Сигма

      Просыпается Итадори глубокой ночью, в щели под дверью видна полоска яркого света с кухни. Он трет больные глаза и тянется к стакану с водой, но там оказывается пусто, парень цыкает, понимая, что придется вставать и ползти на кухню. Запах Мегуми никуда не исчез, значит, он все еще тут. В голове резко всплывает фраза, брошеная тогда Сукуной, к горлу подкатывает знакомая блядская тошнота, которая только усиливается, когда он чувствует запах еды — печень села с концами от горы таблеток, которые он жрал ежедневно.       Встать становится целым испытанием, потому что ноги тоже решили ему отказать, он валится на пол, но все же находит в себе силы встать более-менее уверенно. По стенке, шаркая руками, выбирается из комнаты, и свет ослепляет чувствительные глаза, отчего приходится зажмуриться. На стуле возле окна сидит Сукуна и гладит спину Мегуми, который взобрался ему на колени. — Блять, даже не знаю, от чего тянет блевать сильнее — от вашей сладкой парочки или от сотрясения? — Выдавливает Итадори из себя, понимая, что голос просто сдох, жаль, что не он, потому что головная боль возвращается, а это значит, что шум будет следующим гостем на этой сраной вечеринке "уделай Итадори Юджи одним своим присутствием".       Фушигуро подрывается, чуть ли не валится с чужих колен, но его вовремя подхватывают, не давая упасть, и смотрит так обеспокоенно, что хочется злиться. Очень сильно. Юджи смотрит в ответ с открытым вызовом в глазах, мол, давай, хоть одно неверное слово, и я тебе въебу и даже не посмотрю на то, что мы друзья. Он не знает, откуда берётся вся эта чернота, эта грязь, не понимает, почему вообще злится, но тьма клубится внутри него, поднимается к глотке, готовая вылиться ядом с его языка. Он нервно дёргает щекой и отворачивается, пока что-нибудь не сказал. Рёмен вовремя оказывается рядом, ограждая Мегуми собой, видит, что ситуёвина накалилась до предела. Смотрит на него так же с вызовом, давая понять, что не даст его в обиду, защитник херов. А потом его опять тянет блевать, и уже не до всех этих гляделок вовсе, потому как он летит в туалет, давая всей желчи внутри него выйти наружу. Верный друг в лице унитаза радостно приветствует его, принимая в свои радушные объятия. И фонить начинает в голове прямо по расписанию, заебись. Он сплевывает желчь, смывает всю эту дрянь и вновь идет на кухню, Мегуми уже след простыл, но присутствие его никуда не делось. — Держи. — Ему протягивают какую-то коробку, но он не может разобрать ни слова, что написаны на ней. Перед глазами все размывается, поэтому он просто смотрит на брата, ожидая пояснений. — Тесты на беременность.       Вот тут наступает полный ахуй, потому как такого поворота он ожидать никак не мог. Внутри противный шум сменяется не менее противным голосом, говорящим, что все это не спроста, что тошнота эта не от сотрясения, хватит себя обманывать. Руки начинают дрожать, когда он осознает в полной мере весь пиздец происходящего. Да не может быть, да ладно. Не бывает так, чтобы в одночасье мир перевернулся с ног на голову, потому что такое пишут лишь в дешёвых романах, от которых его в детстве выворачивало. И мир не переворачивается, но почему-то легче от этого не становится. — Ты знаешь, что с ними делать, Юджи, и ты прекрасно понимаешь, что это лишь для твоего же блага. — К черту благо. К черту судьбу, что подкинула ему такого проницательного брата. К черту ту боль, что отдаёт набатом по вискам. К черту, просто к черту это все.       В голове возникает мысль, что это его бред, он просто бредит от болезни. Нет никакого Сатору, нет изнасилования, нет боли. Или он умер. Да, умер уже давно в той тёмной холодной комнате, когда пытался вскрыть вены от душащего отчаяния и одиночества. Он похоронен уже как два с половиной года под могильной плитой. Такого. Просто. Не. Бывает. — Я понимаю твои чувства. — Да нихера ты не понимаешь, думает, нихера ты, блять, не знаешь. Тебе не понять. — Но ты должен узнать наверняка.       