С точки зрения морали

В конце ноября наконец-то ударили первые ожидаемые, но всё же неожиданные заморозки. По прогнозу погоды, которому Андрей не доверяет из чувства собственного достоинства, ночью температура должна опуститься до минус шести. К утру эти подмораживающие минус шесть превратятся в дырявый ноль или же вообще перерастут в плюс. Первый снег никогда не задерживается надолго. Звякнув о прилавок мелочью, Андрей забирает купленные сигареты и шагает прямиком в это предвещающее скорую зиму утро. Пальцы правой руки передавливают ручки плотного пакета. Андрей надеется, что баул не выглядит подозрительно набитым. Его содержимое — скромный комплект шмоток, которые он тащит в больницу. Это не пожертвование неимущим и нуждающимся, не жест доброй воли по отношению к чеченским ветеранам — это придурь одного человека. Снег сыпется урывками, начинаясь раз в пару часов и тут же стихая. Он идёт для того, чтобы растаять, не задержавшись даже до вечера. Князь задирает голову к небу, бесцветному и равнодушному, неуязвимо высокому, ровно такому же, каким оно было в тот день. — Тебя как звать? — тёмные, отчего-то знакомые глаза просвечивают Андрея насквозь, будто рентген. Сканируют и заносят в базу данных, запоминают и составляют невидимый протокол. — Не боись, я… свой. — Князь подозрительно зажимается, скрываясь за широкой спиной Горшка. — Где мы? — сипло спрашивает Андрей, сильнее вжимаясь в Миху. Обнимает его поперёк груди — так просто удобнее. — В заброшенной церкви. Недалеко от того места, где вы были. Минут сорок езды, — подумав, отвечает. Не шлёт куда подальше. — Андрей я, — ответ за ответ, всё честно. Мужик кивает, черты его лица заостряются, грубеют. Под стеной с окном натекает лужа, косые капли пунктирного дождя распускают по мутной поверхности круги. — Я сейчас подойду, ты не против? Обойдёмся без глупостей? — Зачем вы спрашиваете, если выбора у меня всё равно нет, а ему нужна помощь? — Андрей качает головой, указывая на как будто неживого Мишу. — Вы же пришли помочь? — мрачно уточняет он, намекая интонацией, что в противном случае глупости обязательно последуют. — Ты сообразительный, Андрей, — криво усмехается незнакомец и, убрав Макаров в кобуру, сокращает расстояние между ними. «Мент, наверное, — думает Андрей. — Подсадная утка Михи в органах. Раз свой…» Он присаживается на корточки и почему-то до болезненной ненормальности вглядывается в залитое кровью лицо Горшка. Словно давно его не видел и теперь пытается запомнить все поменявшиеся с последней встречи мелкие чёрточки, готовясь к новой разлуке. Рукой мужик тянется к Михе и хватается за подол свитера, задирая до рёбер. Ощупывает снизу вверх: живот, грудь, шея — пока не доходит до лица. По очереди оттягивает веки, вглядываясь в широкие зрачки. Князь смотрит за каждым его шевелением с таким выражением на лице, что мужик скорее заканчивает поверхностный осмотр, который затеял только потому, что хотел убедиться в транспортабельности их клиента. Андрей немного расслабляется, но не до конца. — В последнее время я только это и слышу. — Вырванный из своих мыслей мужчина поднимает вопрошающий взгляд, будто он уже подзабыл, что говорил пару секунд назад. — Ну, то, что я сообразительный, — напряжённо поясняет Андрей, догадываясь, что у него опухшее лицо и настороженный загнанный голос, в котором ни на грош дружелюбия. — Вижу, тебя это не шибко радует? Поможешь? — говорит мужик, показывая на Горшка. — Помогу. Чё делать надо? — О, всего ничего, только поднять его, не больше, — пронзительно таращится на чумазую физию Князя. — Где…? — Андрей боится услышать ответ, но всё равно задаёт вопрос. Он непроизвольно стискивает обмякшее, а оттого тяжёлое тело. Лохматая Михина башка качается. — Обсуждают вашу дальнейшую судьбу. С их слов, вам не позавидуешь, — усмехается незнакомец. — Ну, давай, что ли. Пока есть время до их прихода. — Вы тут один?! — шепчет изумлённый Князь, поражаясь такому глупому безрассудству. — Вы знали, куда лезете? — сомневаясь в адекватности человека рядом, уточняет он. — Тебе бы сейчас не обо мне беспокоиться. Я пришёл вытаскивать ваши задницы, остальное — лишь следствие. Скрежеща зубами, Андрей помалкивает. Его, должно быть, за идиота принимают, круглого, как шарик. — А я и не за вас беспокоюсь. Я вас вижу первый раз в жизни, может быть, последний даже, если вы пулемёт случайно под пальто не припрятали, — зло шипит Андрей, поражаясь своей смелости. Как кровь из рваной раны, из него хлещут слова — так выходит всё скопившееся напряжение. — Нет, что ли? Тогда можете присесть, подождём вместе. У мужика глаза на лоб лезут от такой Андрюхиной наглости, очевидно, ждал он другого: не такого тяжёлого, отстоявшегося в ехидной злобе отпора. Видно Мишино влияние. Сознательное или бессознательное, но видно невооружённым глазом. — Хорошо. Тогда я должен прояснить несколько моментов, чтобы пролить свет на ситуацию. — Князь угрюмо кивает. Андрей смотрит на пачку сигарет и лезет в карман за спичками. Карманы оказываются пусты. Ни намёка на спички. Лопух, как можно купить сигареты, а спички, самое, считай, важное, забыть? Надо меньше витать в облаках, а больше в реальности, в которой магазин уже прилично отдалился. Заходить в другой попросту лень. Подавив желание закурить, Князь бредёт к метро, решив заскочить в магаз на обратном пути. После случившегося в церкви Андрей возвращается на пару дней домой, перекантоваться. Мама переживает, глядя на его болезненно бледную морду. Князь легко и убедительно пиздит, что всё в порядке и он прекрасно себя чувствует, но массовое убийство нервных клеток не проходит даром, и он температурит следующие несколько дней. Это отличный повод не показываться в общаге, где наравне с тараканами ползают слухи. Тот мужик — Алексей — реально оказался легавым. И, если по чесноку, Князь благодарен ему за то, что сделал он всё чин чинарём. Представляя своё ФИО, украшающее ментовской протокол, Князь ощущает присутствие огромного Пиздеца, тянущего к нему свои мерзкие щупальца. Всё обходится, и тайна об их с Михой маленьком приключении продолжает существовать вне реалий его повседневной жизни. Проходит время, и Князь справляется со всем увиденным и пережитым. Вообще Андрей считает себя уравновешенным парнем; достаточно уравновешенным, чтобы не свихнуться при первой же возможности. И это реально так. Оказывается, легче принять и смириться, чем постоянно думать и сходить с ума, насилуя память постоянным проигрыванием болезненных воспоминаний. Поэтому вскоре он срывается к Михе в больницу, припомнив адрес, услышанный во время трескотни милиционера в то утро. Андрей уже не злится на Горшка за то, что тот втянул его в неприятности, — Князь слишком отходчивый, да и к тому же не хочет он мучиться такими разрушительными чувствами — они хуже рака. Разъели бы, сгноили всё то доброе и светлое, что в нём есть. Теперь он понимает, почему Миша тогда, почти два года назад, оказался в больничке. Нынче это не кажется загадкой, всё предельно просто: вылез из могилы и давай по окнам лазать, смущать медсестёр блядскими взглядами и грубым флиртом. Это неудивительно, что вылезание из могилы и флирт у него стоят примерно в одном ряду. Андрей уламывает пустить его, несмотря на то что приёмные часы кончились. У Михи роскошная одноместная палата — даже пузатый кинескопный телевизор есть, покрытый, как голова бабульки — платком перед походом в церковь, кружевной, пожелтевшевшей от времени салфеточкой. На колченогой тумбе — ваза, а в ней вялый, цвета венерического заболевания тюльпан. Идиллия, одним словом. Горшок приходит в себя, явно накачанный сильными колёсами. У него синюшные губы и неподъёмный взгляд, который пугает всякого, на кого падает тяжкой гирей. Андрею тоже не по себе, но это проходит, и он начинает балаболить, наполняя жизнью омертвевшую палату. Кажется, даже тюльпан подымает скукоженную головку, оживляясь от бодрого голоса Князя. Миха сначала глядит, будто не узнаёт, кто перед ним, а потом смаргивает лекарственную дымку, и глаза его немного проясняются. Андрей рад этой перемене, ему Миху всё-таки жалко: кровавая капля в глазу только-только начинает рассасываться, лицо отёкшее, и ещё башка грязная — хоть репу сей, наверняка пиздец как чешется — херово ему, ничё не скажешь. Прежде чем им удаётся нормально поговорить, Андрей приходит ещё пару раз, чтобы развлекать Горшка и тюльпан болтологией. Однажды сталкивается в коридоре с удивлённым серым Балу. Они расходятся, настороженно кивнув друг другу, как часовые: пост сдал, пост принял. Так или иначе, вскорости Миха заговорил и потребовал от Князя услуги. Ничё криминального. Выклянчил вперёд всего клятвенное обещание, что Андрей не сольётся и поможет, а потом уже выдал «гениальный» план побега, в котором Князю была уготована роль пособника. Первое, что он должен сделать, — найти шмотки, которые подойдут Горшку и которые не жалко испортить. С этой задачей Андрей справляется в два счёта. Дома в кладовке обнаруживается схрон старой одежды, которой никто не хватится. Всё это молье пиршество мама с батей рвали на длинные лоскуты и отвозили бабушке в Голубково, чтобы подвязывать помидоры. Второе, что должен сделать Князь, — привезти передачку Михе и не попасться никому на глаза. Вот тут возникают трудности. С тех пор, как Горшку получшело и он смог добираться до сортира самостоятельно, без нянек его не оставляли. Балу и товарищ мусор сидели у него под дверью денно и нощно, караулили. Выжидали, конвойные, когда Миха отмочит что-нибудь. И ведь правильно делали, если смотреть со стороны. Третьим пунктом этого ущербного, составленного на коленке плана является сам побег. Андрей до сих пор не может поверить в успех всей этой дурацкой авантюры, но ему интересно посмотреть, что из неё выйдет. Всё-таки Горшок, сукин сын, обладает нечеловеческой удачливостью и олицетворяет собой непреложное правило, звучащее так: «Дуракам везёт». Переложив пакет в другую руку, Князь перебирает окоченевшими пальцами, разгоняя застоявшуюся кровь. Андрей вместе с другими людьми заходит в просторный вестибюль метро и зайцем проскакивает к эскалатору. Прячется от контролёрши в толпе, лавируя между монументальных мраморных колонн. Дожидается нужный поезд и через сорок минут сходит уже на другой станции. Поднимается на улицу и шагает дворами до больницы. Становится виден тёмно-зелёный забор — им огорожена вся территория. Кованая калитка поскрипывает на порывистом ветру, приглашающе щёлкает пастью с редкими зубьями, каждый раз ударяется о кирпич внизу. Что ж, остаётся надеяться, что у Михи вышло сплавить сиделок.

