яша. — Нет. Обойдусь. — Окей. Но если чё… Балу не пытается улыбнуться. Моргает тусклыми, будто запылёнными глазами и приподнимает лишённую воли руку, привычно путаясь в рыжих завитках. Гладит горячими пальцами голову. Его прикосновение быстро ослабевает, и рука почти выпадает из волос. Яша её аккуратно придерживает и медленно опускает, не чувствуя никакого сопротивления. Шурик кажется очень хрупким. Надавишь — треснет, сломается. — Ничего, Яшка. Ничего. Устал просто. День длинный, пиздец. — Почему-то Яша вспоминает похожее его состояние за городом. — Может, отдохнёшь тогда? — Не могу. Дела. Тогда Яша всё списал на фиговое контрафактное бухло. Нажрался Балу в дрова, даже на ногах не стоял, только с его помощью и дошёл. Потом сидел в угаре и извинялся за своё скотское состояние, противно было. А он знал, что Яша предков вспомнит, но всё равно нажрался как скотина. Яша ушёл спать в другую комнату под строгим конвоем Машки, которая забрала его к себе под бок, а Шурика выпроводила к тёзкам, чтобы перегаром не вонял. Может, зря он тогда с Машей остался. Может, надо было сунуть нос не в своё собачье дело, ведь, как известно, что у трезвого на уме — у пьяного на языке, много «хорошего» можно выцыганить. Шура, конечно, сам нажрался в зюзю, никто насильно не вливал в рот. Яша здесь ни при чём, но всё равно погано как-то было, будто кинул. Он тогда вставал ночью: то в туалет, то просто из-за мыслей. Как там Шурик. Вставал, но подойти и глянуть не решался. Перебудил бы всех в темноте. Пришлось дожидаться утра, полного страданий от похмелья. Его, как самого молодого, запрягли гонять за пивом на опохмел аж на другой конец посёлка. С утра Шурик был такой же, как прежде, и Яша отпустил ситуацию. Видимо, всё-таки зря. Сейчас Яша сам тянется рукой к его голове. Едва касаясь, мягко проводит по жёстким волосам. Балу смотрит на него и не отстраняется. Не торопит, просто сидит и нихера не делает. Ждёт, получается. Яша порывом тянется ближе и, вместо того чтобы просто обнять, безобидно приласкаться, как кошка, осторожно прислоняется губами к его рту. Неожиданно для них. Он не знает, что сказать правильное. Чё он вообще должен делать? Балу, например, когда с Яшей приключались панички, просто был. Часто рядом. Почему-то стыдно не становится. Возможно, из-за того, что Шурику всё по барабану. Сейчас к ним, допустим, мусора вломятся, а он продолжит сидеть с расширившимся зрачком, глубоким, размеренным дыханием и со знанием, что собственные губы дрогнули в слабом ответе. — Помнишь, ты говорил, что мы друг другу должны доверять? Я — доверяю. А ты? — Яша обнимает рукой его затылок и тут же натыкается на горячую, хорошо ощутимую шишку. — Ну сказал же, что нормально всё, Шур, лёд приложить надо, — цокает Яша, и взгляд его вновь скользит к губам Балу. Он, наверное, рехнулся. Хотя ничё блядского между ними нет. Откровение есть, пошлости нет, ни на грамм. Шурик сидит перед ним, будто убитый. Сражённый какой-то внутренней заразой. И говорить о ней не собирается. Видно, зараза эта хроническая, прогрессирующая со временем, разве можно подступиться к такой? Как, бля? — Пойдём, — Яша надёжно берёт его за руку, тянет на себя, вынуждая встать и идти в ванную. Допроса Яша не устраивает. Если Балу сможет себя собрать — он даст знать. Всё происходит как в густом утреннем тумане. Шура никакущий. Он позволяет себя довести, позволяет облокотить о раковину, не сопротивляется, когда Яша со всей аккуратностью, что присуща кукольникам, вниз тянет молнию на куртке. Он ловко минует бугрящиеся изгибы жёсткой ткани, пересечённые дорожкой молнии. Всё это время они оглушительно громко молчат. В глаза не смотрят, а оттого появляется ощущение, что все движения бездушны, будто они что-то подобное вытворяли не единожды и привыкли. Но это не так. Кран за спиной Шурика плюётся сильным напором холодной воды. Брызги разбиваются о фаянс, рикошетом летят в стену. Яша проводит ладонями по плечам Балу, выпутывая из объятий потрёпанной одежды. Не глядя, кладёт на борт ванной, всё равно вонючие и грязные тряпки нужно замочить и оставить на часок-другой отмокать. Яша приобнимает Шурку, чтобы дотянуться до воды: смочить и уложить руку на его бледную щёку. Балу поддаётся. Не сразу, но приникает щекой к прохладе и прикрывает глаза. Яша умеет различать, когда у Шурика болит голова. Он становится будто бы крепко задумчивым: ни дать ни взять Понтий Пилат, что мечтает лишь о том, как подзовёт собаку. Надо к кошке его отвести, чтоб та отыскала место, где болит, и села его лечить своими кошачьими чарами. Прохладная, журчащая напором вода отрезвляет, и вскоре Шурик берёт себя в руки. Проводит ладонью по лицу, смахивая капли, смывшие грязь. Перекинувшись с ним парой бесцветных фраз, Яша отстраняется и идёт на кухню, оставив Балу наедине с самим собой. Он справится сам. Лучше не лишать его личного пространства. Яша лезет в морозилку. Глыбы замороженных продуктов в заиндевевших целлофановых пакетах шуршат друг об друга, Яша вынимает оранжевый куль с замороженной морковкой. Взвешивает в руке — сгодится. Пока Яша вертится на кухне в поисках полотенца, из коридора раздаётся щелчок выключателя. Это значит, Балу вышел. — Шур, всё? — Яша глухо зовёт его, на ходу оборачивая пакет в полотенце и перекладывая в другую руку. Он воровато заглядывает в тёмную комнату, обнаруживая Балу там. Не дождавшись ответа, проходит и садится рядом, доверительно заглядывает в мрачное лицо. Протягивает получившуюся грелку-наоборот. — Приложи. Или лучше мне? — Трясёт чуть взмокшим кулем. Балу не поворачивает головы, гладит ластящуюся кошку и молча терпит, когда Яша прислоняет к затылку холод. Только спустя время вдруг говорит: — Я облажался. Я так сильно облажался, Яха. — Яша открывает рот и замолкает на полуслове. А что он скажет? «Не говори так»? Эффекта не возымеет, а поэтому он плотнее смыкает губы и готовится слушать. Рассказ предстоит не из простых. Следует взвешивать каждое слово, чтобы после найтись с достойным ответом.

Раньше

— А что это у вас так много народу. Дико мёртвого?.. — замогильным шёпотом интересуется Ренегат, заметно побелев. — Сами вот понять не можем, — в бешенстве шипит Маша. — Ещё дольше не могли?! — обращается она уже к Поручику, лицо которого выражает ахуй. — На дороге тормознули мусора. — В чью-то тачку мотик врезался. Сказали, понятыми будем, — подтверждает иззелена-серый Ренегат. — Как только — так сразу сюда. — Смеётесь? — глаза Машки недобро сверкают, она переводит взгляд с одного на другого, в конце сосредоточив внимание на Поручике, будто выбрав себе козла отпущения, решив, что его грех весомее. — Я уже давно поняла, что тебе поебать на Мишу, — сощурившись и не мигая, Мышка вонзает жестокий взгляд в Александра, наблюдая, как на его хмуром лице ходят желваки. — Как только этого сам Горшок не замечает?! — будто бы риторически вопрошает она, прекрасно, в общем-то, зная ответ. Миха бывает до тупого наивным, закрывая глаза на то, что не хочет видеть. Ренегат в стороне неслышно давится воздухом, но виду старается не подавать. Это серьёзная предъява от штатного снайпера «Конторы». В воздухе дамокловым мечом повисает обвинение в равнодушии. Поручик упрямо молчит, не начиная спор. Кто знает, чем могло закончиться выяснение отношений, если бы не ввалился запыхавшийся Шурик. Машка моментально переключается на него, верно расставив приоритеты. — Ну что?! — как собака на цепи, бросается она, уже догадываясь, что услышит в ответ. На Балу лица нет. И он один. — Нету. — Шурик на подломившихся коленях оседает мимо табуретки. Маша ругается матом и бьёт кулаком стену. Её звонкий голос разносится отчаянным гулом по полупустому дому. — Что делать будем, например? — неуверенно спрашивает Лось. Балу дёргает плечами, будто ему холодно. — Остался хоть кто-то не мёртвый и не сбежавший?.. — тихо уточняет Поручик. Все переглядываются. — Нужно проверить.