Ничего он не должен, никогда и никому, но все равно разворачивается и идет обратно в туалет. Сидит десять минут на унитазе, решаясь на, казалось бы, немыслимое, потому что до ужаса боится. Нужно просто поссать на эту сраную полоску и все, так просто, но у него не получается. Страх сковывает все тело, когда он понимает, что может увидеть, не представляет, что почувствует, не понимает как будет жить дальше. Он знает, что это будет означать, но язык не повернётся озвучить страшную мысль. Он даже думать об этом не хочет. Не может. Не сейчас.       Он решается еще через десять минут самобичевания. К нему никто не ломится — знает, что все тоже напряжены до предела, они понимают его положение и не торопят, давая время на осмысление.       Взглянуть на тест страшно, очень сильно страшно. Он медленно вдыхает воздух через сжатые зубы и неспешно выдыхает. Результат не может так кардинально поменять его жизнь, ведь это всего лишь результат, но его трясет от истерики, потому что он сраное ссыкло.       Две полоски. Две полоски, и все идет по пизде. Две полоски, и он оседает, потому что ноги не держат. Кажется, он блюёт прямо на пол, но его беспокоит не это. Не может быть. Он умер. Он умер, мать вашу. Умер-умер-умер. В голове что-то мерзко смеётся, он, кажется, смеётся тоже, поддаётся всеобщему веселью в голове, устроившую свистопляску его сгинувшей протекающей крыше. Ржет, давясь собственными слезами и еще чем-то. Сука-судьба тоже смеётся, поёт оды его гниющей душе, которая уже давно превратилась мерзкую склизкую тьму. Так вот откуда эта злость.       Опасения подтвердились — они чёртовы соумейты. Он и Годжо, который сбежал куда-то, как только получил свое. Долго и счастливо не вышло, да, Сатору? Вот и мечта сгнила вместе с душой. Да-да, та самая, которую он по наивности загадал во второй раз. Судьба шансов не дает, очнись, идиот. Она лишь ржет над тем, какой ты беспомощный, трепыхаешься в этой вязкой жиже собственных загонов и самоненависти. Ржет и давит лишь сильнее, заставляя захлебываться во всем этом, пока не сдохнешь от отчаяния.       Он выбирается из туалета, ползёт по полу с тестом в руках, кричит, что ненавидит чертов мир со всеми его обитателями. Рёмен оказывается рядом в это же мгновение, смотрит на тест, но молчит. Молчит даже тогда, когда его бьет в судорогах, когда он блюёт еще раз, когда истошно ревёт диким зверем. Лишь стискивает сильнее, вновь пытаясь успокоить. Он кричит до тех пор, пока голос не пропадает окончательно. Мегуми тоже оказывается рядом, трясущимися руками прижимает его, жалкого, к себе, что-то шепчет, но он не слышит ни единого слова, потому что в голове каша из отрывков каких-то давно позабытых фраз, обещаний, слез. Отключается он резко, кажется, организм решил его, наконец, помиловать.       Все две недели он молчит, потому что голосовые связки так и не восстановились, потому что говорить-то, по факту, уже нечего. Ситуация себя исчерпала еще на том моменте, когда Сукуна все понял. Итадори не вылазит из комнаты вообще, отказывается от еды, которую ему дают, после чего в него впихивают это насильно, держат по рукам и ногам и пихают все, что можно есть. Пихают следом какие-то таблетки и заливают их водой, чтобы не сдох, придурок. Чтобы он жил, чтобы жило то, что находится внутри него — его ребёнок. Его. Ребёнок. Охренеть.       Однажды Сукуна приходит к нему в комнату, чтобы поговорить с ним об этом, но только открывает рот, ему прилетает в лицо увесистый кулак. Да, Юджи не жрёт нихера, ослаб с концами, но все же какая-то сила еще осталась, талант не пропьешь, как говорится. Выходит из комнаты брат молча, потому что лежачих не бьют, а беременных — тем более. Разговор не получился, он это понял и больше не приставал, давая возможность остыть.       