✷

— Нахуя?! Кто тебя просил, я тебя, блядь, спрашиваю?! Кто. Тебя. Сука. Просил?! Вечером в больнице можно услышать многое. Нужно лишь внимательнее прислушаться, ведь больница — большое радио. Тут крутят всё. Начиная от попсовых сплетен, что ходят от одной медсестры к другой, заканчивая матерными частушками, доносящимися из палат. В одно из посещений Князь подслушал парочку и на всякий случай запомнил. Вдруг пригодится для личного пользования? Но в этот раз на всю ивановскую слышно рёв прооперированного на днях пациента. Приёмник-больница глючит и идёт помехами, перекрывая металлическим скрежетом всё остальное. Орёт не кто иной, как Миха: исступлённый, похудевший после нескольких дней лихорадки, но, как слышно, идущий на поправку. Гнев Горшка полностью сконцентрирован на Балу, который в начале этого одностороннего скандала успевает лишь пару раз открыть рот, но, ничего так и не сказав, захлопывает обратно. Миха не затыкается, всё порет глотку. В общем, примерно такой реакции и стоило ждать. Хотя как такого можно ждать? Все Михины слова бьют по больному, и Шурику физически херово от извергаемого яда, но Горшок, упиваясь своей злобой, этого не видит или, что вероятнее, видеть не хочет. — Всё?! Своими силами не справляемся больше? Лучше мусорнуться?! А, Шурик? Чё ты молчишь, блядь?! — На счастье Балу, Михе нечем запустить в него. Тюльпан и вазу унесли с утра. Суки. — П-прекрати орать. Ты ведёшь себя к-как истеричка. Третий человек, что всё это время находится в палате, притаившись в тёмном углу, наконец подаёт голос, выплывая из тени. — Ты! — Миха обвинительно тычет пальцем. — Ты вообще захлопнись! Не выводи меня…! — Молодые люди, вы совсем страх потеряли! Угомонитесь, сейчас же! Иначе я вызову охрану! В палату заглядывает возмущённая пожилая медсестра, похожая на сову. Горшок от неожиданности осекается на полуслове. Гневно сверкает на неё чернющими глазами. Хочет огрызнуться, но второй в палате, не считая мусора, спешит принести свои искренние извинения за них всех. — Простите, мы… — он скашивает взгляд в сторону Михи, — мы снизим громкость, — Балу улыбается сове. — Уж будьте так добры. Вы же здесь не одни, в конце концов. — Сова уматывает. — Если ты не п-прекратишь, мы просто уйдём. — Мужчина поднимается с места и делает шаг по направлению к Балу. — М-можешь не рвать жопу, — предупреждает он, сверля Мишу взглядом холоднокровной рептилии. — Отлично, вали, это единственное, блядь, что у тебя хорошо получается, — выплёвывает Горшок, не уступая во взгляде. Балу воздевает руки к потолку. — Д-да? Тебе, н-наверное, лучше знать, что у м-меня х-х-хо… — Лёх, Мих, хорош, ебать вас в рот! Давайте вы выясните свои отношения в… — Нечего выяснять, когда отношений нет! — отбривает Горшок, запыхавшись в пылу кипучей злобы. Шурик исподлобья косится на Лёху, который не меняется в лице, но последняя краска, какая теплилась на его бледных щеках, сходит — как не бывало. — Ты, бля, щас не в себе, Гаврила. Потом будешь локти грызть из-за того, что столько говна нахуевертил. Он твой брат, долбоёб, родной, — пытается вразумить Миху Балу. — Он мент! — не унимается Горшок. — Он твой брат, — настойчиво повторяет Шурик, но не успевает ничего больше добавить. Лёха качает головой и отступает к двери, на ходу вынимая из кармана слежавшуюся пачку беломора. Огромный и печальный, одетый во всё чёрное. — Нахуй. Я о-отойду. Вернусь минут через т-тридцать. Н-надеюсь, вам хватит этого времени, чтобы обсудить все и-издержки наших родственных с-связей. Не обернувшись, он хлопает дверью, оставляя друзей наедине. — Нахера ты так? — Балу долго выдыхает, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. — Он помог тебе. — Я не хочу про это. — Миха отворачивается, закутавшись в простыню с головой. — А чё хочешь? — скрывая раздражение, чересчур мягко спрашивает Шурик, впиваясь ногтями в ладони до побеления костяшек. — Ничё… хотя, бля… курить хочу, помираю как, у тя нет сигаретки? — Жалобно выламывает брови. Балу шарит по карманам. Выглядит он пришибленно. Устал, понимает Миша. — С ума сошёл? Мы в больнице. Бабка учует — убьёт. — Сань, ну. Мы маленькие, что ли? Я скоро стены грызть начну, бля. — Хватается рукой за горло. Балу вынимает пустую пачку с зажигалкой внутри. Пусто. Всё скурил, пока околачивался снаружи. — Ну ты, Мих, вовремя, сука, как всегда. Если я дам тебе покурить, ты перестанешь хуйнёй страдать? Лёха поговорить пришёл ваще-то. — Принеси сначала, а там посмотрим, — милостиво бросает Миха. — Слыш, Шур? Тока нормальные, да? Не вот эту вот залупу всю… — Да где я тебе нормальные-то возьму, батенька? — Не ебу, но ты постарайся. — Иди нахуй, Гаврила. Будешь должен. Дождавшись, когда останется один, Горшок, наконец, вздыхает спокойно. Вся эта хуйня его разозлила и оставила после себя мерзкий осадок. Если так посмотреть, то Шурик с какой-то стороны даже прав в чём-то. Горшок выдёргивает подушку из-под башки и бьёт себя ей по лицу. Не думать, блядь, не усложнять, чтобы не страдать фигнёй. Всё правильно, цель оправдывает средства. Дома и родные стены прийти в порядок помогут, а тут его по рукам и ногам связывает обязанность лежать поленом и муторно вос-ста-нав-ли-ва-ться. Скукотень смертная! Если жив, значит жив. Чё вот началось? Не сахерный, не растает. С этими мыслями Миша пялится в стеклянную, перевёрнутую вверх тормашками ампулу. Внутри мерно капает раствор — химозная хренотень, полезная для его организма. В сгибе локтя пурпурный синячок — наглядная иллюстрация нескольких неудачных попыток медсестёр с первого раза отыскать вены. Удивившись тому, что их всё-таки нашли, Горшок переводит ожидающий взгляд на дверь. Вот-вот должен появиться Андрюха.