✷

— Того парня и Мишу?.. — Да. Нас размотали всухую.

✷

Поручик и Балу втаскивают подбитого, но звонко орущего и оказывающего активное сопротивление боевика в подвал. Они приводят его в чувство стаканом ледяной воды в морду. Шура в довесок мстительно ковыряет кровавое месиво раны рукоятью ТТ. — Отпустите, суки! — Слышите, граждане бандиты, чё уважаемый требует? — пыхтит Балу, случайно стукнув боевика об пол. — Может, тебя, гниду, ещё перевязать?! — взбешённо кричит Шурик, угощая чужака увесистыми пинками в живот. Тот корчится на полу, зажимаясь. — Балу, Балу, харе! Ты его щас доломаешь… да стой ты, блядь! — оттаскивает его Поручик, как следует встряхивая за плечи. — Да я бы сам его за милую душу… но не щас! — Сука, — сплёвывает. Горячий и дёрганый. — Сука, сука. Помогай давай, — успокаивая, хлопает по лопаткам Пор. — Я тоже не откажусь приложить руку, — не остаётся в стороне Маша, угрожающе щёлкая спусковым крючком, пока что на предохранителе. В чужих глазах плещется и пенится звериный страх. Маша видит это натренированным и безжалостным взглядом снайпера и собирается по полной оторваться. — Я ничё не знаю! — последняя попытка. — Тебе хуже, — бросает Поручик, грохая подскочившего боевика на стул. Пока Балу возится с пеньковой верёвкой, Пор намертво пригвождает заложника к месту. Желание сопротивляться убавляется, когда Маша взводит курок, звук значит следующее: шутки кончились, терпение на излёте. Теперь, если она нажмёт на спусковой крючок, чужие мозги серой кашей разукрасят пол и стену. Выстрел раскрошит черепушку и то, что в ней, за пару мгновений. Может быть, боевик рассчитывает на такой щадящий исход, потому что когда Маша, смотря прямо в глаза, показательно чертит линию дулом до его паха и без тени улыбки замирает в этой недвусмысленной позиции, его глаза наполняются паническим ужасом. Ни один мускул не дрогнет. Сильные руки женщины, привыкшей к оружию, держат мужчину на мушке. — Яйца отстрелю, — в двух словах столько весу, что даже Шурик окидывает другим взглядом представшую инсталляцию. Окажись Балу на этом месте, он бы не рыпался лишний раз — и правда ведь отстрелит. Угроза достигает цели, и Шурик, развеселившись, затягивает узлы на чужих руках.

✷

— Хер знает, на что мы… на что я рассчитывал вообще. — Шурик со злостью и отчаянием протирает лицо. — В голову дало, кулаки зачесались. Бес в ребро… хуй знает. — Балу, не скупясь, с силой стучит себя глыбой льда по голове. Он цедит каждое слово сквозь зубы, с досадой морщится. Яша догадывается, что тот себя кроет матом, виня во всех грехах.