Кажется, ему нравится запах гнилых листьев и бензина, особенно по утрам. Нравится жрать мел и ананас с рыбой. Ему нравится лай собак и не нравится, когда дома тихо. Он ненавидит карри и презирает цитрусы. С его-то естественным запахом лимонов — смешно однако. Он любит курить, но сигареты в доме запрещены, потому что беременным их нельзя. Мегуми ходит с ним по магазинам, контролируя каждый его шаг, что неимоверно раздражает. Прошло каких-то сраных две недели, а с ним носятся, будто он уже рожает. Он не слабак, и все это знают и заикаться не спешат, потому что видели сочный фингал Рёмена, который оставил ему любезный братец в порыве гнева. Но все равно, из раза в раз, водят под руку через дорогу, аккуратно спускают с лестницы и прочая поебень, которая его бесит.       Второй раз, когда разговор заходит о его положении, выходит более тактичным, потому что брат помнит, что бывает, когда Итадори выходит из себя. Разговор происходит в отсутствии Мегуми, потому что ему надо учиться, в отличие от него. У парня еще вся жизнь впереди, так что он обязан закончить колледж. — Если ты хочешь, мы можем пойти сделать аборт, денег достаточно. — Тупик. Полный аут с первого же предложения. Юджи долго молчит, осознавая слова. Аборт. Вот так просто. Он столько страдал, жаловался, ныл о несправедливости, а тут просто аборт.       Он даже не думал об этом. За столько дней переосознавания собственной жизни, он ни разу не думал, чтобы избавиться от ребёнка. Ни разу. Он был в отчаянии, но не было и мысли, чтобы просто лишить этого жизни. Он кладёт трясущиеся руки на живот и бездумно его гладит, защищает неосознанно, желает спасти то, что зародилось только-только. Ребёнок не виноват в том, что его родители проебались, не заслужил той участи, что предложил ему Сукуна. Он понял это так же остро, как и то, что готов отстаивать это желание. Юджи будет растить внутри себя плод их больной любви и даст ему настоящую любовь, искреннюю и нежную. Парень решительно вскидывает взгляд на брата, смотрит так, будто готов в глотку вцепиться, но не дать ему умереть. — Нет. — Шипит он и начинает рычать, прикрывая еще пока плоский живот. Омега внутри тоже рвётся наружу, желая убить того, кто покусился на его дитя. — Вали, дважды повторять не буду.       В глазах брата шок и одобрение. Он вскидывает руки, сдаваясь, и уходит, прикрывая за собой дверь комнаты. Итадори вгрызается зубами в яблоко вместо чужой глотки и чувствует себя победителем.       Его уговаривают сходить к врачу два дня, два дня ебут мозги об ответственности за ребёнка. Мегуми улыбается миролюбиво, отчего хочется сломать ему нос, нельзя говорить о сраных врачах с такой довольной рожей. Друг счастлив, что Юджи отказался от аборта, и это бесит. Его настроение меняется со скоростью света, от "я счастлив, так что живите" до "мое настроение – полное дерьмо, поэтому я вынесу вам мозг". Но никто не против, все вокруг такие понимающие, что он прямо чувствует на зубах сахарную крошку. Как же бесит.       К врачу он приходит с Мегуми — тот отказался от одного дня учебы, чтобы сходить с ним, прямо ангел, а не друг. Сукуна отказался от похода, потому что ночью ему пришлось уехать. Ну и пусть катится. Мудак. Врач оказалась той же самой девушкой, к которой он ходил в первый раз, она счастливо улыбалась и спрашивала о том, с кем это ему так повезло. Повезло ему, как же. Юджи промолчал, что папаша этого самого ребенка свалил в неизвестном направлении и объявляться не желает.       Бета привычно помазала его живот холодным гелем и принялась за осмотр. Его вдруг почему-то затрясло, когда он увидел на экране эмбрион, еще мелкий, непонятный, но уверенно растущий. Мегуми держал за руку и счастливо улыбался, ревел и снова улыбался, как идиот. И он понял, что тоже ревёт, по-бабски так, едва всхлипывая. Это его ребенок. Господи-боже-блядский, это его ребенок. Он ревел еще долго, цепляясь за руку друга, как за последнее спасение, утирал слезы и снова ревел. Третья неделя, сказала Бета, улыбаясь ему. Третья неделя его новой жизни. Третья неделя тому, что живет в нем. Он пытается понять, что чувствует и понимает, что это простое сраное счастье, Омега внутри радостно визжит, чуть ли не кипятком ссытся от того же.       