✷

— Ты встать сам сможешь? Ёбаный рот, Мих, может, ещё раз подумаешь? Князь не верит в то, что он собирается сейчас сделать. Да его в пособничестве обвинить мало. Зря он пошёл на поводу у любопытства, принявшего обличье Горшка. — Ничё, нормас… подсоби, а? — Миха не сводит упрямого взгляда с капельницы: его решительно раздражают провода, из-за которых он становится похож на киборга. Ну бред же, зачем столько трубок? — Как робот, ё-моё. — Свободной слабой рукой отдирает провод, отвечающий, видимо, за электрокардиограмму, точнее один из, потому что прицеплено к Мише дохера всего. У Андрея потеют ладони: на светлой впалой груди, которая видна в огромном вырезе больничной пижамы, страшные синяки и подживающие тёмные ожоги. Хуй знает, что их могло оставить, кроме дефибриллятора. У Миши глаза, затуманенные обезболивающим. При движениях он даже не морщится: может, храбрится, а может, колёса покрывают боль и всё остальное. Но это не так важно, потому что действие обезбола рано или поздно закончится. — Андрюх, не спи, ёпта! Обещал же помочь, блин, чё ты мурыжишься? — сердится Миха. Князь оживает и торопится подойти. Склоняется над Горшком и начинает весь этот беспредел с него сдёргивать гроздьями. На бледной коже с нездоровым оттенком желтизны остаются розовые округлые следы. Рубашка окончательно сползает с одного плеча, потому что Миша ёрзает, норовит скорее избавиться от всех противных присосок. Как только присосок практически не остаётся, Горшок всё же касается своей груди и с неподдельным удовольствием чешется до красных полос. Полосы замысловатым узором ложатся на кожу. — Да-а, бля-а-дь! — Роняет руку, и от взгляда Андрея не скрывается то, что даже такое простое действие его утомляет. Теперь Князь сомневается, что сбегать из больницы — крутая идея. — Прекрати зырить на меня, Андрюх… громко думаешь, — его речь сбивчивая и немного невнятная. Похоже, он и от снотворного ещё не отошёл. — Мих, может быть… — Не может, понимаешь, да? — Вкрадчиво заглядывает в глаза, пытается найти точку опоры в больничной койке, но валится на неё обратно — такой слабый. Он даже схуднул. Вон какое лицо острое, пальцем по скуле проведи — обрежешься. Здоровый и отъевшийся домашними пельменями Князь на его фоне нынче не кажется бухенвальдом, разве что всё ещё ниже, но уж точно не меньше. Князь крепко и бережно приобнимает Миху. Склоняется над ним, хватает подмышками и плавно подтягивает его вверх. Миша давит в себе болезненный хрип и цепляется руками в ответ. Не самый подходящий момент, но Андрей не удерживается и пару раз проводит открытой ладонью по крепкой спине и рёбрам в обтяжку, успокаивает как может. Нежные пряди лезут в рот и нос. Щекотно, не под стать ситуации. Андрей отфыркивается от Михиной шевелюры. — Тачка стоит у больницы, ключи Шурик почти никогда не вытаскивает. Поведёшь ты. — Зрачки сужаются, радужка кажется такой яркой и глубокой в бледном свете больничных ламп, что даже смотрится это пугающе, дико, что ли. И идея эта дикая, в духе других Михиных идей. — Чё? В смысле, блин? — Князь аж отстраняется немного, бегает взглядом по потустороннему лицу, чтобы не упасть больше в колдовские глаза, но проигрывает сам себе, пялится прямо в них. — В коромысле, Андрюх, — говорит сквозь зубы. — Я не умею! — Андрей чувствует себя беспомощным ребёнком, от которого требуют невозможного. — Я нас угроблю! — вскликивает шёпотом — голос отказывается слушаться от сжавшего горло страха и возмущения. — Ну вот, как раз научим. — Вторую часть слов Князя он благополучно пропускает мимо ушей и садится устойчивее. — Там ничё сложного на самом: три прихлопа, три притопа, посередине гвоздик… делов-то. Немного придя в себя, Горшок привычно настаивает и пытается командовать. Тело, непослушное, со скрипом и неохотой, но поддаётся обладателю, и у него получается, кряхтя, спустить босые ноги вниз, к полу. — Какой же ты идиот, Горшок, страшный упрямый идиот. — Андрей наблюдает, как Миша, матерясь, вынимает из вены катетер и с облегчением отбрасывает в сторону, густо уделавшись в крови. Сгибает локоть, крепко зажимая, чтобы чёрная венозная кровища не начала течь не переставая. — А ты кто тогда? Такой же, бля, любопытный идиот, — беззлобно огрызается, сил злиться нет. — А мы оба с тобой идиоты, получается так? — Получается так. — И всё равно нет! — не уступает Князь. Он с горем пополам выдерживает острый взгляд. — Нет, слышь! Ничё мне щас не говори, а послушай меня, — отрезает Андрей, и радужка его вспыхивает синим решительным пламенем. — Я согласился на это просто потому, что я тя уважаю… но если я решил помочь, это не значит, что пойду на любую хуйню по первому твоему требованию! Мы поедем на трамвае, и точка. Хочешь ты того или нет. Я на другое не согласен. — Хрен с тобой! — бросает Миша и смотрит волком. — Вот и славно, что мы смогли договориться, — радуясь своей маленькой победе, Князь мило улыбается. — Тебе нужна помощь?.. — уже неувереннее интересуется он, окидывая Горшка оценивающим взглядом с ног до головы. — Охота помочь мне переодеться? — смешливо и скептически поднимает бровь, а Андрей уклончиво жмёт плечами: «Может, тебе тяжеловато, откуда ж мне знать, бля». — Спасибо уж, обойдусь, ё-моё, — веселится Миха. — Лучше постой на стрёме, а то медсестрички увидят и этому доложат, — неприязненно кривится, а Князь решает уточнить: — Кому «этому»? — переходит на шёпот и склоняет голову к плечу. Миша как раз вынимает из пакета штаны, свёрнутые в трубочку. Хватается пальцами за пояс и встряхивает их, будто ковёр. Развеивается облако застарелой пыли. Горшок спешит сунуть любопытный нос в пакет, собираясь как следует рассмотреть свой новый прикид на сегодня. — Да этому, ёк макарёк, Андрей! — Горшок шуршит полиэтиленом, вскидывает голову и хлопает глазами в несколько раз быстрее, будто посылая сигнал Князю, по которому тот должен чё-то понять. — Этому…? — мучительно не догоняет Андрей. Миша от подобного безобразия выразительно и чрезмерно старательно закатывает глаза. На секунду Князю мерещится, что ему плохо. Андрей успевает испугаться и шагнуть навстречу, но Миха быстро возвращает лицу нормальное выражение и не замечает поползновения Князя. Или не обращает внимания. — Легавому, Андрюх, — сдавшись, разочарованно говорит Горшок и прикладывает ладонь к груди. Под обеспокоенным взглядом делает пару поверхностных вдохов, а