Сигма

      Колледж совершенно не поменялся за время его отсутствия, он хмыкает и понимает, что у него трясутся руки. Ему просто страшно войти туда, где куча воспоминаний, от которых дрожь идет по телу и волосы встают дыбом. Но все это перекрывает одно единственное воспоминание, которое хочется забыть, выкинуть из головы нахер, чтобы не мучиться каждый раз, когда перед глазами всплывают образы. Входить в здание не хочется совершенно, он замирает перед дверью, осознавая, что чертовски напуган. Сейчас у всех идут лекции, так что никто не маячит перед глазами, что облегчает задачу. Привычные запахи бьют в нос, но он концентрируется на другом. Лимонами здесь не пахнет и за версту, это разочаровывает и дает некую передышку. Юджи здесь нет, даже отголоска. Абсолютное ничего. — Блять, это будет тяжело. — Шепчет себе под нос и дергает дверь на себя.       У Мегуми и Нобары уже второй год обучения, друзья давно окончили колледж, а он столько всего пропустил. Годжо усмехается и устремляется к стенду с расписанием. Они должны сейчас быть на экономике, что ж, он подождёт, осталось всего двадцать минут до звонка. Ожидание разъедает сознание, он топает ногой, не в силах остановить нервную дрожь. Что им сказать? Что скажут они сами? Будь у него шанс на прощение, он бы сделал все, что угодно, но вряд ли заручится поддержкой с их стороны. Он пропал на год с лишним, не отвечал на звонки, даже не напоминал о своём существовании, Мегуми точно свернет ему шею, а Кугисаки добавит сверху. Они будут полностью правы, потому что такому нет прощения, тут не изменить ничего, остается уповать на адекватность происходящего, хотя он и тут не уверен.       Звонок ставит точку невозврата. Тут нет выбора, кроме как поговорить, нужно лишь попытаться узнать побольше о Юджи — сейчас целью является именно это. Поток учеников раздражает, но он старается себя контролировать, сжимает зубы крепче, когда видит две знакомые макушки. Взгляд перехватывает Мегуми, который замирает тут же, хватая за руку растерянную Нобару. — Сатору? — Шипяще произносит он, стискивая руки в кулаки. Сатору замер тоже, не имея возможности даже вдохнуть, воздух выбило из легких моментально.       Звонкая пощёчина прилетает вполне ожидаемо и заслуженно, он принимает ее как должное, потому что это малая часть того, что он может получить. На глаза наворачиваются слезы злости на самого себя, на то, что он слишком жалок сейчас, на то, что не может исправить ничего. — Ты его сломал! Ты просто сволочь, я тебя ненавижу, слышишь? Чтоб ты сдох, ублюдок! — Кугисаки подхватывают тут же, Фушигуро прижимает ее к себе, не давая упасть на пол. Ноги ее совершенно не держат, но она не замечает, лишь сыпет проклятиями в его сторону, громко рыдая. — Это ты виноват, лишь ты и никто больше. Он же сломлен, он все потерял. Все. Ненавижу тебя. — Слова бьют даже больнее пощёчины, он смаргивает слезы отчаяния, понимая, что все просрал. Годжо переводит взгляд на Мегуми, и в груди все обрывается окончательно. Холодная сталь в синих глазах режет его душу на части, ломает то, что сломано уже давно, разрушает призрачную надежду на то, что он может с ними поговорить нормально. Его здесь не ждут, он здесь не нужен. Он лишний в их жизни. Ноги подгибаются и у него, его трясет так, что он теряется. — Проваливай обратно в свою Америку и больше не появляйся. Это меньшее, что ты можешь сделать для него и для всех нас. — Полный крах, он проебал абсолютно все. На его глазах разрушились мечты и надежды, ставя окончательный вердикт.       Не нужен.       Лишний.       Проваливай.       