Врач советует меньше волноваться и есть больше кальция. Мел подойдет? Юджи ржет от своей же шутки в голове, а они думают, что это от эмоций. Так же ему говорят принимать витамины и питаться правильно, никакого алкоголя и сигарет, это может навредить плоду, и прочая хрень, которую ему выписывают под зорким взглядом друга. А ещё важно, чтобы соулмейт был рядом, от недостатка феромонов Альфы могут быть некоторые осложнения в виде головных болей или лёгкой тошноты. Эй, Сатору, тут о тебе говорят, вообще-то. Оба молчат, но кивают, типа, приняли к сведению. Ему назначают следующую дату обхода и отпускают.       Выходят из поликлиники они полностью уставшие, будто не на УЗИ сходили, а на войну. Фушигуро радостно лепечет о том, что надо сходить в аптеку и магазин, чтобы купить все необходимое для него и его ребенка, а Итадори просто в ступоре от всего происходящего. Ему дали первый снимок плода, который он аккуратно положил в свой бумажник, позже повесит его над своей кроватью, будет смотреть и давиться слезами радости вновь и вновь.       В магазине ему не дают даже продуктов выбрать, Мегуми делает все сам, будто он беспомощный инвалид. Сам несет покупки до дома, сам раскладывает все по местам. Сам, блять, молодец, но можно он что-нибудь сделает уже сегодня? Юджи бесится, выговаривает это все другу, который дает ему право выбрать, что он будет есть на ужин. А, да? Правда можно? А то он думал, что теперь вся его жизнь будет расписана поминутно чужими хотелками. А тут ему дают выбрать, что пожрать, очень великодушно, Мегуми, спасибо. — Кстати, тут Нобара звонила, хотела узнать, почему меня не было сегодня на парах. — Как бы невзначай говорит Фушигуро, нарезая овощи. Ему дали венчик, чтобы размешать тесто для будущих блинов, Итадори отвоевал с боем хотя бы это, и на том спасибо. — Она ведь до сих пор не знает.       Так, он, кажется, понял, к чему клонит друг. Мегуми живет у них с тех пор, как зашёл сюда впервые с Рёменом, да, был скандал, но Сукуна отстоял свое решение. Дело чуть до драки не дошло, но все разошлись мирно, когда Итадори пообещали, что он не услышит ни единого стона из соседней комнаты, на том и порешили. Трахаться они ездили в съёмную квартиру брата, а тут следили за ним. Мегуми все это время молчал о том, что живет с ними, нагло врал подруге в глаза, мысленно умирая каждый раз, когда видел ее печальное лицо. И сейчас он хочет рассказать. Нобаре. Которая ворвётся в их квартиру и устроит балаган с первой же секунды. Он не удивится даже, если она тоже пропишется здесь жить, хотя уже давно живет с Маки. О, она и ее сюда притащит, чтобы радостно отметить его беременность. Они все вместе поплачут от счастья, а он удавится, потому что такой радости ему не упало, уж извините. — Ты хоть представляешь, как это будет звучать? — Юджи откладывает венчик от греха подальше, потому что у него появилось острое желание запустить им в голову Фушигуро, чтобы таких идей больше не возникало. — Ой, Нобара, слушай, тут такое дело. У тебя друг залетел от насильника, чуть не сдох от безысходности, а ты даже не знаешь. — Кривляется он, пародируя друга. Мегуми хмурится, принимая всю желчь, что льётся из Итадори. — А что ты предлагаешь? — Шипит парень, тоже откладывая нож в сторону — какие все нервные, только поглядите. — Родить и прийти к ней с ребёнком на руках? Ой, Нобара, слушай, тут такое дело. Я залетел от насильника и родил, а ты даже не знаешь. — Передразнивает он едко Итадори в ответ, отчего тот бесится. Что ж, один-один, подъеб засчитан. Юджи устало вздыхает, понимая, что они зашли в тупик.       