потом наклоняется, чтобы наконец-то одеться. — А-а, ну тоже верно. — Решив не заострять внимание на этой больной слабости, Князь подходит к двери, искоса поглядывая, как Миша одевается, на глазах превращаясь из пациента больницы в обычного прохожего. — Я как-то не улавливаю, чё ты так бесишься? Неужели в милиции у вас нет своих людей? — Есть, — неохотно отвечает, опираясь рукой о тонкий матрас, чтобы встать и натянуть штаны, — но этот штрих к ним не относится, понимаешь, да? — Понимаю, но раз он помог, значит, ему можно довериться? — Нахмурившись, Горшок замирает, пытаясь удержать штаны, норовящие сбежать от возмущения. Он смотрит на Андрея нечитаемым взглядом, будто Князь ляпнул несусветную глупость. — Я что-то не то сказал? Привычно во время разговора с кем-то, не задумываясь особо, поворачивается в сторону собеседника и тут же понимает, что зря. Первое, что бросается в глаза, — светлое обнажённое бедро. Обругав себя за тупость, Андрей моментально розовеет скулами, прячет застывший взгляд на противоположной от Миши стене. — Если нам помогли, это ещё не значит, что из альтруистических побуждений, это значит, что теперь я ему обязан, ё-моё! А я не хочу быть обязан этому… Этому! — Князь, капитулируя, поднимает обе руки. — Хорошо, ладно, я понял, тема — табу, её больше не касаемся. — Схватываешь на лету. — Вжикает молния, и вновь пластиковое шуршание. — Вельветовая рубашка… из какого столетия ты её достал? — Одевайся молча, я тебя умоляю. — Горшок придушенно ржёт, но слушается. Шурик привёз ему одежду ещё в прошлые визиты, но он целенаправленно не стал класть что-то тёплое, в чём можно было бы выйти наружу. Выученный жизнью паразит. Мишу посещает мимолётная мысль о том, что он переборщил с другом, но ей на смену приходит другая, по-детски вредная. Так ему и надо. Горшок гонит обе мысли, потому что кажутся они ему глупыми и бесполезными. Балу всё сам поймёт и обижаться не станет. А с братом… с братом Миха разберётся позже. Больничная рубаха отправляется на койку, а вельветовая дедовская занимает место на плечах Миши. Горшок негромко матерится от боли и слабости во всём теле, будто на нём вчера огород пахали. Князь бездумно обкусывает щёки изнутри и пытается слушать голоса и шаги за дверью, знакомых пока не слыхать. — Слушай, Миш, а чего тебя конвоируют? Боятся, что сбежишь? — И это тоже. Идиоты, неужели они реально думают, что я отсюда не съебусь? — Действительно, идиоты, — ёрничает Андрей. За рубахой следует куртка. Она холодновата для начала зимы, но ничего лучше не нашлось, родители и так удивились, когда Князь начал рыться в кладовке, пришлось выдумывать на ходу правдоподобное вранье, мол, дедовские худые джинсы хочет попробовать расписать. Вроде поверили, ведь для Андрея это обычная практика — чудить и вечно быть на выдумках. — И как мы будем выходить? Белый день на дворе. Тут персонал шлындает туда-сюда, вот там как раз девки стояли, когда я поднимался сюда. Миха, наконец, заканчивает наряжаться и теснит Князя плечом. — Значитца так, — он едва приоткрывает дверь и вглядывается в коридор, слушая шаги и звонкие девичьи голоса, — щас выползаешь отсюда и притворяешься дурачком, у тебя это хорошо выходит, поверят… — А может, ну его, через дверь? Может, ты лучше опять в окно сиганёшь? А чё, всего-то третий этаж, — ехидничает Андрей. Горшок смеётся. — Да ладно-ладно, ё-моё, шучу, просто сделай вид, что потерялся и палату, скажем… м-м, тридцать девятую найти не можешь, а я фь-ть, и нету меня, — Миха забавно свистит. — Стратег, — тянет Князь. — О! Пиздуй! И, не позволив возразить, Горшок выпихивает Андрея за дверь, к стайке молоденьких медсестричек, которые уже какое-то время галдят буквально за углом и представляют собой существенное препятствие на пути к свободе. Он оставляет небольшую щель между дверным полотном и косяком, чтобы наблюдать, как безбожно краснеющий Андрей объясняет девчонкам, видимо, только пришедшим сюда на практику, суть проблемы. Ну как перед таким устоять? Скромно теребит серёжку, а сам строит глазки направо и налево, сражая барышень наповал. Пару минут они стоят, окружив Князя, честно пытаются объяснить ему, на каком этаже расположена выдуманная им палата. Судя по всему, они и сами плохо представляют, где она и существует ли вообще, но отважно пытаются помочь. Князь, запутавшись окончательно и стараясь не выдать себя, просит его проводить, если это, конечно же, не затруднит новых знакомых. Знакомых, как выясняется, не затруднит. Кто ж сомневается. Они соглашаются без заминки, тут же устремившись вперёд Андрея и оставив ему замечательную возможность опалить замершего Горшка праведным гневом, который исходит от Князя микроволновым излучением. И так он в это мгновение выглядит… с зацветшим румянцем неловкости на точёном юношеском лице, с хлёстким, будто пощёчина, взглядом, что у Горшка на мгновение дыхание в зобу спирает. Мгновение уходит вслед за Князем. Миша отмирает, когда хорошо знакомый затылок отдаляется, сигнализируя о том, что пора действовать. Не теряя почём зря времени, дождавшись, когда голоса приобретут гулко-лестничный призвук, он выглядывает и, никого больше не обнаружив, спешит к той же лестнице. Если Андрея увели наверх, то ему самому необходимо спуститься вниз, напрямик к запасному выходу. Горшок уверен в том, что медперсонал бегает туда курить. Перед взглядом всё неприветливо плывёт и скачет, ступени так и норовят выскочить из-под грузных шагов. Приходится придерживаться стены, неуклюже вести ладонью по стыку совкового образца; одна часть стены мелованная, а вторая крашенная тёмно-зелёной облупившейся краской. Из-за этого на указательном и безымянном пальцах остаются заметно белеющие следы. Мерзкая слабость подламывает колени, и, преодолев всего полтора этажа, Миша уже борется с желанием разлечься прямо на ступенях. Одышка и резь превращают его в немощного старика, учитывая, что он ещё молодой мужик — Горшок останавливается подышать — не в самой своей лучшей форме, стоит отметить. Одолев последние ступени, Миша задирает голову и видит вожделенную, подсвеченную тускло-зелёным табличку с надписью «выход». С такой прытью души во врата рая не сигают, с какой он вываливается наружу. Наружа его встречает не радующей солнцем погодой и премерзкой слякотью. Под ногами месиво из семечной шелухи, бычков и обугленных спичек. От мусорок исходит выедающая