Это клеймо на всю жизнь. Клеймо, которое не сотрешь ничем, не исправишь никак. — Скажи мне лишь одно, прошу тебя. — Выходит так жалко, что он даже не удивляется. — Что с ним сейчас? Умоляю, скажи хотя бы, что с ним все хорошо. Для меня это важно. — Тебя больше не должна касаться его жизнь. — В глазах напротив мелькает что-то странное, болезненное настолько, что тянет блевать. Годжо, хватается за волосы, тянет в разные стороны и издаёт такой страшный вопль, отчего проняло даже Фушигуро.       Что может быть ужаснее, чем осознание собственной никчёмности и полного бессилия? Это так отвратительно, так ужасно. Слезы льются беспрерывным потоком, в груди больше нет тянущего чувства. Там полнейшая пустота, чёрная дыра и холод, возведённые в абсолют. Это моральная смерть. Он рассыпается на части осколками прошлого и ошибками, которые допустил. Нужно было быть рядом, нужно было помочь. Нужно-нужно-нужно. Столько слов не высказано, столько всего не сделано. Сатору поднимает пустой взгляд и понимает, что совершенно один посреди пустого коридора. В голове бьётся последняя фраза, брошенная Мегуми перед уходом. — Привет, лихо же тебя побили, а ты только приехал. И кто это такой радушный? — Секо не изменилась ни капли — все такая же курящая и отстраненная. Она даже не удивилась его неожиданному появлению, что не поражает уже. Девушка опирается о перила и достаёт сигарету, смотрит вперед, но взгляд ее совершенно пустой и отрешенный. — Нобара Кугисаки. — Годжо встаёт рядом, тоже достаёт пачку сигарет, нервным движением поджигая никотиновую дрянь, выходит не с первого раза — руки трясутся как у пропитого алкаша. Он матерится сквозь зубы, пока ему не подносят зажигалку, увесистую такую, железную, с личной гравировкой на боку. Сатору сам подарил ей на день рождения. Оставила, не выкинула за ненадобностью. Он дергает щекой и цыкает. Больно, блять, хотя он заслуживает и не такое. — А, тогда понятно. По какому поводу приехал? Надолго или проездом? — Вопрос, ответ на который ее совершенно не волнует, просто приличия ради. Многое изменилось, они сами поменялись не в лучшую сторону, конечно, повзрослели и стали куда циничнее. Он понимает, что все из-за него. Он ушел из стаи, бросил их справляться самим, вариться в этом котле в одиночку. Мудак. — Навсегда. — Почему бы и не ответить? Все равно это все уйдет в пустоту, потому что ответ был и не нужен. Ее не интересует вовсе, нахера он пришел, зачем вообще замутил эту сомнительную встречу бывших однокурсников. Раз уж ломать, то до конца. Почему нет? Жаль, Гето не хватает, было бы эпичнейшее шоу с элементами избиения младенцев, где младенцем выступает он. — Ого, а чего так? — Удивление, ровно как и интерес напускные. Она уже давно перестала чему-либо удивляться — матерая девушка, он всегда ее уважал. — Я думала, ты сбежал с концами. — Сбежал, только вот вернулся что-то. Не вынес гребаной разлуки, которая давила сильнее, чем все, что его окружало. Сейчас он пуст, так что это уже не имеет значения. Сдался, что ли?       Сдался. Зачем стучаться в двери, которые тебе не откроют? Вот и он не видит смысла. Звучит как-то слишком жалко, но куда уж без этого. Излюбленное пиздострадание, мать его. — Отец умер, весь бизнес перешёл мне, теперь я вправе решать, что буду делать. — Решала херов. Нарешался уже, а теперь сиди в куче дерьма, что сам развёл, и смотри, как твоя жизнь идет по пизде. Неужели выхода нет? Почему он вечно находит какой-то трешовый вход во все самые отвратительные ситуации, а выход хрен сыщешь? Разве нельзя хоть раз обойтись без этого? Что вообще с ним не так? Может, кредо такое, хер поймешь. — Хм, ясно. — На этом можно было бы закончить разговор, потому что говорить уже совершенно нечего, но они продолжают стоять и выкуривать одну сигарету за другой. Молчание затягивается, и Годжо понимает, что смертельно устал. Устал так сильно, что его уже не волнует ничего. Пусть хоть кирпич на башку свалится, он просто смирится с этим, может, хотя бы так он освободится. — Смотрю, ты пустился во все тяжкие.       