Рассказать ей рано или поздно — лучше поздно — пришлось бы. Потому что она не заслуживает такого отношения, но неизвестно, как отреагирует. Скорее всего, тоже будет носиться с ним, оберегая от ненужного воздействия извне, чем-то похоже на жалость, но уже на новом уровне. Отлично все складывается, просто замечательно. — Тогда позовем в гости, для начала. — Он продолжает мешать тесто, но уже более остервенело, пытаясь показать, что он все еще против. Мегуми кивает сам себе и продолжает нарезать овощи.       Сукуна приходит к девяти, почему-то злой как черт и дико уставший. Переговоры, на которые он ходил, видимо, прошли совсем херово. Фушигуро еще не знает, куда тот ходит, не показывая, что опечален. Юджи бы рассказал, но Сукуна просил подождать с этим. Кругом один обман, все лгут друг другу, конечно, это исключительно из соображений сохранения чужих нервных клеток, но кто сказал, что ложь не ранит? Брат расскажет, но позже, когда вся канитель уляжется. Рёмен идет к себе в комнату и громко хлопает дверью, показывая, что его лучше сейчас не трогать. Мегуми лишь вздыхает, но молчит, так, ладно, пора брать все в свои руки. Он откладывает свою работу и идет в чужую комнату, Сукуна нервно ходит, что-то шипя себе под нос. — Так понимаю, тебе не захотели выдавать координаты всех мудаков, которые посмели перейти тебе дорогу. — Он опирается о дверь спиной, на всякий случай. — По шкале от одного до десяти, насколько все херово, и что за этим последует?       Брат останавливается и смотрит пристально, будто над ним издеваются. А вот не до этого совершенно, его чуть не убили однажды, и они опять нарываются. Недоброжелатели поцарапали ножиком бампер машины Урауме, пригрозили, что найдут его, и от этого становится страшно жить. Что, если найдут? Что будет тогда? Рёмен рвал и метал, пытаясь отыскать того ублюдка, но тот хорошо скрывался до вчерашнего дня. Ему позвонили, сказали, что вышли на след, поэтому он сорвался и уехал в срочном порядке и так не появлялся до этого момента. Фушигуро был в панике, Юджи, если честно, тоже, и вот он вернулся весь на взводе, что говорило само за себя — ничего. — Гребаная восьмёрка. — Рычит он и пинает кофту под ногами. Не десятка, уже лучше. — Не знаю, он не раскололся. Его пока продолжают допрашивать, но если не будет ничего полезного, то его ждет участь всех предыдущих.       Он однажды слышал что-то такое во время их телефонного разговора. От некоторых он избавился, но это не значит, что преследование прекратится. Он начинает нервничать сильнее, но его обнимают. — Урауме сказала, что берет это на себя. — Шепчет Сукуна, поглаживая его спину. — Она поможет, я ей доверяю.       Итадори вздыхает и расслабляется, когда понимает, что готов доверить свою жизнь и жизнь его брата в ее руки. — Что там с УЗИ? — Итадори достаёт снимок из кармана джинсов и протягивает его брату, и тот берет аккуратно, словно уже ребенка держит, смотрит внимательно, вглядываясь в черты. Юджи ржет над ним, ведь это еще бесформенное нечто, а тот неожиданно подходит ближе и гладит его плоский живот. — Какой срок? — Третья неделя. — Он почему-то шепчет, а потом опять начинает реветь, потому что до невозможного счастлив, несмотря на все дерьмо вокруг. — Врач сказала, что ребенок вырастет очень здоровым. — Надеюсь на это, так что иди жрать кашу, паршивец. — Усмехается брат и толкает его в сторону двери. Итадори упирается недолго, тянет Рёмена с собой следом, говоря, что Мегуми там тоже на взводе, вообще-то, и дико соскучился. Он даже готов потерпеть их телячьи нежности — исключительно ради сохранения мира во всем мире.       На кухне Фушигуро жарит блины, попутно мешая что-то в кастрюле, а потом летит обниматься, вешаясь тому на шею и целуя. Юджи закатывает глаза и отворачивается к окну, потому что оно ему куда интереснее. За поздним ужином они звонят Кугисаки, извиняются за долгое игнорирование и хором говорят о случившемся. Нобара долго молчит, а потом ревёт, всхлипывает и обещает, что завтра же приедет к ним, долго ноет о том, что ей очень жаль. На слезу пробивает даже его, Юджи, поэтому он утирает рукой мокрые дорожки, которые появились против его воли, и говорит, что убьет ее, если она притащит с собой Маки. Подруга смеётся сквозь слезы и прощается. Становится как-то тихо, разговор за столом себя исчерпал, поэтому они закругляются. Рёмен вновь пихает ему таблетки, которые они сегодня купили, и под строгим присмотром он их выпивает.       