глаза вонь сладковатого гниения. Подавив рвотный позыв и радуясь тому, что желудок его пуст, Горшок, совершенно ослабев от спуска, приваливается спиной к стене, раздирая пальцы о шершавые кирпичи. Холодная испарина ложится на кожу липкой плёнкой, пробирается в волосы, намочив их у корней. Миша заваливается вбок, оседает на корточки и дышит открытым ртом, как псина. И пока он не чувствует обволакивающего прилива слабой энергии, не двигается с места, опасаясь навернуться. Что-то странное с ним происходит, страшно хочется спать или нажраться. А лучше нажраться и спать. Андрей выруливает из-за угла минут через десять. Он запыхавшийся и нервный, чего только стоят постоянные настороженные взгляды через плечо. Князь ловит Горшка глазами, пытаясь отдышаться, салютует ему ладонью и открывает рот, чтобы что-то сказать. Вместо слов он всасывает в себя побольше кислороду и упирается руками в колени, раскорячившись возле угла. В глаза бросаются отчаянно алеющие уши, и Горшок невольно посмеивается, рывком направляя свою тушу вперёд. — Я еле от них отвязался! А ещё нас из-за меня докторишка какой-то отчитал! — с ходу налетает Князь, но укрощает свой пыл, когда Миха, споткнувшись на ровном месте, чуть не врезается в него. — Ты как? Нормально? Несколько смущаясь серости, коей покрыт Горшок, Андрей вглядывается в его лицо с совершенно выцветшим носогубным треугольником и сизыми губами и, впечатлившись подобным зрелищем, ныряет ему под руку, придерживая Мишу за пояс. — Номерок ни у какой не хапнул?.. Светленькая вроде ничё. Или не в твоём вкусе, а, Княже? — сипло подкалывает Горшок, внаглую пропуская мимо ушей вторую часть вопроса. — Мне тёмненькие нравятся, — хмуро говорит Андрей. Самая бойкая из медсестричек и вправду была красоткой. — Ладно уж о моих вкусах, пойдём лучше отсюда поскорее. Горшок с радостью и видимым облегчением принимает это предложение. — Ты прямо читаешь мои мысли. — Поверь, это не сложно. — Миха ухмыляется, соглашаясь. Чтобы не заметить его сморщенную физию, надо быть слепцом. Горшок вслух не признаётся, но хорошо, что рядом Князь, который, не задумываясь и ничего не требуя, просто подставляет плечо и придерживает аккуратно настолько, насколько может. Рука Андрея ненароком касается запястья и тыльной стороны кисти Миши. Тёплая и сухая. Прикосновение дарит укол мимолётного тепла, а потом они шагают прочь от здания больницы, которые всей своей душой, или что там заместо неё, Миха просто ненавидит. Проходят они совсем немного. Горшок останавливается подышать и успокоить взбунтовавшийся против него же организм. Он замирает на полувздохе, и взгляд его деревенеет, направленный куда-то вперёд. А потом Миха оживает и превращается в суетливую блоху. — Андрюх, стой, стой! — протестует Миша, переставая помогать себя вести. — Что? Вернёмся обратно? — с недоумением спрашивает Князь, выглядывая из-под руки. — Щас прям, — пыхтит Горшок и тянет Андрея к машинам. — Давай перекурим? — предлагает он. Князь досадливо морщится, оглядывает прозрачного Мишу, но решает, что от сигареты хуже ему точно не станет. Шагая по мерзкой грязище, норовящей промочить обувь, Андрей не думает. Ни о чём. Он просто идёт плечом к плечу с Мишей. Сигареты у него есть, а вот спичек нема, их он собирался купить на обратном пути из больницы. Говорить Горшку о том, что перекур у них, похоже, не состоится, даже как-то совестно, поэтому он молчит, пока они не останавливаются около чёрной «Волги» с блатными номерами. Миша отлепляется от Князя и, ссутулившись, встаёт самостоятельно, не давая себе помогать. Отпихивает, а Андрей не настаивает. — У меня спички кончились, — признаётся Князь, снимая прозрачную плёнку с пачки; он искоса глядит на Мишу, тот хитро щурится. — У меня есть. — И он лезет в передний карман штанов, протягивая на ладони обычный коробок спичек. — Откуда? — У санитара одолжил. — Спёр, — на автомате поправляет Андрей. — Одолжил, — с нажимом повторяет Горшок, лукаво улыбаясь Андрею. Тот тихонько смеётся и принимает коробок, убеждаясь, что он почти полон. — Зачем же тебе в больнице спички без сигарет? — Достаёт две штакетины, одну прячет в кулаке, а вторую отдаёт Горшку, тот снисходительно фыркает. — Ах да, чё это я, долго ты там оставаться не собирался, — с тонкой улыбкой заканчивает Андрей, чиркая серной головкой о наждачную поверхность коробчонки. Миша кивает и позволяет себе прикурить, наклонившись и прикрыв ладонь Князя своей. Обдаёт запахом дешёвого табака, но жаловаться никто не спешит. Миха жмурится от облегчения и затягивается настолько глубоко, насколько хватает лёгких. Князь задумчиво крутит свою сигарету, зачем-то разминая и так жиденькую набивку. Интересно, как давно Миха курил в последний раз? Миша вдвое быстрее, чем Князь, выкуривает сигарету, так что между пальцами у него остаётся крошечный огарок. Андрей, глядя на то, с каким удовольствием Горшок губит лёгкие, только дивится, выпуская вьющийся сизый дымок. Андрей представляет, в какой бы экстаз впал Горшок, если бы он ему сейчас ещё и пиво организовал, представляет — и улыбается этим мыслям. Уголёк летит под ноги, где оказывается придавлен ботинком. Миша облизывает сухие губы и поворачивает голову к Волге. Заднее стекло равномерно покрыто слоем густой грязи, с боковыми дела обстоят немного лучше, но Горшка интересует именно грязное окно. Он задумчиво всматривается в расплывчатый и вытянутый силуэт. Андрей уже хочет спросить, что же такое интересное он там видит, но Миша отвечает действием: ступает ближе и наклоняется, протягивая руку. Теряясь в догадках, что Горшок задумал, Князь выглядывает из-за его спины и моментально прикрывает рот ладонью, пряча глупый смех. На бурой поверхности стекла красуется размашистая надпись «ЛОХ», а сбоку — не уступающий ей в размерах член с огромными яйцами. Приходит озарение — это же тачила доблестного милиционера! Что ж, теперь её украшает автограф Горшка. — Нравится? — скалясь, интересуется Миша. — Хочешь, тоже чё-нибудь нарисуй, — будто бы хозяин автомобиля, разрешает он, обводя рукой полотно. — Нравится — не то слово, но я, пожалуй, воздержусь… а то потом пальчики снимет, — ржёт Андрей. — Эх ты, — машет рукой Миша и зажмуривается на мгновение. — Ладно, пойдём, ё-моё. Щас мои сиделки вернутся и кинутся искать пропажу. — Князь без слов соглашается и кивает Горшку, приглашая идти рядом с собой.