Пустился с тех пор, как перестал что-либо чувствовать. Ванильно-то как, хоть сейчас пиши в цитатник, а еще до ужаса и тошноты клишированно, но что есть, то есть. Он хмыкает и делает еще один затяг, уже блевать от сигарет охота, но он все равно курит, проблюется хотя бы, а то ком в глотке стоит такой, что сдохнуть хочется. — А ты все так же куришь. — Поддержание светской беседы выходит кривовато, но он упорно растягивает время хрен пойми зачем. И чего только добивается? — У самого-то рыльце в пушку. — Да что там. Просто временное решение проблемы, которое решением-то уже не является, так, привычка. — Ты меня как нашел? Мегуми, небось, сказал? — Сказал. Еще неделю назад, когда он пришел в колледж для разговора, которого не вышло. Ладно хоть он вообще что-то смог разобрать сквозь всю эту пелену истерики, так бы лишился последней связи. Только вот вряд ли Секо вообще знает что-то о Юджи, но вдруг повезет. — Ага, не ожидал от тебя, если честно. — Не думал он, что подруга пойдет работать в кафе, в то время как сама мечтала пойти на судмедэксперта. Он мог бы ее устроить по блату, но ей это не упало, так что он оставит свои мысли при себе. — Как там Гето? — Ушел в полицию. Следаком заделался, расследует что-то. Его туда какой-то знакомый пропихнул. — Годжо молчит о том, что если бы не его пинок под зад, этот знакомый даже бы и не пошевелился. Хоть где-то он не подгадил. Рад он за друга. — Уже давно усердно работает, надо же как-то заслужить уважение от старших. Успел прикрыть подпольный аукцион по продаже Особых, представляешь? — Видел по новостям, было дело. — А еще взял под опеку двоих девчонок — Мимико и Нанако, забавные девки. — Гето когда-то давно говорил, что мечтает о детях. Сатору угарал тогда сильно, как такой распиздяй, как Гето, может вообще мечтать о детях. Может. Мечтает. Завел не своих, конечно, но завел же. Раньше бы он позавидовал, а сейчас что-то нихера уже не чувствует. Рад немного, но на этом все. — Ясно. — Последняя сигарета тлеет до фильтра, он выкидывает бычок в мусорку и замирает, потому что Иери продолжает: — Он когда узнал, что ты свалил, волосы на себе рвать начал, подключил к твоим поискам свой отдел. Да и я все морги и больницы обзвонила. — Болеть уже нечему, но болит же что-то, не все чувства он истратил, как оказалось, а жаль. Зачем завела эту беседу? Почему он все еще тут торчит и слушает это? Он ведь и так знает, что сделал. — Секо... — Ну зачем он вообще пришел сюда, знал ведь, что так будет. Девушка теряет весь свой пофигистичный вид тут же, маска отстранённости слетает, и она становится хрупкой. Поганое чувство ненависти к себе возвращается вновь, жрёт изнутри, мерзко шепчет о том, что он мудак. — Мы, блять, думали, что ты в своей квартире загнулся от одиночества, считали, что ты сдох где-то в подворотне. — Сдох бы, если бы не отец, который взял с собой, хотя он послал его еще тогда. Да он уже сдох, по факту, осталась лишь ненужная оболочка, которая тянет-то еле-еле. — Каждый тебя искал, мы даже твою квартиру взломали, чтобы убедиться, что твоего трупа там нет. Не нашли. — Видит блядский Бог, что он этого не хотел, но по-другому никак. Он сраный трус и знает это, но он бы не вынес тот мёртвый взгляд карих глаз, повесился бы точно. Сейчас уже ничего не исправить. Годжо не знает, каким было бы верное решение, он потерялся в своих мыслях и догадках, запутался окончательно, а выход найти не может. — Я виноват, понимаешь? Я не мог остаться, потому что... — А потом Гето сказал мне, что тогда произошло. — Внутри что-то надламывается с хрустом. Он во все глаза смотрит на Секо, понимая, что еще не конец. Не сломан он еще, потому что душа продолжает крошиться ему под ноги, обламываться, чтобы не оставить после себя ничего. — Я сначала не поверила, посчитала это гребаной шуткой, и я, блять, тогда подумать не могла, чем все это обернётся. А я ведь предупреждала тебя, глупо, наверное, было отпускать тебя тогда. — Горло сдавливает вновь. Его личный эшафот дожидался уже давно, чтобы под вердикт Святой инквизиции вынести смертный приговор. Это хуже, чем взгляд Мегуми, хуже, чем пощёчина от Нобары. Что еще подготовила ему судьба? Ломать уже нечего, тогда что с ним происходит? — Прекрати. — А знаешь, что потом произошло? Я такое даже в самых страшных снах не видела.       