Ночью ему снится кошмар. Впервые за эти две недели. Впервые такой яркий, словно и не сон вовсе. Итадори бежит куда-то в полной тьме, хоть глаз выколи, но вдруг ноги начинают тонуть в чем-то чёрном, вязком, он, кажется, кричит, но никого рядом нет. Задыхается в панике, пытаясь выбраться, но вязнет лишь сильнее. И раздаётся смех, такой звонкий, что он начинает глохнуть и даже собственного крика не слышит. А потом его вытягивают чьи-то руки, он хватается за них, держит так крепко, словно боится, что его отпустят, и он утонет. — Юджи. — Голос Сукуны заставляет его проснуться. Он открывает глаза и видит перед собой лишь крепкое плечо брата, который обнимает его. Досада от собственной слабости и никчёмности подкатывает к горлу, и он давится слезами. — Отпусти. — Шепчет и пытается вырваться, но Рёмен держит крепко, не отпускает. — Я в порядке, отпусти. — Нихера ты не в порядке. — Рычит он и отстраняет его от себя, чтобы взглянуть в глаза. — Тебе к психологу надо. — Злость на все вокруг дает о себе знать слишком остро. Он щурится и смотрит с вызовом. — Нахуй мозгоправов. — Он тоже рычит, шипит гадюкой, отцепляя от себя чужие руки, и отползает на кровати как можно дальше, чтобы больше не трогали. Ему мерзко, противно, вновь тянет блевать, но он стойко держится, продолжая опасливо смотреть на брата. — Они мне не нужны, мне никто не нужен.       Рёмен вздыхает и встаёт, дает понять, что его больше не потревожат. Тихим шагом идет к двери и возле нее оборачивается, и смотрит так пронзительно, что внутренности Итадори переворачивает и сжимает от неясного страха. Его видят насквозь, видят каждую чертову эмоцию, знают наизусть каждую привычку. Это раздражает и пугает, потому что для Сукуны он как открытая книга. Юджи отворачивается, чтобы не давать себя разглядывать, кутается в одеяло по уши, зарывается носом и задерживает судорожные вздохи от подкатывающих слез. — Если тебе никто не нужен, то мы можем уйти. — Произносят тихо, но для Итадори эти слова прозвучали раскатом грома. Он вскидывается, смотрит так, будто у него на глазах убили человека. Он будет один среди своих мыслей и загонов. В голове всплывают картинки двухлетней давности, гд0е он один посреди кавардака, что устроил в квартире, на ладонях начинают саднить старые шрамы, которые до сих пор напоминают ему о том дне. Страх приходит неожиданно, но так быстро, что он сам не успевает понять, как начинает выть громко, протяжно, но к нему уже никто не подходит. Рёмен продолжает стоять у двери, наблюдая за чужими рыданиями. Юджи выпутывается из одеяла и тянет свои руки к нему, что-то говоря — из-за рыданий неясно. — Останься! — Кричит, продолжая тянуть руки, ползет по кровати ближе к нему и ревёт-ревёт-ревёт. — Прошу, не уходи, не бросай снова! Будь рядом со мной! Я ошибся!       Кровать заканчивается, и он падает на пол, знакомые горячие ладони подхватывают безвольное тело и кладут обратно на кровать. Он жмется ближе, цепляется за футболку и утыкается холодным носом в шею. Сукуна гладит спину, шепчет, что не оставит, ведь ему, придурку, нужна их помощь. Смеётся тихо, когда футболка пропитывается слезами, и говорит, что точно потребует вознаграждение за роль няньки. Итадори кивает и соглашается со всем, что ему толдычат, лишь бы не бросали, а то он подохнет от зыбкого одиночества в этом гадюшнике.       В сон он проваливается еще не скоро, но Рёмен сидит все это время с ним, пока сам не вырубается. Мегуми заходит в комнату бесшумно, накрывает их обоих одеялом и грустно улыбается. Им всем придется несладко.