✷

Поручик методично, словно по учебнику, бьёт туда, где боль чувствуется острее. По носу и губам. Плоть лопается, расходится под ударами, обнажаясь и исторгая кровь, как нечто живому существу несвойственное. Пленник на стуле дёргается: то от ударов, то от того, что не оставляет попыток вырваться, уйти от боли, отодвинуться, оттянуть. За это Поручик бьёт особенно метко. Боль резкая и отрезвляющая. Балу стоит, подпирая стену. Задумчиво и отрешённо крутит в руке радиотелефон. Размышляет о том, звонить или погодить. — Дохлый номер. Я его до смерти забью, но ничё толкового не услышу. Он реально не при делах. — Да. Да, ты прав, — замученный внутренней борьбой, соглашается Шурик. Не мигая, приклеивается туманным взглядом к ярким каплям крови на полу. — Я отойду позвонить. К тебе Реника позову. Убирайте его. Поручик кивает. Отряхивает уделанные кровью руки, попутно доставая из армейского сапога небольшой складной нож. Его сподручно носить с собой везде. Тонкий и гибкий, незаметный. При шмоне его могут не найти. Александр бесстрастно оглядывает расквашенное лицо. Выражение на нём тупое от боли, плоское, как блин. Поручик ловчее перехватывает нагретую телом рукоять, щёлкает выдвинувшееся лезвие. Слышны шаги. Он оборачивается. Как есть: Ренегат, пригнув голову, являет себя подвалу и Поручику. — Узнали что-нибудь? — наполняя гулкую тишину, спрашивает Саша. Александр ведёт головой в сторону. В последнее время он как говна навернул. Молчит, и харя кислая, уж Лось не знает, из-за чего конкретно, но догадывается, что сам он занимает не последнее место в этих мыслях. — Нахуя весь этот балаган? — задаёт вопрос Саша, встав слева от входа. — Если по-чесноку, выглядит так, будто башка Горшка ценнее любого охотничьего трофея на стене. И все дико хотят его себе. У самого Михи, случайно, нет чаши из черепа? — Не знаю, — отвечает Александр таким тоном, будто наличие чего-нибудь такого у Горшка его бы совсем не удивило. — Если хочется порадовать Миху, из этого можем сообразить чашку, — нехорошо веселится Пор, указывая кончиком ножичка на пленника. — Торжественно преподнесём в Вальпургиеву ночь. Пусть хлебает кровь девственниц. — Поговаривают, они уже вымерли. Лучше пивной череп, — хмыкает Ренегат. — А что, подумай, не худший вариант, например. Миха дичайше оценит. Поручик соглашается и решает больше не отвлекаться. Как гласит одна хорошая детская поговорка: сделал дело — гуляй смело. Тем более он догадывается, что у них вскоре появятся другие дела. На этого живучего таракана и так угрохано дохера времени. Нож ярко блестит в свете голой лампочки. Металлическая гладь лезвия зловеще, как в кривом зеркале, отражает комнату. Поручик, изменяя давней привычке, не проверяет, в отключке боевик или нет. Пленник собственным туловом заваливается на колени, от того, чтобы опрокинуться, его удерживают связанные за спинкой стула руки. На губах пенится розовая слюна, с носа течёт. Поручик начинает пилить верёвку. Долго, Шурик постарался на совесть. Он сердится, рубит верёвку от души. Пара мотков поддаётся легко, а вот последний стопорит ход острого лезвия. Тупо удивляться: «Как так вышло, ничего ж не предвещало!» Да ожидаемо это всё, блядь. Только хер привыкнешь. Оттого и тошно. — Сань? Может, помочь чем? — Не надо. Я ж знаю тебя. — Я для приличия всё же. — Для приличия лучше помалкивай, и так тянет пристрелить кого-нибудь. — Из-за Маши, да? Ну не парься, Сань, она не сука, просто дико волнуется на самом деле. Нафига, конечно. Мы тоже на месте ведь не сидим, Балу, вон, провода обрывает кому-то… — Сашка. Впрочем, Поручик на Ренегата всерьёз не сердится. А их Маша… Она реально не права. Александр зло прорезает самые тугие узлы. — Ребят, сворачиваем лавочку! — Легка на помине. Быстрые шаги и звук голоса долетает до Саш. На мгновение Поручик отвлекается, как какой-то щегол, не нюхавший пороху. Поднимает голову и по рассеянности, сморившей его бдительность, пропускает момент, когда полуживой боевик выбивает нож из рук и без замаха бьёт по голени. Машка замечает нежелательное копошение и выхватывает пистолет. На это у неё уходит не больше секунды, но она на лестнице — не видит оттуда, что происходит. Ренегат дёргается вперёд. До него тоже ещё не доходит, что, собственно, случилось-то, но на инстинктах срывается с такой прытью, будто его бесы за пятки кусают. А сам Поручик понимает. Настолько ясно осознаёт свою вину и глупость ошибки, что даже выругаться не может. А бочину уже прорезает ледяная боль. Его складной нож оказывается в теле по самую рукоять. Загнан, как в бычка, которого растили на убой, только ради стейка средней прожарки. «Сам виноват», — отстранённо думает Поручик в момент бесконечно долгого всплеска ясности. Он ещё стоит на ногах и заглядывает в распухшее лицо того, кого сейчас пристрелят. Он не сомневается: в его лице глупая растерянность ребёнка, перед которым из шляпы достали живого голубя. В глазах боевика отчаянная мстительность и что-то отдалённо напоминающее удовлетворение. Поручик хорошо понимает, что это значит. Когда становится ясно, что ситуация безвыходная и дорога тебе прямым рейсом, без пересадок в ад, возникает непреодолимое желание прихватить кого-то с собой. Похолодевший воздух вскипает выстрелом. Тело мешком валится со стула, утягивая тот за собой. Обрывается жизнь, но Поручик уже не смотрит, много раз видел. Трогает ладонью живот, и перед глазами расстилается пелена. Одежду пропитывает тёплая свежая кровь, она-то и застит взгляд. Машка ругается, проклинает кого-то. Саша захлёбывается, повторяя сплошняком: «Блядь, блядь, блядь!» Разливается соловьём на все лады. Повторяет и повторяет, как заведённый. Хочется попросить его замолчать, потому что слова лишние. Накатывает слабость, с ней тяжело бороться. Слабость — она как пенистая на гребне волна неспокойного моря. Сбивает с ног и не делает ему чести. Заставляет барахтаться и задыхаться, заставляет опускаться коленями на пол. И как-то так выходит, что захлебнуться в стихии не даёт Саша. Удерживает за шаг до падения, помогает плавно опуститься на колени. Он пачкается в крови, которая непривычно смотрится на его белой коже. Комната валится вбок, а потом назад, Поручик летит куда-то. — Сань, Сань, Сань! — рвёт глотку Ренегат. Его щёки заливает смертельный мел, скручивает ужасом и оцепенением. Тупым и загнанным. Глубоко, обломившейся иглой. Ему кажется, он всё делает не так: придерживает не так, опускает не так, и больше вреда от его глупой суеты, чем пользы. Он неуклюжий, дёрганый от испуга и крови. Но свой. Саша прикрывает рот красной ладонью, напрочь забывая, что переносить кровищу без позывов блевать не может. Нож, который Пор с собой таскает везде и всюду, гротескно торчит из бока. Избавившись от страха и отвращения, Ренегат вспоминает правила первой помощи. Только бы не навредить ещё больше. У Поручика ледяной лоб и бисером пот по вискам и над губами. Слабые руки и очень нехорошее, рваное и поверхностное дыхание. На каждом вдохе-выдохе кровь пульсирующими толчками выплёскивается, напитывая и раздувая порванную одежду. Хоть отжимай. Худшее, что Ренегат может представить, воплощается в жизнь на его глазах. Он хочет отмотать время и догадаться раньше, он бы сориентировался и… — Замолчи, — немыми губами шепчет Александр, перехватывая жилистое запястье. Слабо сжимает, а Саша накрывает его небольшую ладонь своей, дрожащей и липкой, но тёплой. Поручик просит его замолчать, в то время как Сашин рот плотно закрыт. Это просто: иначе бы он сорвался в безудержные потоки слов, которые принято говорить умирающим в последние минуты жизни, а Порчик не умирающий. Раненый, бледный, похолодевший от упавшего давления. Какой угодно! Но не умирающий. Видимо, он слишком громко думает. — Да отлепись ты от него! — сердится Маша, падая на колени рядом. На ходу выпутывается из ветровки и скатывает её на манер подушки, чтобы положить под голову Александра. — Дыши, сука! — Не скупясь, Машка отвешивает Пору звонкую оплеуху, подозрительно похожую на удар, оставивший за собой расцветающий красный след. — Это не похоже на искусственное дыхание, — нервно лепечет Саша, в оцепенении наблюдая, как голова Поручика откидывается, тёмные глаза влажно, живо, блестят. — Так и не оно это, Санька. Эй, Земля в иллюминаторе? Ты-то хоть не отключайся. Ты нам тут нужон, — говорит-просит Маша. — Сильно. — …Я с вами, — сипит. — А так сразу не скажешь. Надо выносить его отсюда, и в больницу своими силами. Когда скорая сюда домчит, нам уже труповозка понадобится, — здраво рассуждает Маша, враз позабыв все претензии перед лицом смерти. — Сгоняй за Шуриком и принеси мне тряпку длинную какую-нибудь. Эту зуботычину обездвижить нужно. Окей? — Да. Саша дрожащей рукой ободряюще сжимает коленку Поручика и подрывается с места, вихрем уносясь вверх. Туда, где Балу отчаянно пытается кому-то дозвониться. — Не знал он, — с трудом хрипит Поручик, оставшись с Машей вдвоём. — Мы поняли, что это хуйня всё. Балу Лёхе звонит. Горшок в бешенстве будет, но выбора нет. — Поручик блуждающе дослушивает и невпопад кивает. Сквозь боль, как сквозь толщу, воспринимая далёкий и холодный смысл слов. — Держись! — Снова пощёчина, хлёсткая и звонкая, вспыхнувшая сварочными искрами. Поручик поддато усмехается, хватаясь за эту боль. О, он держится, старания ему не занимать. Машка сдвигается к его ногам и помогает согнуть колени, поправляет валик ветровки под головой. — Я наговорила лишнего, но на самом деле так не считаю, понял? Мы все на взводе, а тут такое… — Склоняется к лицу, обеспокоенно всматриваясь в бегающие зрачки. — Понял, — послушно шелестит Александр на случай, если свет потухнет. Он не желает обременять подругу чувством вины за высказанные в гневе слова. Горячая рука ложится на его голову, пробирается в тёмные, седеющие по чуть-чуть волосы. Не брезгуя больной испарины, ворошит липнущие пряди. Поручик разрешает себе слабость: даёт ресницам сомкнуться, но только чтобы вцепиться в край сознания, дрейфующего по ледяным волнам беспамятства, грозящего схлопнуться посмертной ловушкой. — Хорошо… всё хорошо… — приятный голос Мышки затекает в уши успокаивающим эфирным маслом, горячие в сравнении с его кожей пальцы стирают душную испарину со лба и над губой. А потом узкие женские руки сменяют широкие и привычно прохладные. Другие. Не её. Обхватывают безвольные ослабшие плечи, медленно подтягивая вверх, в положение полусидя. Кто-то стонет. Поручик лишь потом понимает, что это он сам. Руки испуганно замирают — Ренегат, кто же ещё. Рослый и крепкий, а пугливый местами, как лось в свете фар. Бритвенно-острое лезвие ножа, которое Поручик лично точил вчера, будто бы раскаляется и плавит восковую плоть. Кипятит кровь. Маша старательно и напряжённо колдует над торчащей частью рукояти. — Что ж это такое, на минуту отошёл! — Поручик, право, от неловкости аж приоткрывает глаза, наблюдая за мельтешением спустившегося Балу, который кровожадно раздирает некогда привезённые ими тряпки. Вот и понадобились. — Говори с ним, Саш, включай помело, чего ты уткнулся, когда ему больше всего надо, блин? — голос Маши с претензией. — Прошу прощения, но мне кажется, ему сейчас дико не до этого, например! — надтреснуто огрызается Саша. Поручик вновь закрывает терзаемые светом глаза, не вслушиваясь в гомон друзей, которые набиваются в подвал, как шпроты в банку. Балу то пытается сгладить углы, миротворец чёртов, то подливает масла в огонь. В следующий раз вспышка осознанности безжалостно настигает Поручика тогда, когда его литым рывком взваливают на руки и несут, поднимают по лестнице. Не сговариваясь, Машка спешит впереди и открывает дверь тачки, ведущую на заднее сиденье. Она координирует Сашу, попутно сдвигая кресла, чтобы тот мог нормально усадить раненого Поручика. — Ехай с ними, тебе тоже в больничку надо бы, — говорит Балу, когда к нему подходит взмыленная Машка. По ней видно, что она мечется меж двух огней. Шурик подталкивает её к одному. — Они беспомощные, как слепые щенки. Им нужна твоя помощь, — кивает на призрачно-белого Александра и откликающегося ему таким же цветом Реника. Он прям хамелеон. — Тебе тоже, — упрямо настаивает она, злясь от того, что не может находиться в двух местах разом. — Я как-нибудь справлюсь здесь. Мне надо убраться. Набаловались мы на несколько подрасстрельных, — говорит. — Так, всё, иди или иди, — приказывает Балу, мягко, но настойчиво подталкивая подругу к машине. Маша крепко сжимает челюсти и, приподнявшись на мысках, уверенно и жёстко целует Шурика в щетинистую щёку. — Когда вернусь, я хочу услышать хорошие новости, — требовательно чеканит она и не дожидается ответа, быстрым шагом подходит к машине. — Есть, мэм! — отдаёт честь Балу. — Так точно, мэм! Погрозив ему кулаком, Маша прогоняет Сашу от Поручика и на свой страх и риск доверяет ему место за рулём. У неё, возможно, сотряс, у Пора в бочине — нож. Одному Ренику под силу довезти их, не превратив по дороге в фарш.