Не надо. Не говори ничего, заткнись, умоляю тебя. — Спустя три месяца, как ты свалил, я побывала в больнице — мать заболела. Я тогда до ночи просидела и собиралась уже уходить, но вокруг резко закопошились врачи, все вдруг начали вылетать из кабинетов. Как оказалось, к нам поступил тяжелораненый — пулевое ранение в живот. Я не обратила внимания, ну мало ли, такое бывает каждую неделю.       Годжо не хочет слышать эту историю. Внутри Альфа взбешенно ревёт диким зверем, вырывается, пустота заменяется щемящей болью в сердце. Он вспомнил, что ощущал, когда горел сраный ком, качающий кровь по венам. Боль была настолько сильной, что он думал, что сдохнет прямо на работе. Врачи сказали, что с сердцем все в порядке, а причину так и не выявили. Это было почти девять месяцев назад. Девять месяцев назад. Не может быть. Сатору хватается за рубашку, грудь жжёт с такой силой, отчего дыхание спирает. Он горит изнутри, заживо сгорает. Секо не замечает его метаний, смотрит стеклянным взглядом в пустоту и продолжает втаптывать в грязь, сует в лицо голые факты, вспарывает что-то внутри с хирургической точностью. — А потом на носилках притащили его. Это Юджи был ранен.       Замолчи. Это не правда, ты лжешь.       Он перестаёт дышать, его скручивает от спазмов. Гребаное сердце сбивается с ритма, херача на полную. — Я тогда не сразу поняла, что случилось, кругом была кровь, его брат что-то кричал. Операция длилась шестнадцать часов, нервы у всех были просто на пределе. Сукуна даже не отходил от двери операционной все это время. Потом прилетели Мегуми и Нобара, в панике начали спрашивать, что случилось. И то, что я услышала, меня повергло в глубочайший шок.       Заткнись, блять. Я не верю, ты все придумываешь.       Слезы боли наворачиваются на глаза, он перестал контролировать их. Голова идет кругом, мир вращается, все темнеет лишь сильнее. — В их дом кто-то пришел и подстрелил парня, а потом и себя убил.       Не может такого быть. Это все сказки. Юджи жив и здоров, с ним все хорошо. Хорошо же, да?       С ним все должно быть хорошо. Иначе он просто сдохнет от отчаяния. — Потом операция закончилась, вышел хирург и сказал, что парень останется жить, а вот его ребёнок — нет. Он был на четвертом месяце беременности, Сатору. Это был твой ребёнок. — Она всхлипывает, вытирая слезы рукавом. — Знаешь, я никогда в жизни не слышала, чтобы так кричали.       Нет, не может быть, Секо. Скажи, что это не так. Соври, скажи, что пошутила, прошу тебя. Умоляю.       Над головой сияет лезвие гильотины, которая готова сорваться в ту же секунду. В ушах шумит кровь, которую гоняет разбитое сердце, что вот-вот остановится. — Юджи был в полнейшем шоке, когда понял, что потерял ребёнка, а потом впал в депрессию. Его приходилось насильно усыплять, чтобы он не причинил себе боль и не напугал других пациентов своим криком. А потом он просыпался, осознавал реальность, и все повторялось снова. Он пролежал в больнице два месяца, столько же проходил программу по реабилитации и защите Омег, а потом, когда его выписали, просто исчез. Никто не знает, куда именно.       Приговор приведён в исполнение. Перед глазами вспыхивает образ и тут же меркнет. Сердце делает последний удар и перестаёт биться. Сознание покидает его мгновенно.