✷

До остановки минут семь размеренной ходьбы; они кое-как доходят за пятнадцать. К концу «прогулки» на свежем воздухе, Андрей для собственного успокоения подхватывает Мишу под локоть. Тот сопротивляется недолго, до первого поребрика, о который запинается из-за того, что недостаточно высоко поднимает ноги. На остановке — пара хаотично разбросанных по плитке человек. Огненно-рыжая девчонка в колготках, будто бы сшитых из рыбацкой сети, какой-то дедок в клетчатом картузе и парень с чёрным непроницаемым пакетом, заклеенным скотчем. Князь и Горшок пристраиваются поодаль. Миша устало приваливается плечом к бетонной стене похожей на бомбоубежище остановки, рядом с надписью «дам в зад за двадцать баксов, Надя», снизу виден набор цифр. По дороге катятся машины, колёсами мешают безобразно дерьмовую кашу. Всё то, что происходит под ногами и шинами, сильно отличается от вальса спускающихся на головы снежинок. Они тают, лишь касаясь земли, и красиво путаются в Михиных волосах, впрочем, там тоже надолго не задерживаясь. Андрей борется с навязчивым желанием спросить у Миши, не холодно ли ему, но продолжает молчать, разглядывая гаснущие искры снега и легковые автомобили, заполонившие дорогу. Наконец, подмигнув круглыми жёлтыми фарами, грохоча металлом, останавливается трамвай. С воем он проезжает по инерции ещё пару метров, а потом распахиваются двери и из красно-жёлтой буханки неторопливо высыпают люди, освобождая место новым пассажирам. Князь осторожно трогает застывшего Горшка за локоть, легко тянет за собой, ловя проблески осознанности в сонно-застывшем тёмном взгляде. Заходят они вслед за дедом, который поднимается торопливо, будто ждёт, что в любую секунду его могут вытолкать обратно. Андрей пропускает вперёд Мишу, наблюдая, как тот, придерживаясь за поручень, оказывается внутри, и, незаметно выдыхая, шмыгает следом, выискивая взглядом свободные места. Те находятся очень быстро: как ни странно, но трамвай полупустой. Князь жертвует местом у окошка в пользу Горшка, а сам плюхается рядом, касаясь его бока и бедра своими. Засматривается, как Миха, по-совиному хлопая глазами, пялит в обрызганный грязью пейзаж. Трамвай трогается; к ним, как и ко всем, подходит кондуктор, взимая положенную плату за проезд, а дальше Миша и Андрей едут в спокойствии и не отягчающем обществе друг друга. Горшок чуть сползает на твёрдом сидении, широко расставляет ноги и отрывисто вдыхает. Видать, такая прогулка не пошла ему на пользу. Андрей понимает, что не нужно было слушать накачанного таблетками по самую маковку Мишу с его тупой просьбой помочь удрать из-под носа мента и такого же бандита, как и он сам, но… разве мог Князь отказать?.. Не мог! Он чувствует себя ему обязанным. Поэтому и приходил, поэтому и согласился так легко, а сейчас боится, что натворил херню и сделал ему хуже. От нервов Андрей притопывает ногой и хрустит пальцами рук. Кто знает, до какой степени он мог бы себя докрутить, если бы не герой его романа. Миша властно кладёт тяжёлую руку повыше коленки, пальцы надавливают на напряжённую ногу, заставляя замереть. — Самому не надоело, бля? Щас эта консервная банка вместе с тобой взлетит, — вполголоса предупреждает Горшок, и Андрей нервно улыбается. — Ты точно уверен, что чувствуешь себя нормально? Мих, ты весь серый, мне стрёмно, пиздец, — сдавшись в лапы страха, признаётся Князь. Рука никуда пропадать не спешит. — Я чувствую себя просто превосходно, разве по мне не видно? — Какая ты противная язва, — уныло морщится Князь, но зато убеждается, что с Михой всё нормально: раз кривляется — жить будет, это уж точно. — Ты чё трусишься, заяц? Чё такого страшного случилось-то, ё-моё? Хотя можешь не отвечать — всё это хуета! — отмахивается Горшок, провожая взглядом машины за тусклым стеклом. — Если есть силы на нытьё, значит, найдутся и на то, чтобы разобраться со всем, чем наполнена твоя башка. — Мне ещё долго придётся привыкать, чтобы не воспринимать каждую твою шпильку на свой счёт, — рассудительно, но всё ещё несколько уязвлённо заключает Андрей. Миша загадочно косит блестящие глаза на Князя. Этот мимолётный взгляд говорит о том, что учиться, вероятно, придётся долго. Очень долго. Рука убирается прочь с ноги Андрея и ложится на Мишину. Он принимается выстукивать известный ему одному ритм. На их колоритный дуэт подозрительно поглядывают, но Андрею совершенно плевать. Пусть хоть глаза сломают. Будто прочтя эти мысли, Горшок подмигивает, привлекая к себе внимание сразу нескольких близсидящих человек. Князь склоняет голову к его плечу, желая узнать причину внезапной весёлости. — Вспомнил кой-чё, — поясняет Миха и замолкает. Андрей возмущённо хмурится на контрастирующий с мутным стеклом носатый профиль. — Сказал «А», говори и «Б»! — требует он, предчувствуя что-то интересное. — Да ну, я уверен, тебе неинтересно, — почти кокетливо отмахивается Миша, показательно не смотря на Князя. — Не знай тебя, я бы решил, что ты со мной заигрываешь, — ухмыляется Андрей. — С тобой часто заигрывают мужики? — громче, чем следовало, говорит Горшок. Князь распахивает рот и выкатывает глаза. — Блядь, ты… — вместо ответа Миша гогочет, — конь ты педальный! — Андрей ёрзает и толкает Горшка в плечо, так что вторым он вжимается в стекло с медленно ползущей в нём городской панорамой. — Попрошу без рукоприкладства! — Не переусердствуй, а то швы разойдутся, ё-моё. — Теперь на Андрея смотрят с осуждением и гадким интересом. Переводят взгляд с одного на другого. Миша осознаёт промах и понижает громкость. Неуклюже вертится и придавливает всех любопытствующих убийственным взглядом. Начавшиеся шепотки смолкают, Андрей пытается справиться со злостью на Горшка. — В морге местном работала тётка. Работала то ли санитаркой, то ли помощницей… ну, хуй с ним, кем-то она работала в морге, короче. Патологоанатому помогала, в общем, — примиряюще шелестит голос Миши, который наклоняется к его уху и почти укладывает подбородок на плечо. — Она любила выпить, ну и выпила, уморилась ещё, легла там, где покойников ложат… — щёлкает пальцами, подбирая слово. — На топчан? — помогает Князь, решая отпустить ситуацию. — На топчан на этот, ага, а топчан из оцинкованного железа, под головой полено, разрубленное пополам, — мрачная картина, одним словом. Она легла и вырубилась, ну, это ж ебать какое удобное место для сна, ё-моё, — хрипло ржёт Горшок прям в ухо, а Андрей фыркает, пытаясь скрыть улыбку. — А чё, удобно, раз уснула, — говорит он. — Пришёл этот… уже не помню… то ли медбрат, то ли санитар со скорой. Увидел пузырь. Ну, думает, тут сам господь бог велел. Уселся, взял бутылку, кружку, и только налил, подносит ко рту, а эта проснулась, видать, некрепко спала, увидала такое дело… это как же?! Пьют — и без неё, и протягивает руку: — А мне?! — Вот так да! Мужик, наверное, в штаны наложил! — поражается Князь, поворачивая лицо навстречу Мише и оказываясь с ним нос к носу. — Об этом история умалчивает, но мыслишь ты в правильном направлении, — довольно и совершенно паскудно поддакивает Горшок. Дальше едут, каждый погрузившись в свои размышления. Князь заглядывает в окна, а Миша, кажется, дремлет или намеренно создаёт видимость безмятежности, покачиваясь в такт трамваю, будто положившись на волны спокойного от безразличной холодности моря. Можно только догадываться, о чём он думает и что чувствует.