✷

В задёрнутое шторой окно безнадёжно белеет рассвет. Теперь Яше понятна причина, по которой Балу в таком раздрае. В одночасье он едва не потерял двух самых близких друзей. Яша даже представить не может, что чувствовал бы он сам, имей таких товарищей, за которыми не страшно и в ад пойти, чистить пекло. Это страшно. Душа Шуры рвётся на части от боли. Яша не знает, что отвечать и вообще стоит ли. Особенно тогда, когда про Мишу до сих пор ничего не известно, а судьба Поручика застряла где-то между жизнью и смертью. И там тоже до конца не понятно, какой будет исход. — А кому же ты звонил-то? Дозвонился хоть? — В глазах Яши появляется бледная надежда. — Одному хорошему знакомому из прошлой жизни. — Чё значит «из прошлой»? — Ну да. Ты себе не представляешь, насколько из прошлой, — Шура усмехается и смотрит на руки. — Держи друзей близко, а врагов ещё ближе.

✷

Мужчина вороном вылетает из чёрной «Волги». Стремительной тенью спешит к Балу, будто если замедлит шаг, то непременно случится что-нибудь нехорошее. Он обходит распростёртый труп по дуге, сея напряжение. Тяжело смотрит вокруг, догадываясь о месиве, что творится в доме. Он не удивляется и не ждёт ничего хорошего. В вырезе тёмно-серого, с отложным воротником пальто видна портупея с Макаровым. Мужчина подходит к Балу и вытягивается струной. Глаза режет от дрессуры служилого. — Что вы, блядь, устроили? — не здороваясь и сильно себя сдерживая, чеканит он сквозь зубы. — Я сорвал тебя со службы? Спасибо, что приехал. — У тебя, видно, есть причина? — с вопросом кивает на труп. Шурик качает головой — это не причина, а следствие. — Выкладывай давай. — Мужчина сканирует Балу тёмными глазами. Шурик знает этот взгляд. Он ему хорошо знаком. Балу не выёбывается и пересказывает всё, от начала до конца.

✷

Оттаявшая морковь отправляется на пол. Кошка безмятежно спит рядом, свернувшись тёплым клубком. — И он согласился помогать? Чё, просто так? Мусор? — Яша, не скрывая скепсиса, разевает глаза и сдвигается на самый край кровати. Не верит он в то, что товарищу менту задарма охота выяснять по своим мутным ментовским каналам, куда делся опасный деклассированный элемент. — У него личный интерес. Я надеялся, что, прояснив некоторые нюансы, он не откажет, — туманно отвечает Шурик, окончательно вгоняя Яшу в ступор. — Что его может связывать с Михой? Балу поворачивается к нему, наконец заглядывая в лицо. И мелькает в его глазах что-то такое… загнанное, нечитаемое, что напрочь отбивает желание лезть с расспросами, какие же там у мента интересы, связанные с Горшком, если он даже отказаться не смог. Или не захотел.

✷

Колодезный воздух прошивает одубевшее тело до печёнок. В себя Горшок приходит только тогда, когда ему без замаха прилетает по почкам. Он хочет узнать, кто тут такой смелый, но из глотки вырывается саднящий хрип. Всё тело отзывается мучительной болью, под веками расползаются бензиновые круги. Миху страшно мутит, но блевать нечем. Может, всё не так херово в этот раз? Хрен его разберёшь в кромешной темноте и веренице не самых приятных ощущений. Запястья стягивает тугая, жёсткая верёвка. Она перетянута, ведь рук он не чувствует. Именно поэтому Горшок не может ощутить отчаянные прикосновения того, кто лежит совсем рядом с ним, спиной к спине. — Миш? — Андрей. Голос надломленный и сиплый. Горшок бьётся виском о бетонный пол. — Ты там живой? Миш?! — Нервы у Князя сдают, он срывается в тихий крик, беспомощно дёргается, задевая Горшка. Щупает его, не веря своему счастью. — Не ори, башка пухнет, — облизывает сухие губы и дёргает руками на пробу. Их страшно покалывает. Размяв запястья, Миха ловит пальцы Андрея, слабо чувствуя ответное движение. Князь лежит с ним в бессознанке дохера времени. Того и гляди начнёт истерить, ведь Андрюха даже не мог убедиться, что Горшка не пришили. Небось решил, что лежит с остывающим трупом. Где-то под рёбрами неприятно ворочается. А может, это в желудке. Непонятно. — Ты жив, жив, жив! — Миша спиной чувствует, как дыхание Андрея сбивается. Слова сливаются в сплошную кашу. Он шепчет, сам не разбирая что. — Тш-ш, тише, тише, Андрюх, ну. — Кое-как выворачивает запястья и неловко сжимает ледяную ладонь. Князь намертво сплетает пальцы. — Жив, конечно, ё-моё, ты чё, как бы я щас сдох, кем бы я был после этого? — пытается перевести в шутку, но Князю не легчает. Миша не мастак в этом: ему сложно представить, что может помочь Андрею. — Я думал… ты не шевелился ваще, и р-руки у тебя совсем-совсем хо-лодные, Ми-иш. — Князь через боль дёргается, раня запястья. Теперь, когда Горшок оказывается жив, у Андрея случается откат. — Всё нормально на самом деле, просто приложили неслабо, понимаешь, да? Всё со мной хорошо, видишь же? — Да-а. — Он понимает, что надо успокоиться. Князь держится за хриплый голос Михи, и это спасает его от помешательства. — Ну вот, тока зря боялся, получается, — Миша продолжает нести всякую чушь, а сам принимается ослаблять верёвку. Его запястья простреливает болью. По рукам Андрея скользит кровь — он сильно растёр руки. Горшок, сжимая челюсти, кусает щёки и пробует не обращать внимания на тихие, болезненные ахи. Он продолжает безжалостно трепать накинутые петли и узлы, постепенно освобождаясь. — Потерпи, Андрей. Щас всё нормально будет, ты не боись, мы чё-нить придумаем. Верь мне, верь. Горшка прошибает холодным потом от внезапной догадки. В ушах звенит так, будто на башку натянуто ведро и по нему с чувством лупят молотком для отбивных. Ладно, его приложили по кумполу, переживёт — не впервой. Но чё с Князем-то? — Э? — Замирает, прислушивается к частому дыханию. Он просто напуган, или дело тут в другом? — Андро? Ну-ка, чего притих? В ответ Андрей обмякает, больше не сотрясая воздух сорванным голосом. — Не понял, — возмущается Миша и мягко бодает его в затылок, привлекая внимание к своей скромной персоне. — Чё за упаднический настрой? Ты помирать собрался, ёпт? Ну так я тебя огорчу, бляха! Связали нас с тобой ебаные халтурщики! — торжественно объявляет Горшок. Несколькими резкими движениями он выпутывается. Шипит, когда садится нормально. Голова раскалывается, в висках пульсирует давление, но времени прийти в себя у него нет. Миша бросается к Андрею, подхватывает его за плечи и крепко держит. Ледяной нос окунается в сгиб шеи. Голова Князя марионеточно качается, стёртые в кровь запястья выглядят хуёво. Тонкое тело в руках Горшка дрожит и послушно ждёт, когда он наконец-то освободит вывернутые под болезненным углом руки. Горшок не глядя отшвыривает перепачканную бурым верёвку подальше. Перехватывает запястья и складывает руки Андрея перед собой. Прижимается ближе, отогревает теплом живого тела. Миха чувствует, как косточки упираются ему в грудь, даже через одежду обжигая холодом. Миша укачивает его, ничего не говорит, потому что не знает, что Князь хочет услышать. Они оба промёрзшие до костей. На бетонном полу колотун и гуляет сквозняк. Из небольшого окна рвётся ледяной ветер. Поздняя осень, декабрь на носу, а они валяются, как бомжи, в подвале.

✷

У Миши жёсткие волосы. Пряди настырно лезут в глаза и ноздри. Он угловатый и твёрдый, но тёплый. Теплее, чем сам Андрей. У Миши колючая, забритая щетина. Он елозит щекой по виску и скуле с лёгкой порослью, что щетиной пока язык не поворачивается назвать. Горшок растирает Андрею спину и плечи, дышит в голову тепло и часто. Он, наверное, не понимает даже, как сильно успокаивает Князя. Его резкие объятия и тяжёлые, непослушные из-за онемения руки не в состоянии нежничать и отвлекать лаской. Его утешение срублено из камня, переливается гранями. Андрею вдавливается через тесное объятие. Он мало-помалу затихает, и дрожит теперь не от напряжения, алчно жрущего силы, а просто из-за холода. — Ну? Успокоился ты, да? — негромко спрашивает Горшок, касаясь кончиком носа уха-лопушка. Андрей тяжело глотает слюну — по вкусу цемент — и кивает. Наверное, надо поиметь совесть и отлезть, но Андрей остаётся сидеть, наваливаясь на Мишу всем весом. Потому что только Горшок не даёт свихнуться. Он не гонит, не отталкивает. Видимо, пораскинул мозгами и решил, что растрачивать тепло не нужно, его и так не хватает. Лучше сбиться кучнее и греться вместе. Князь на пробу шевелит пальцами — больно. Фаланги выкручивает холодом, кровь стынет. Одежда Миши кажется слишком грубой и неприятной на ощупь, хочется спрятать пальцы, но Андрей не может идти на поводу глупости: под ладонями бьётся живое и горячее сердце, грудь вздымается при дыхании. Убаюкивает. Из странного транса его не вырывает даже прикосновение к слипшимся волосам, не вырывает и то, что Горшок прощупывает его черепушку, осматривает и выдыхает с облегчением. В себя приводит лёгкий щелбан и шёпоток в ухо: — Крепкий орешек. Князь поднимает лицо, дрожащей рукой скользит вниз по Мишиной груди — нет сил нормально шевелиться. Ладонь безвольно скатывается, шлёпаясь на пол, рядом с бедром Горшка. Андрей в ответ таращится на Михино лицо. В гадком свете тяжело что-то расслеповать. Белая физия Горшка собирается перед взором воедино. Все знакомые чёрточки обточены рыхлой тенью. Будто не по голове ёбнули, а утро после бодуна: встаёт и пытается понять, с кем накануне так хорошо время проводил. — Реально. Меня гопота в Купчаге как только не стучала. До сих пор не треснул. — Андрей слабо улыбается. Миха, лохматый чертяка, тоже тянет лыбу. Его чёрные глаза весёлые и блестящие. И всё бы нормально, да только в левом кровавое бельмо застит белок. Алое, небольшое, как второй зрачок. Оно вызывает тревогу. — Андрюх? — Что? — Меня по ебалу вроде не били, ё-моё, чё ты пялишься так? С мордой же нормально всё было, тебе понравилась, — улыбается Миша, безобидно поддевая. — Миш, слушай. Ты как ваще? Нормально? Андрей не останавливается на вопросе, тянется дрожащей рукой к лицу, кладёт на колючую щёку. Миша дёргается от прохлады и неожиданности, а Андрей пробегает кончиками пальцев над вялым веком, невесомо трогает ресницы. Миха щурится, морщит нос. Кожа липкая от пота вперемешку с пылью. — Нормально всё, эта башка и не такое выдерживала на самом деле. — Миха костяшками, как в дверь, стучит себя в макушку и распахивает глаз. — У тебя кровь, прям тут, — говорит и указательным пальцем трогает глазное яблоко под тонкой кожей с густой сеткой лопнувших капилляров. — Жутко выглядит, Мих, — честно признаётся Князь. — Не пяль, — махом решает проблему и ни с того ни с сего поднимается. — Ты к стене отползи, нехуй тут посередине морозиться, — кряхтит Горшок, агрессивно отряхиваясь. Михе приходится упереться руками в колени. Его ведёт. — Ой, бля, вертолёты полетели. — Миш?! — Да не ссы… это я так, образно, что ли, — морщится лицом. Немного погодя распрямляется и подходит к сквозному оконцу с ржавыми прутьями. — Номер люкс нахуй. На пробу обхватывает прут, пытается расшатать. Бесполезно. Окно мизерное, на уровне шеи. Оно узкое и длинное, даже глист-Андрюха не протиснется. Горшок, состроив деловую физиономию, осматривается. Они в типичном подвале с кирпичными сырыми стенами и засранным полом. В углу стоит ведро, погнутое и ржавое. На случай, если кому-то припрёт. Горшок ухмыляется. Итак, их похитили.