✷

— Входите. Только ненадолго… ну… сами понимаете — правила… Молодой медбрат выглядит сожалеющим и неловким. Всё-таки Саша каждый день ходит в больницу, как на работу. Не пускать его уже неловко даже персоналу. Люди вокруг наблюдали, как он с каждым днём серел всё больше, а синяки под глазами росли. Они не могли сказать ему ничего конкретного, чтобы обнадёжить. И только сегодня ситуация немного прояснилась. Ренегат, почти не глядя, кивает медбрату в знак признательности и, поправив призрачно-белый медицинский халат на плечах, отворяет дверь, ступая в пропахшую хлоркой палату. Для красного словца он бы добавил, что помимо хлорки тут воняет болью и несбывшимися надеждами, но это уже чересчур. Солянка из запахов ещё отчётливее, чем в коридоре: бьёт в переносицу — и Саша больше не обращает на это внимания. Взгляд жадно впивается в человека, заселившего палату на ближайший месяц. Поручик лежит полубоком, устроив ладонь на ране и прикрыв глаза. Его лицо не выражает ничего: ни боли, ни страданий. Обычное лицо спящего человека. Саша замирает на пороге, не решаясь ни выйти, ни зайти. Застрял, как в портале между мирами, с мыслью, что не нужно нервировать Порчика своей пресной, перепуганной до смерти рожей. Ренегат не успевает ничё решить, не успевает собрать разбежавшиеся мысли в кучу, потому как Поручик резко открывает глаза и смотрит прямо на него. Его лицо всё так же непроницаемо. Саша не выдерживает — улыбается. Радостно и неловко. Вскидывает руку, чтобы поприветствовать и обозначить своё присутствие. Вот он я. Наконец здесь. — Привет, — откашливаясь, выдаёт он. — Я думал, ты спишь, — басит Ренегат. От молчания Поручика ему ощутимо не по себе. — Я, э-э, могу уйти, например, если ты вдруг, ну, видеть никого не хочешь, это, типа, вроде как нормально, после того, что… — Угомонись, — Александр прерывает поток сознания и шевелится. Двигается он медлительно и с большим трудом. — Ты давно тут? — А-э, ну-у… Сегодня? — хлопает глазами Саша. — А было ещё не сегодня? — Поручик аж замирает и окидывает палату переменившимся взглядом. — Ну, м-м, вообще, ты дико долго в себя не приходил, поэтому было и вчера, — жмёт плечами Ренегат, бегая взглядом по всему вокруг, а потом напарывается на лицо Александра. — И позавчера… и позапозавчера и позапо… — Я понял, — останавливает его Поручик, отрываясь от койки. — Ну, в общем-то да, так как-то. Саша приглаживает кудри и снова прячет взгляд. На ум больше не идёт ничего такого, чем можно забить эфир. Сане будто провода обрезали, что обеспечивали связь между мозгами и помелом. — Ножевые вроде не заразны, — вкрадчиво помогает Александр. — Ой! — Ренегат совершенно очаровательно скалится. — Это ты меня так приглашаешь подойти ближе? — Да. — Саша удивляется прямому, не увильнувшему в сарказм ответу. Брови его ползут выше, а оскал сходит на нет. — Э-э, да, точно, чё это я? Щас. Оправляя халат, норовящий сползти с понурых плеч, Саша, наконец, шагает внутрь и прикрывает дверь. Та слишком громко щёлкает, когда ручка возвращается в исходное положение. Саша почти сбивает бедром стул, но всё же без лишних ЧП, мучительно страдая от неловкости и пристального взгляда Поручика, добирается до кровати. Подтаскивает к себе стул, снедаемый этой дурацкой тишиной. Они смотрят друг на друга несколько долгих мгновений, каждый подмечая что-то своё, пока Поручик не нарушает молчание. — Что известно про Горшка? — Бля, да. Да-да, конечно, с этого надо начинать было, ты ж ничего не знаешь. — Ренегат качает головой. — Нашли, жив, почти цел. И того пацана с ним в придачу. Тоже жив. Александр кивает и больше ничего не спрашивает, но Ренегат готов поклясться — большего облегчения он ещё не видел. Поручик, наконец-то совладав с собой, усаживается на больничной койке. Опирается руками о матрац позади себя и подтягивает тощее тело. Кривится от боли в распоротом боку и бледнеет. Саша дёргается, как собака на цепи, но тормозит себя на полпути. Вместо этого принимается с неестественным любопытством разглядывать больничное одеяние Порчика. — Не интересовался, куда дели нож? — Александр вертит башкой, чтобы отыскать подушку и подложить под спину. Ренегат смотрит с отчаянной просьбой. Поручик сдаётся, кивает, и Саша спешит помочь: подталкивает рыхлую подушку под его спину. Поручик благодарит и напоминает: — Нож? Саша поджимает губы. Как же не интересовался? Интересовался. Более того, этот злоебучий нож уже отправился в бардачок. Но ненадолго. Ренегат догадывается, каким страшным идиотом будет выглядеть в глазах Поручика, если напиздит. Чё изменится? На смену этому ножу придёт другой. — Я забрал, — отвечает наигранно беззаботно. Ренегат разглядывал лезвие, когда нож, уже дезинфицированный, попал ему в руки. Складной, компактный и многофункциональный нож ощущался в руке естественно и приятно. Поручик складывает руки на животе и спрашивает: — Ты сам как? — Ренегат будто бы пугается этого простого вопроса. Странный испуг отражается на его простодушном лице во всей губительной красе. — Я? Да как я? Нормально. — Поправляет очки, совершенно не зная, куда деть руки. — Ты не умеешь врать, — спокойно говорит Поручик, будто бы вовсе не замечая никакой неловкости, что непроницаемым облаком висит в палате. — Чё? Да не, Сань, правда нормально… — Александр шумно вздыхает, и Саша не выдерживает — лезет руками под стёкла очков, ожесточённо трёт воспалённые глаза. — Ну ладно, может, не совсем нормально, да? Может, дико ненормально, но, ты, Сань, понимаешь ведь? После всего этого… — взмахивает рукой, — тут даже ты охуел, признайся. — Криво улыбается и использует очки как ободок: зачёсывает волосы назад, фиксируя пряди оглоблями. Поручик внимательно следит за притаившейся нервозностью в каждом движении Саши и манит Ренегата к себе рукой. Тот неуверенно, но слушается и пересаживается на край кровати, рядом с чужим бедром. Поручик вновь елозит, устраиваясь удобнее, а потом с облегчением откидывается. Видно, ему лучше не шевелиться, чтобы не издеваться над ослабленным раной телом. — Тебе очень больно? Может, позвать медсестру, например? У твоей палаты всё время кто-то оши… — Посиди со мной немного, Сань, — веско роняет он, и Ренегат до боли впивается зубами в щёку изнутри, чтобы не заорать о том, что он едва не поседел за ту первую ночь, когда ещё ничего не было известно. Позвоночник ласкает ледяная дрожь. — Я когда… когда я глаза закрываю, у меня всё перед веками в крови. Каждую ночь я вижу мёртвых людей. Я не знаю, зачем это щас говорю. Я помню, что ты не любишь вот это всё… нытьё, бля. Всё же не справляется с болью, что гнездится внутри, и окунает лицо в ладони. И оттого неожиданней становится невесомое прикосновение к уху и затылку. Саша своим ощущениям поверить не может. Вскидывается, тут же поднимает удивлённый, схватившийся коркой льда взгляд. И вправду: Порчик тянет его к себе. Ренегат оказывается близко, как примагниченный. Зрачки расширяются от адреналина, стукнувшего в голову. Обалдевшая ладонь ложится на чужой, свободный от ранения бок. Саше кажется, что это сон, где ему позволено чуть больше. Он начинает сильнее нервничать, не зная, куда совершать подвижки. Понимает ли Поручик, что это значит для него? По взгляду же не разобрать ни черта! У Порчика выражение лица — кирпич. Вдруг не понимает? Александр резковат. Ему б со своей раной поаккуратнее, а то от такой самодеятельности все швы разойдутся, но ему, кажется, плевать и на швы, и на резь в глазах от головокружительной боли. Его грубая ладонь ложится на вихрастый затылок, путается в кудрях. Поручик расфокусированно смотрит в лицо Саши и привычно бодает лбом. Стискивает пальцы в волосах, прижимая ближе, сдавливает пальцами второй руки напряжённый бицепс. У Саши спирает дыхание, а желудок скручивает от долгожданной близости. Он покладисто, как изголодавшийся по человеческому теплу пёс, ждёт, что же дальше. Почти незаметно тряхнув головой, поднимает руку, которой до этого упирался в матрас. Хочет обнять Поручика, как… — Простите, время. — Всё тот же медбрат возникает в дверном проёме. Его неуверенный голос застаёт врасплох. Ренегат отдёргивает руку, словно обжегшись, на Поручика он больше не смотрит. Всё ожидание, скрученное тугим жгутом, обрывается и ухает в ноги, и те немеют. Саша не ощущает пола под собой, когда встаёт и, тонко улыбнувшись напоследок, отходит, попутно возвращая стул на место. — Я загляну завтра… передам нашим, что с тобой всё хорошо. Маша переживает. И остальные тоже, поэтому, может быть, даже не один нагряну, если разрешат, — понижает голос, уже находясь у двери, чтоб заранее не пугать несчастного медбрата туманным и сомнительным обещанием привести «остальных». — Ну… Пока? Поручик откидывается к стене и слабо машет рукой на прощанье. В больнице всё же не дураки работают. Не зря они настаивают на том, что рановато пока для посещений. С этим следует повременить. Может быть, и правы. Судя по тому, как на Александра накидывается слабость и нездоровое бессилие.