✷

Миша скашивает взгляд на Андрея. Подтянув ноги к груди, Князь обнимает себя кровящими руками и прячет лицо, уткнувшись им в круглые коленки. Плечи поникшие, и он молчит. Вновь оббегает глазами закуток и у стены видит засаленную тряпку невнятного цвета. Горшок подходит к ней — тряпка как тряпка, ничего примечательного, и ногой подтягивает её к Андрею. — Привстань, — командует Миша, подпихивая тряпку под задницу Князя. Лучше так, чем морозить яйца и почки. Андрей пристраивается на краешек, Горшок грузно опускается рядом, растрёпывая слипшиеся от загустевшей крови волосы. Из подвала на волю ведёт только одна дверь. Она заткнута в самый угол противоположной стены. Дверь выглядит как деревянный щит, скреплённый проржавелыми железками. Можно попытаться снести её с петель. Только нет гарантии, что этим он не привлечёт внимание кого не надо. Будь Миша тут один — попытался бы. Может быть, уже орал бы благим матом. Но под боком сидит Андрей, и Горшок помалкивает в тряпочку. Неясно, сколько они так сидят. По ощущениям, не очень долго, но Князя вскоре начинает дубасить. Его колотит от холода и страха, Миша с пониманием относится к этому. Он сам никак не может согреться и перебирает окоченевшими пальцами, с силой растирая кожу. Игнорировать припадочную дрожь становится нереально. Покусывая щёки изнутри, Горшок вплотную смотрит на Андрея. Ему кажется, можно прислушаться и различить лязг зубов. Окольцованные браслетами кровоподтёков запястья дрожат, и это запоминается сильнее прочего. — Иди сюда, — негромко зовёт Миша, — ко мне. Андрей не сразу обращает внимание, отчаяннее заворачивается улиткой. Миха треплет его за шиворот. Только тогда Князь отрывает голову от груди, одаривает усталым взглядом, без слов интересуясь, зачем Горшок его снова дёргает. Миша отставляет руку и ждёт, когда он примет приглашение. — Давай-давай, не стесняйся, — торопит Андрея Миха. Князь двигается ближе, приникает плечом к плечу Горшка, а дальше тот окончательно прижимает его к себе, стискивая в руках. Силы оставляют Андрея, когда поддержка и слабое тепло чужого тела кутают замученные плечи, и Князь прячется у него на груди, вдыхая знакомый запах сигарет, пота и крови. Своеобразный дух, исходящий от Михи, перебивает прогорклую вонь сырости и земли. Князь с жадностью втягивает воздух открытым ртом. Прячет глаза в сгибе плеча и шеи, притирается. Миша кивком головы откидывает волосы назад. Садится устойчивее, лопатками царапая стену. Холодом пронзает до позвоночника, Миха с досадой ведёт плечами. Передряга не из новых, но самые обыкновенные неприятные ощущения никуда не уходят с годами и опытом. Отогревающийся комок в руках простуженно сопит забитым носом и заставляет Михин котелок варить не то, чё нужно. Князь складывает руки конвертиком и зажимает их тощими ляжками. — Тебе, наверное, тяжело так. Со мной,— бормочет Андрей, видимо, ощущая, что Миша дёргается: то ногой, то плечами. — Не. Не рыпайся. — Хорошо, — дыханием касается Михиного кадыка. Сухие, обкусанные губы Андрея щекотят кожу. Окончательно обнаглев, он кладёт ладонь на бок Миши: на нём слишком заманчиво топорщится расстёгнутая, потасканная куртка. Подкладка сохраняет тепло тела. Если Горшку что-то не понравится, отмалчиваться он не станет. Миха вдруг приподнимается: остервенело роется в складках тряпки, на которой они пристроили задницы, и достаёт что-то из-под себя. Князь щурит глаза, рассматривая небольшой продолговатый предмет, зажатый между пальцами Миши. — Эт чё такое? — тихонько спрашивает Андрей. — Пуля, — философски выдаёт Горшок, повертев и так, и сяк, и на косяк медно-коричневую, заострённую к кончику, как выясняется, пулю. — В детстве мы из таких пугачи делали. — Ловко подбрасывает и ловит, спрятав в кулаке. Андрей с любопытством копошится, неосознанно сжимает Михин бок. Горшок видит, что Князю интересно, и весело хмыкает. — Рассказать? — Давай. — Князь навостряет уши. — Ну слушай, раз так интересно, — криво улыбается Горшок. На его лицо падает тень ностальгии. — Это обычно начиналось ранней весной, когда снег сходил. А ты ваще знаешь, почему пугачи?.. — неожиданно перескакивает Горшок. — Они имеют отношение к Пугачёвой? Нет? Горшок хохочет и кашляет. Смех быстро обрывается. Со странным удивлением он заглядывает в юное лицо Андрея. Князь не знает. Откуда ему, если Андрей родился уже в эпоху застоя? От того времени, в которое рос Горшок, там ничего не осталось. Так или иначе, Князь мотает головой, потому что Миша ждёт ответа. — Сопля зелёная, о чём с тобой базар вести? Это, короче, была катушка из-под ниток, деревянная. Они раньше и были только деревянные, прикинь, да? Как долго я живу, ё-моё. Недалеко от нас простаивал немецкий склад с боеприпасами… совсем рядом считай что. Там пуль было рассыпано неимоверно. Копнёшь, и такое ощущение, как будто золотая антилопа пробежала, только вместо золота — груда пуль устилала полы и пряталась под верхним слоем земли. Ну, мы мелкие и бегали туда, выбирали пули эти, именно не патрон, а пули, понимаешь, да? Кончик верхний отрезали ножовкой; если она была зажигательная, эта пуля, пока её отрезаешь, она загоралась и могла подпалить волосню. Я как-то чуть без бровей не остался. Потушить её было невозможно. Даже водой. — А как? Она что, горела и в воде? — дивится Андрей, с большим интересом ловя каждое слово. — Горела, шипела, там страшное дело чё творилось. — Нихрена себе! — М-м, а то. На зажигательных пулях ваще зелёные метки стояли, чёб отличать их. В то время, когда я был маленький, они ещё видны были, щас их уже не разглядишь, если откопаешь. После вынимали оттуда боёк. Боёк стальной, из крепкой такой стали, чтоб пробить какую железку во время выстрела, если придётся. В конце пули всё равно свинец, он очень тяжёлый, Андрюх. У меня когда-то кастет был из свинца, полкило, а то и больше весил, представь. Ну. Этот свинец мы вытапливали, костёр разжигали, во что-то ставили… Потом вот эту пулю, конус медный, вставляли в катушку. Снизу катушки кусок карандаша. Сверху в эту пулю вдевали гвоздь, изогнутый под прямым углом, и от камеры отрезали вот такую резинку широкую, — пальцами Миша показывает примерную ширину, — и эту резинку натягивали. Один конец на гвоздь, а второй на карандаш, ё-моё, во так, смори! То есть взводишь этот гвоздь, туда от спичек серу начищаешь в пулю… Она внизу, гвоздь взведённый чуть-чуть приподнятый, и потом на резинку нажимаешь, гвоздь смещается, и удар, получается… хлоп туда! Сера под этим бу-бух! — смешно изображает взрыв Горшок. Князь живо представляет, как молодой Мишка, может быть, ещё моложе, чем на фотке, занимается сооружением ненастоящего пистолета. — Ну, играли, короче, в эти пугачи, — усмехается Горшок. Миша рассказывает с явным азартом. Кажется, если под рукой у него найдутся недостающие запчасти, он прямо сейчас, запросто, смастерит этот пугач, так ещё Андрею самому даст его обстрелять. — Развлекались, кто на что горазд, короче. Прямо кружок «очумелые ручки» какой-то, блин. — И не говори, — соглашается Миша. Где-то в середине ладоней проклёвывается робкое тепло, становится лучше, и Андрей, пожевав губу, решается спросить глупость. — Мих? — М? — Сколько тебе? Горшок откидывает голову на стену и весело улыбается, обнажая зубы с торчащими клыками. Тёмные ресницы трепещут густыми тенями на щеках, взгляд юный и ясный. — А сколько дашь? — вопрос внезапный, как понос. Князь теряется. — Чё? Пасуешь? — смеётся Миха. — Сказал бы просто: «Андрюх, фигню сморозил», чё ты издеваешься сразу? — ворчит Андрей, томясь в догадках. Ладонь на Михином боку дрожит от его беззвучного смеха. — М-м. — Бля. Ну вот только давай без телеги, что возраст это херня и вообще тупо цифры в паспорте. — Горшок невинно хлопает ресницами. В полумраке зрачки расширенные, будто он белладонной балуется. Миха выразительно пялится на Андрея, а тот от прострелившей догадки разевает рот. — У тебя чё, паспорта нет? — Нет, паспорт есть. — Князь предчувствует подвох. — Был… год назад… Полтора года назад точно был. — Бля. Ну ты и… сказочный. — Да ладно драму разводить на ровном месте, я чё, по-твоему, забуду, как меня звать или адрес, по которому прописан? — Ого, ты где-то даже прописан? — ржёт Князь, а Миха как ни в чём не бывало жмёт плечами. — Где-то — прописан, где-то — нет, я ваще космополит, ё-моё! Стало быть — человек мира, — легко соскакивает он, изящно поправляя волосы. — Только вчера анархистом был, — говорит вслух Андрей и додумывает: «Такими темпами станешь мёртвым анархистом». — Молодца, пять баллов. — Взгляд Миши смягчается. Ладонь проходится вверх-вниз, растирает плечо. Андрей мурлыкает, глаза слипаются. С теплом наваливается тяжёлая сонливость, разбирает зевотой, от которой сводит скулы. Виском он удобно упирается в костлявое плечо Горшка. Чувство досады всё ещё зудит. Миша ничего не отвечает на первый вопрос. Князь без удовольствия решает смириться с тем, что Горшок не хочет раскрывать все карты сразу. Может, бережёт интригу. Может, неприятно ему. Вроде не баба, возраста стесняться. Странный. — Как думаешь, что с нами сделают? — Андрей старается держать голос, но чувствует, как сбивается дыхание от страха перед неизвестностью. Горшок не отвечает. Не потому, что не знает, а как раз наоборот. Знает, и очень хорошо. Он надеется, что друзья не сидят сложа руки.

✷

Горшок дёргается и матерится. Холодный бетон под задницей и тянущий зимой ветер из оконца мешают забыть, куда они попали. У Князя немеют и затекают руки-ноги, Миха ворчит, растирает ему спину и травит анекдоты, но всё это напускное. Андрей уверен, окажись Горшок тут без обузы в его лице, давно бы что-нибудь эдакое выкинул. Когда Горшок чувствует, что на Князя наваливается тяжёлая тревога, ещё не паника, но чё-то близкое к ней, он отвлекает Андрея болтовнёй раньше, чем тот успевает додумать до момента их страшной расправы. Миха не насмехается. Ни словом, ни делом не даёт понять, что ведёт себя Андрей смешно и жалко — как девчонка. Так батя говорит, если Андрей распускает нюни. Отец, мама… что с ними будет, если Андрей и Миша не выберутся из подвала-могилы? О чём подумают? Кинутся искать, узнают, что у Андрея были проблемы. Вляпался куда-то, куда не следовало, и с концами. Ему становится до слёз грустно. Так грустить могут только дети, которым предстоит долгая разлука с близкими не по их воле. Далёкий от лирики Горшок размышляет о насущном. Мрачным взглядом таранит дверь. По ту сторону слышно шарканье и железный звон связки ключей. Андрей, почти задремавший, моментально подбирается. Горшок каменеет, будто всё это время ждал. Он, как псина на коротком поводке, жаждет отмашки для рывка. Миха убирает руку с плеча Князя, отодвигается. Вместе с тем отступает тепло, и становится совсем паршиво. Из Мишиного здорового кулака выпадает пуля. Тихо звеня, катится по полу и остаётся одиноко лежать. — Сиди молча. Вообще не лезь, ясно? — не глядя, предупреждает Миша, а Андрей с каким-то заледенелым страхом смотрит, как дверь распахивается, зияя полой чернотой. Опять он переживает то же, что ночью. В этот раз с ним никто не церемонился. Никаких тебе клофелиновых тряпочек к носу. Шандарах по башке прикладом — и пакуйте. Всё познаётся в сравнении. Теперь Андрей не держит зла на Лося. Должен был пришить, а пожалел. — Тебя предупреждали. Вас перебьют поодиночке, как котят, — зловеще говорит чернота. Андрей жмётся к стене и косится на Мишу. Его лицо обезображено тихой ненавистью: брови сурово сведены, губы похожи на шрам. Горшок запрокидывает голову, смотрит снизу вверх. — Что скажешь? Ты хотел меня видеть, я здесь, — тот, кто входит первым, Князю не знаком. Мужик непонятного возраста — что-то между полтосом и …мьюдесятью. У него затуманенные бездушные глаза. Вслед за хозяином вползает двое телохранителей. Они становятся по обе стороны от двери, которую колышет сквозняком. — Видеть? Ты, наверное, чё-то путаешь. Я тебя, гнида, знать не хочу. И это он приказал Князю молчать? А сам? — Кому, как не тебе, понимать, что хотеть не вредно. Вместо того чтобы выглядеть жалко и нелепо, Горшок садится поудобнее. — Ага. Слушай, ты же не лясы сюда пришёл точить, да? Нахуя комедию ломаешь? Всё, чё я хотел сказать, я сказал. Мой ответ не поменялся, ё-моё, заканчивай. — Я тебя понял. Что же, выбор у тебя был, ты выбрал неправильно. Хотя признаюсь: я тебя ненавижу. Но я был готов справиться с этим. Горшок кривится, будто ему под нос сунули кучу дерьма. Андрей понимает: сейчас Миха спизданёт глупость. — Избавь меня от подробностей, какой глубины чувства ты ко мне испытываешь, ё-моё, — щерится. Вот так просто, с вызовом, не отрывая взгляда. «Чё ты творишь, придурок?!» — хочет, не сдерживаясь, заорать Андрей, но помалкивает. Помнит, что втирал ему обдолбанный Горшок у общаги: «Андрейка, запомни одно простое правило: не лезь в туда, где тебя поколотят. С асфальта потом оттирать никто тебя не будет, я в том числе». И Князь не лезет, когда одутловатые бугаи по команде оживают и, отлепив Горшка от стены, мутузят в четыре руки. Андрей отводит глаза и не видит, как Миша предостерегающе зыркает: «Не лезь, не рыпайся, не дыши, блядь, замри, как в тупой детской игре про море и фигуры». — Посмотрим, как ты закукарекаешь, — мужик коротко смотрит на наручные часы, — через несколько минут, — расходится в оскале. Горшка держат с заломленными руками, коленями в пол. Миша густо сплёвывает мужику под ноги и смотрит исподлобья. Ему приходится сдерживаться, чтобы не отмочить хуйни. Горшка пробуют поднять, но Миха не поддаётся и встаёт сам. Зло уворачивается от рук, гавкнув: — Я сам, блядь. — Пожалуйста. — А с этим чё? — словно только заметив, один из быков тычет коротким пальцем в Андрея. Князь с надеждой смотрит на Мишу: заячьей лапой колотится сердце под кадыком. Он будто ждёт, что Горшок сейчас подскажет, что делать. По выражению его лица ничего не разобрать. Видно, что зрачки у Миши не бегают, значит, он не нервничает. Значит, всё идёт так, как он хочет. А чего он хочет, можно только гадать. — А с ним я сам поговорю, позже, — обнадёживает мужик. Князь думает, что говорить с этим скользким типом ему не хочется. — Уводите. Горшка с силой толкают в спину, и Андрей остаётся наедине с подступающей к горлу истерикой. Заглушая вой, прячет щенячий сопливый нос в коленях.

✷

С потолка равнодушно взирает апостол Андрей. Прозрачными, лишёнными выражения глазами. А может, это кто-то из архангельской братии — Горшок не слишком хорошо разбирается в храмовом зодчестве и евангельских персоналиях. Все эти прямые линии и приглушённые цвета вгоняют в уныние. Герои библейских сюжетов все, как один, похожи друг на друга, куча копий. — Церковь? — Миша осматривает плесневелые интерьеры: расписанные святыми ликами стены и полую изнутри маковку потолка. Горшок пытается сообразить, бывал ли он здесь раньше. Место удачное: тихое, неприметное, если не знать, то и не подумаешь. Кругом разруха и запустение — наследие времён СССР. Советская власть цунами прошлась по духовенству, не оставила камня на камне, спустила с небес на землю. Миха не сочувствовал, это не та сказка, в которую он верил. — Неужели для тебя осталось что-то святое? — спрашивает Жорж, будто бы поддерживая светскую беседу. Вопрос Горшок пропускает мимо ушей и продолжает озираться — с детства не был в церкви. Всё, что можно было вынести, — вынесли, всё, что можно было отломать, — отломали и вынесли. Что не получилось — безбожно испортили. — Не хочешь отвечать? Твоё право, — продолжает Жорж, закатывая рукава. Снимает с руки часы. Показушник. Краска на стенах выцветшая, исполосованная глубокими трещинами, покрытая граффити разной степени паршивости. Полы в жирных следах воска. Жорж педантично закатывает рукава и оправляет одежду. Вынув из-за пояса пистолет, оглядывает ствол, проверяет магазин. Откладывает пушку на обглоданное временем и вандалами кандило с огарками. Дешёвая позолота стёрта, отодрана скорлупой, кандило лишено обычного церковного лоска. — Ты та ещё погань, но, надо признать, дело своё знаешь. — Горшок ведёт головой. — Тебя-то и убивать — оказать услугу. — Да ну? Ты спишь и видишь себя судьёй, думаешь, как угостишь меня свинцом, — со злым весельем говорит Горшок. — Вначале так и было, — не отнекивается, — но время прошло, а ты заручился нехилой поддержкой и авторитетом. — Миша дёргает руками, в этот раз связали крепко, увы. А кулаки чешутся. — С такими выгоднее дружить, а ты вона как заартачился. — Вы хуёво начали, мы хуёво продолжили, чё непонятного? Нормально надо, по-мужски, а так… ты пиздабол без принципов, я с тобой в одном поле срать не сяду, — отрезает Горшок. — Заказал меня, как сука, — грубый голос эхом взлетает под потолок, а Миша клонится вперёд, показывает зубы. — Ты нормально не пробовал, только в спину… а потом построишь вот такую церковь, чтобы грешки замолить. Иди к чёрту с богом. На пропитанный сладким и въедливым запахом ладана и мирры пол падают капли крови. Когда-то с кисти срывались капли крещенской, закалённой морозом воды. Если Бог здесь когда-то был, он уже давно покинул это место и нашёл себе нормальный приют в петербургском сквоте.