✷

Похоже, Миша и вправду дремлет. Такой вывод напрашивается, когда его голова с характерным звуком бьётся о стекло. Миха в измождении раздирает красные глаза и смотрит по сторонам. Князь молча жалеет Горшка. Мало того, что ему всё ещё плохо, так к этому прибавляется необходимость терпеть трясучку допотопного трамвая. «Сам виноват. Нечего было сбегать из больницы», — гаденько скрипит внутренний голос, но Князь его затыкает. Смотрит, как Миша кунежится и не может найти себе положение. Каланча, ей-богу. Андрей ещё немного наблюдает за ребёнком-переростком, а потом слегонца тормошит его. Дождавшись, когда Горшок переведёт немигающий взгляд, Андрей, движимый сочувствием, кивает на своё плечо и думает, что борщит в стремлении помочь. По шкале от одного до десяти, насколько он выглядит странным придурком в глазах Михи? Наверное, на все одиннадцать, если не больше. Но сливаться — не его стиль. Поэтому Князь просто ждёт, что Горшок пальцем у виска покрутит и продолжит клевать носом в стекло… но вместо этого тот как-то благодарно, что ли, улыбается и приваливается виском. Не укладывается полностью, но находит опору. Складывает руки на груди и не говорит ничего больше до конца поездки. Князь давит в себе глупую улыбку и осторожничает в движениях до самого конца, потому что Горшок действительно затихает, и если не дремлет, то просто отдыхает, восстанавливая силы. Едут они вроде и недолго, но впечатлений поездка приносит предостаточно. Столько неодобрительных взглядов Андрей на себе не видит даже тогда, когда надевает самые вырвиглазные шмотки. Ну и похуй. Вон Миха сидит, как ему хочется. И чхать он хочет на взгляды и шёпот за спиной. Горшок вообще выделяется тем, что носит с собой таких неприличных размеров похуизм, что не заметить его нереально. — Миш, слышишь. Кажется, наша остановка. Проснись и пой. — Князь скованно дёргает плечом, чуть растормошив тяжеленную башку. — Я не сплю, — гундит Горшок, не шевелясь. — Я так сразу и подумал. Не шевелишься — значит, точно не спишь. Ну давай-давай, собирай силы и на выход, иначе поедешь до конечной. — Да встаю-встаю, щас. — Зевая, Миша отклеивается от удобного плеча. Он кривится от надсадного скрежета тормозов. Дождавшись полной остановки трамвая, они, как птички с жёрдочки, неуклюже поднимаются, тут же оказавшись втянутыми в небольшую сутолоку, которая успела образоваться перед выходом, пока они медлили. Они вываливаются наружу последними. С мерзким чавкающим звуком очутившись в грязи, Андрей в красках воображает, как будет всё это великолепие по приходе домой отмывать. Миша, пошатываясь, отходит от путей, не замечая секунду бытовой трагедии. — Слушай, — вкрадчиво начинает Горшок, разбивая голос на звенья железной цепи, дробя бурлящую городскую тишину. — Я помню, что обещал тебе съебаться. — Они идут рядом. Идут какими-то дворами между панельных домов, между детских площадок с песочницами, с рассыпанным серым песком. — После всего, чё ты узнал… — Боишься, пойдут сплетни? — понимающе, но с горчинкой уточняет Андрей, рассматривая выбоины на дороге, которые скоро заровняет снег. — Не доверяешь? — Да не в том же дело, ё-моё! — вскидывается Миха, негодующе блеснув глазами. — Ты пойми, что вовлечён в эту хуйню больше надобности… — Не доверяешь, — неумело скрыв настоящие чувства, говорит Князь, игнорируя Горшка, который пинает поребрик, видимо, не догадываясь, как передать свои мысли словами, чтобы нормально всё объяснить. — Ну… Мы можем обменяться контактами… Хотя ты и так в курсе, где меня искать. Не думаю, что для тебя это проблема, даже если я вдруг захочу сменить адрес. Но я не захочу, — жмёт плечами и понижает голос, инстинктивно ссутуливаясь. — Ну Андрюх, чё ты, в самом деле, ё-моё, — тембр смягчается, и Андрею становится стыдно оттого, что он вынуждает Горшка общаться с собой как с ребёнком. — Я тебе нелюдь какой, что ли? Андрей поднимает удивлённые глаза. — Сейчас я точно имел в виду не это, блин, Мих! Я, типа, понимаю, что просто чужой тебе человек и то, что я помог, ваще не значит, что я… — Харе! Прекращай давай, Андрюха! — рычит Горшок. — Объясняю внятно: не надо перевирать мои слова, понял, да? — Понял. — Ну вот и всё. Разрулится всё, Андрюх, не ссы. А так… ты ж хотел, чтоб я исчез? Чё поменялось? — Миха смотрит с интересом, а Андрей невнятно жмёт плечами, не догадываясь, что, собственно, поменялось? — Ну ясно всё с тобой. — Князь не смотрит в его сторону, но слышит в голосе улыбку. — А контактами… а давай! Если чё, сможешь названивать мне, — очень весело хохочет Миша. Его последние слова сгоняют морок неясного уныния. Он ведь не говорит «прощай»? — Куда ты пойдёшь? — вдруг спрашивает Андрей, только сейчас поняв, что точно не домой. Миха устало улыбается и ничего не отвечает. Уходит Андрей, крепко задумавшись, почему он не согласен рубить всё на корню и, более того, ощущает необъяснимую радость, когда Миша подмигивает и говорит: «Не прощаюсь».

✷

Проветрившись и прочистив как следует голову, Лёша возвращается назад. Он вновь готов к разговору и, что важнее, готов выслушать всё, что скажет ему брат. Но весь настрой улетучивается, как с белых яблонь дым, когда в поле зрения оказывается раскрытая настежь палата, — а под дверью, уперевшись спиной в стену, на корточках сидит Балу. Рядом вьётся и кричит медсестра. Шурик курит с пустым выражением на лице, почти не выпуская дым, сцеживая его сквозь сжатые зубы, будто отплёвываясь. Ему не нужно поднимать взгляд, Лёха понимает всё и так. Ускоряется, всё ещё в глубине души надеясь непонятно на что. Монохромной вспышкой молнии пролетает мимо. Полы пальто тревожно взметаются, вспарывая воздух коридора и подгоняя никотиновую вонь. Он влетает в палату и цепляется за косяк, виснет, как паук в центре паутины. На койке брошенная больничная «роба» — и больше ничего. От злости перед глазами подымается алая пелена.

✷

Мечтать о счастье так смешно,Когда всё в жизни решено. Когда, как воду, вновь и вновь Ты проливаешь чью-то кровь.

И снизу дно, и сверху дно —

Кругом темно…

И даже днём в твоё окно

Не светит солнце…

И ночью беззвёздно в твоей душе!

Счастье, счастье… Что это слово значит?

Счастье, счастье… А так нужна удача!

Счастье, счастье…Что это слово значит?

Счастье, счастье… А так нужна удача!