✷

Яше становится неспокойно. Он наворачивает круги по комнате, то и дело посматривая на часы. Стрелка каменеет, время не бежит. Балу под стать стрелке. Его болезненно-серое лицо с набрякшими мешками под глазами выглядит посмертной маской в обрамлении золота волос. Яше его самым премерзким образом жаль, как инвалида. Ослепшего на два глаза, оглохшего на два уха. Тыкаясь в углы комнаты, он считает шаги. Раз-два-три-четыре. Огибает советский шифоньер и обратно. Пять-шесть-семь-восемь. Как кусок мяса, бултыхается в дрязге. Размышляет, прикидывает. Можно доверять менту? Не купленному и не в доле? Девять-десять-одиннадцать-двенадцать. Да нихуя. Когда звонит Маша и усталым голосом сообщает, что Поручика прооперировали, Балу надолго закрывает глаза рукой и сидит не шевелясь. Когда радиотелефон подаёт признаки жизни во второй раз, часы отмирают, и Шурик вместе с ними. Он открывает глаза и отвечает, почти не дрогнув голосом. Яша замирает в середине мысли, подвешенный в пустоте. По лицу Балу ничего ведь не разобрать! Он вслушивается в искажённый динамиком голос — не слышно нихрена. Яша дёргается вперёд, ждёт, как приговора: что же скажет Шурик, который пока только кивает и согласно мычит в трубку. — …з-ошенный храм… …учшего мест…та не нашли… к-к… — Удаётся разобрать обрывки съеденного расстоянием сообщения. Но этого достаточно, чтобы сообразить, куда дует ветер. Храм. Заброшенный. Отлично, это гораздо лучше, чем тягучее, словно каучук, ожидание. — Я понял, — это единственное, что говорит Балу, прежде чем откладывает трубку. Он поднимается на ноги, снова готовый на всё. — Я с тобой, — решает Яша, подымаясь следом. — Нет, это опасно. — Я знаю. Я с тобой, — твёрдо говорит Яша, шагая навстречу. — Ях… — Я с тобой. Яша становится так близко, что может рассмотреть истресканные от морщин мешки под глазами Шурика. — Ях, чёт хуйня какая-то, послушай. Я не хочу, чтобы ты ехал, я возьму людей. Как всегда, начнётся кувырколлегия, полетят головы. — Поднимает руку, хочет коснуться его, но Яша отмахивается, загораясь нехорошей решительностью. — Я всё равно поеду. Я не комнатное растение, ладно? — Какой ты всё-таки… — Балу качает головой, подбирая слова, — упрямый баран. Ну просто до невозможности. — Яша прохладно кивает, соглашаясь, и ныряет за спину Шурика. — Есть на кого равняться. Ничто больше не выдаёт в нём того замордованного беспризорника, с которым Балу познакомился по случайности. Благодаря шутке госпожи судьбы. Нежный румянец на гладких щеках, озорные кудри играют бесенёнку на руку. Шуре иногда кажется, что они перестают друг друга понимать.

✷

Андрей весь изводится в ожидании непонятно чего. Впору лезть на стену. Он заламывает пальцы, соскребая засохшие подтёки крови. Когда Князь сидел с Горшком, слушая его хриплый голос, сиделось как-то спокойнее. Андрей не чувствовал себя одиноким в этой беде и неизвестность не нависала так неотвратимо. Дверь распахивается от пинка. Визжа петлями, она оглушительно бьётся о кирпичную стену; каменное крошево осыпается с потолка. Андрей подскакивает, сдерживая мат. Всё как учил Горшок: молчать и не отсвечивать. В горле становится ком. Он, как бильярдный шар: катается туда-сюда. То к желудку ухнет, то выше прокатится, волной тошноты. Миху затаскивают под руки. Он совсем не шевелится: голова бестолково болтается по груди, волосы закрывают лицо так, что его не видно. Тащат Горшка явно с трудом, кряхтя и матерясь. Одним словом, злясь на то, что он оказывается таким тяжёлым, несмотря на худобу. Не церемонясь, Горшка, как сожжённое, обкоптившееся кровью пугало, швыряют в подвал. Миша валится безвольно и бессознательно, тут же заливая красным пыль, застывает в странной позе с подвёрнутыми руками и скрюченными пальцами. Князь прикрывает рот сломанной дрожью ладонью, вгрызается в пальцы. Он не видит прилипчивого и нехорошего взгляда на себе, не слушает раскатистый хлопок двери, которую запирают снаружи. Он кидается к Горшку, пропахав коленями пол, цепляется деревянными пальцами за его плечи. Пробует перевернуть и сам убеждается, что Миха тяжёлый, но попыток не бросает. С живота Андрей переваливает его на бок, а потом на спину. При виде лица всхлипывает, роняя закипевшие в глазах слёзы страха и жалости. Сразу же зло стряхивает их. Вид у Михи ужасающий. Князь приподнимает его голову. Не хочет всматриваться, но всматривается в искажённое тягучей безмятежностью лицо и убирает налипшие, словно на клей, на кровь, волосы. Гладит по голове, слепо жалеет и думает, что нужно отойти с прохода. Вместо этого осматривает руки и, задрав свитер, живот с грудью. Чёрные синяки акварельными пятнами растекаются по холсту белого тела; царапины и открытые раны сочатся; на губах пузырится натёкшая из носа кровь. Дышит Миха сипло и тяжело, ртом. Князь кладёт ладонь на его грудь и ненадолго закрывает глаза. Считает удары сердца и сипит сквозь зубы, как загнанный бык. Извинившись перед Михой за то, что с его телом сегодня все почему-то обращаются как с освежёванной тушей, Князь поднимается на ноги. Становится сзади, покрепче хватаясь за свитер Горшка, и литым рывком подтягивает его на себя. Стоит приложить усилие, и у Андрея получается. Всё-таки немощным он не был никогда, да и по полу тащить гораздо легче, чем если бы он попробовал взвалить Горшка на себя. Пока Андрей мается в одиночестве, небо успевает побледнеть и заплакать дождём с первыми искрами снега. Снежинки гаснут, попадая на пол их кутузки, а стрелы косого дождя оставляют тёмные пятна. Зима пугает морозами и смертью. Онемевшее тело наливается напряжённым жаром; каменеющие от холода мышцы размягчаются, а загустевшая кровь ускоряет свой ход в застывших и слипшихся венах. Он упирается задом в стену, сползает вниз, придерживая Мишу. Позволяет ему навалиться на себя обмяклой тяжестью. Андрей пыхтит, копошится, устраиваясь удобнее, пока придавленно не замирает. Губы дрожат, глаза слезятся, он не знает, есть ли смысл звать Мишу или приводить в себя. Да как? Князь прерывисто вздыхает. Натягивает рукав и, придерживая Мишу за челюсть, оттирает всё, что натекло. Вид живой крови встаёт перед глазами несмываемым пятном. От запаха и клейкого тепла мутит. Князь соскребает ногтем густую, похожую на древесную смолу капельку и укладывает тяжёлую голову себе на грудь. Невольно задерживает дыхание и скользит пальцами по волосам. Опять влага на холодных пальцах. Липкая, отдающая железом, впитавшаяся в воротник потрёпанной одежды. Стёкшая с затылка вниз по шее. Сжимает челюсти, а руками судорожно скользит по плечам: костлявым и расслабленным. Миша обычно ершистый, а тут лежит марионеткой и руки его плетьми раскиданы по серому полу. Несмотря на худобу, Миша здоровый. Он, в общем-то, сильно крупнее Андрея. Князь горько всхлипывает. Только Миша из всех его знакомых так часто оказывается на волосок от смерти. А он ведь знал, на что шёл. Своя кровь оттаяла и смешалась с ещё тёплой Мишиной. — Дурак, дурак, — хочет подзатыльник отвесить, но вторая рука нежно перебирает свалянные волосы. — Тебе же просто везёт всё время, а в один момент может и не повезти. Почему ж ты себя не бережёшь? — Как брошенный котёнок, жмётся ближе, хнычет. Что будет, если Миша больше не откроет глаза, Андрей боится думать, но эти мысли его всё равно настигают. Сам по себе, в отрыве от Горшка, Князь пользы не несёт. Пожалуй, его просто пристрелят, как только это поймут. Но вначале, как дворовое хулиганьё, которое привязывает к хвостам котов консервные жестяные банки потехи ради, будут глумиться. От таких догадок передёргивает. Сердце сжимает страх, но… Теперь появляется многозначительное «но», которого раньше не было. Раньше… Да вот хотя бы в тот день, когда он улепётывал по кладбищу. Тогда Горшок тоже был в опасности, но Князь думал в первую очередь о себе: как придётся выбираться из глуши, в какую Горшок их завёл. Князю не хотелось тратить нервы на неугомонного головореза, но… уже ведь прошло много времени с того памятного случая, а он до сих пор вспоминается. Теперь Князь не уверен, что ему будет не больно, если с Мишей случится непоправимое. В голове от отчаяния рождаются строки. Андрей царапает их на полу пулей, которую нашёл Горшок. Не правда ли, ужасен облик ночи, Не греет сердце леденящий лунный свет. Ответь, пока я жив, чего ты хочешь? Ты слышишь, ночь?! Увы, ответа нет. Где-то вдалеке слышно одинокий вой милицейской сирены; видимо, какого-то лихача ждёт штраф или обезьянник. Андрей притирается щекой к голове Горшка, проваливаясь в ожидание.